— Ленусик, ставь чайник! Мы уже проехали пост, через сорок минут будем у тебя! — Ира даже не говорила, а визжала от восторга. — Сюрпри-и-из!
Ультиматум радости
Я застыла. В одной руке у меня был надкушенный мандарин, в другой — пульт. На экране Женя Лукашин в сотый раз летел в Ленинград. В квартире пахло хвоей и тем особенным, звенящим спокойствием, которое бывает только раз в году.
— Ира? — я почувствовала, как вместо сладкой дольки проглотила ледяной ком.
— В смысле «будем»? Вы же собирались к свекрови?
— Ой, да ну её! У неё там тоска зеленая, давление опять, — отмахнулась золовка. Гудел мотор и вопили дети.
— Мы решили: чего киснуть? Завалимся к тебе! У тебя ж квартира большая, диван свободен. Салаты везем, с тебя только горячее. Всё, связь пропадает, целую!
Тишина.
Я посмотрела на экран смартфона. 31 декабря. 19:15.
Еще минуту назад я была самой счастливой женщиной в городе. Муж улетел в Сургут закрывать объект. Взрослые сыновья праздновали с друзьями. Впервые за двадцать лет я разрешила себе не строгать тазы оливье и не намывать полы до скрипа.
Мой план был идеален: бутерброды с икрой, игристое, старое кино и маска для лица. Я даже пижаму надела с начесом. Смешную. С оленями.
А теперь ко мне несся табор. Ира, её муж Валера — любитель громко шутить и хлопать по плечу, и двое их неуправляемых детей. Через сорок минут мой маленький рай превратится в зал ожидания.
Я представила, как Валера в грязных ботинках пройдет по светлому ламинату.
«Да ладно, Ленка, свои же!»
Как Ира раскритикует ёлку.
«Жиденькая какая-то, вот у нас искусственная — во!»
Как дети снесут со столика свечи.
Мне придется сейчас, сию минуту, срывать с себя пижаму. Лезть в морозилку. Доставать пельмени. Что-то жарить, парить, накрывать, улыбаться…
— Нет, — тихо произнесла я пустой комнате.
Это было новое слово. Непривычное. Раньше я бы уже металась по кухне, проклиная всё на свете, но доставая парадный сервиз. Потому что так принято. Потому что родня. Потому что «не выгонишь же».
Светомаскировка
Я подошла к окну. Во дворе падал мягкий снег, мигали гирлянды в окнах соседей. Там, за стеклом, люди спешили, суетились. А здесь, в моем мире, время текло медленно. И я не хотела отдавать это время.
Взгляд упал на трубку домофона у двери. Белая, аккуратная коробочка. Единственная нить, связывающая мою крепость с внешним миром.
Рука сама потянулась к проводу.
Щелк. Штекер выскочил из гнезда и повис.
Дышать стало трудно, будто воздуха не хватало. Что я делаю? Это же скандал.
«Ну и пусть», — решила я и выключила верхний свет в прихожей.
Прошла в гостиную. Выдернула вилку торшера из розетки. Погасила гирлянду на елке. Квартира погрузилась в темноту. Только уличные фонари чертили на полу косые желтые полосы.
Я задернула плотные шторы. Теперь с улицы мои окна выглядели черными провалами. Ни души. Хозяев нет. Уехали.
Телефон в кармане пижамы завибрировал. «Ира Золовка».
Я не ответила. Перевернула смартфон экраном вниз и положила на диван. Звук отключила еще днём, но вибрация казалась оглушительной.
Вззз. Вззз.
Они подъезжали.
Я взяла со столика бокал и на цыпочках вышла в прихожую. Села на пуфик в углу, поджав ноги в теплых носках.
Осада крепости
Через десять минут снизу донесся приглушенный писк.
Пи-и-ип. Пи-и-ип.
Тишина. Мой домофон молчал.
Снова серия гудков. Настойчивая, злая. Я представила, как Валера давит на кнопки, а Ира нетерпеливо пританцовывает на морозе.
«Может, она в ванной?» — наверняка думают они.
Телефон на диване в комнате снова зажужжал. На этот раз долго.
— Открывай! Свои! — вдруг гаркнуло в подъезде так близко, что я вздрогнула.
Кто-то из соседей выходил или заходил, и они просочились.
Тяжелые шаги на лестнице. Лифт у нас старый, его слышно, но они не стали ждать. Третий этаж. Топот, шарканье, детские голоса.
— Да дома она, свет горел, я с улицы видел! — голос Валеры звучал прямо за тонким металлом двери.
Ба-бах!
Кулак ударил в полотно. Не в звонок — звонок я предусмотрительно не трогала. Если звонок не работает — понятно, что, отключили изнутри. Если звонит и не открывают — значит, никого нет. Они сразу начали ломиться.
— Ленка! Открывай! Сюрприз приехал! — завопила Ира.
— Хватит прятаться, мы салаты привезли, испортятся же!
Я сползла с пуфика на пол, на мягкий коврик. Спиной прижалась к стене. Мне сорок пять лет. Я главный бухгалтер крупной фирмы. А сижу на полу в собственной квартире, в темноте, и боюсь пошевелиться.
— Мам, я в туалет хочу! — захныкал детский голос за дверью. Младший, Артем.
— Сейчас тетя Лена откроет, подожди, — буркнула Ира.
И снова удар. Бам. Бам.
— Лен, ну хорош! — Валера начал злиться.
— Мы же видели, машина у подъезда стоит!
Машина. Черт. Я забыла про машину. Она стояла прямо под окнами, очищенная от снега.
— Может, спит? — предположила Ира.
— Ага, в семь вечера тридцать первого числа. Спит она. С мужиком, поди, — хохотнул Валера.
— Ленка! Выходи, мы никому не скажем!
Смех. Грохот. Кто-то дернул ручку. Металл звякнул.
Мне стало не просто неприятно — обидно до слез. Это мой дом. Моя территория. Почему я должна оправдываться? Почему должна впускать людей, которых не звала?
Я потянула к себе телефон. Экран вспыхнул в темноте, ослепляя. Десять пропущенных от Иры. Пять сообщений в мессенджере.
«Ты где???»
«Мы под дверью!»
«Лен, это не смешно, у нас дети!»
«Ты что, обиделась?»
«Открывай!»
Я знала одно. Если сейчас поверну ключ — этот вечер будет уничтожен. Меня смешают с грязью за то, что заставила ждать. Валера напьется и будет учить жизни. Ира полезет в холодильник.
«Ну уж нет».
Пальцы не слушались, но я открыла сообщения.
СМС из бункера
Я смотрела на мигающий курсор. Нужно было написать что-то такое, что отрезало бы им путь назад. Но при этом выглядело правдоподобно. Пальцы едва попадали по буквам — то ли от холода, идущего от пола, то ли от нервного озноба.
«Ира, я не дома», — набрала я.
Стерла. Слишком просто. Начнут спрашивать: «А где? А когда будешь? Мы подождем в машине».
За дверью снова грохнули кулаком.
— Да хорош там тихариться! — голос Валеры стал злым.
— Слышь, Лен! Мы сейчас спасателей вызовем, скажем, что человеку плохо! Дверь вскроют, тебе же хуже будет!
Вот это был удар ниже пояса. Они могли. У этих людей хватило бы наглости поднять на уши спецслужбы ради того, чтобы поесть в тепле.
Нужно было действовать быстро.
Я глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь, и быстро напечатала:
«Ира, я уехала в санаторий «Сосны» еще в обед. Машина под окнами сломана, аккумулятор сдох, поэтому и оставила. Вы зачем приехали без звонка? Я же говорила, что меня не будет».
Нажала «Отправить».
Сердце пропустило удар. Это была ложь. Чистая, наглая ложь. Ни в какой санаторий я не собиралась. Но в эту секунду мне было всё равно.
За дверью наступила тишина. Видимо, у Иры пиликнул телефон.
Я представила, как она стоит на грязном кафеле подъезда. Щурится в экран. Читает. Как вытягивается её лицо.
— Че там? — глухо спросил Валера.
— Пишет, что в санатории, — растерянно, почти обиженно произнесла Ира.
— В «Соснах».
— В каких еще соснах? — рявкнул Валера.
— Она ж дома была, ты говорила!
— Ну я думала… Она ж всегда дома! — голос золовки сорвался на визг.
— А машина?
— Пишет, сломана. Аккумулятор сел.
За дверью повисла пауза. Я даже дышать перестала, прижав руку ко рту. Вдруг не поверят? Вдруг сейчас начнут проверять?
— Вот коза! — с чувством сказал Валера.
— Могла бы предупредить! Мы перлись двести верст!
— А ты звонил ей? — огрызнулась Ира.
— «Сюрприз, сюрприз»… Вот тебе и сюрприз! И куда мы теперь? К матери? Она ж спит уже.
— К матери, куда еще, — сплюнул Валера.
— Не на трассе же ночевать. Поехали, пока дети совсем не устали. Тут ехать пятнадцать минут.
Послышался звук удара — видимо, кто-то с досады пнул мою дверь ногой.
— Ну, Ленка… — прошипела Ира так громко, словно знала, что я сижу в метре от неё.
— Спасибо за праздник. Век не забуду.
Шарканье ног. Гулкий топот по ступеням вниз.
— Пап, я есть хочу! — захныкал ребенок уже где-то на пролет ниже.
— У бабки поешь! — рявкнул отец.
Хлопнула тяжелая подъездная дверь.
Тихая победа
Я сидела в темноте еще минут пять. Не шевелилась. Ждала подвоха. Вдруг вернутся? Вдруг это проверка?
Но потом с улицы донесся рев мотора. Я осторожно, по-пластунски, подползла к окну и чуть-чуть отодвинула штору.
Знакомый серый внедорожник Валеры выпустил облако сизого дыма. Медленно вырулил со двора. Красные габаритные огни мигнули на прощание и скрылись за поворотом.
Они уехали.
До дома свекрови ехать всего ничего. Там тепло, там есть еда. Там их, всегда, любят. Никто не замерзнет. Никто не пострадает.
Я сползла на пол под подоконником и вдруг рассмеялась. Тихо, нервно, закрывая лицо руками.
Это была победа. Маленькая, стыдная, но победа.
Я встала. Ноги затекли. Прошла в гостиную. Включила гирлянду. Разноцветные огоньки снова заплясали по стенам, отражаясь в темном стекле выключенного телевизора.
Телефон снова пискнул. Сообщение от Иры:
«Мы к матери поехали. Могла бы и сказать заранее. Свинство с твоей стороны. С Новым годом».
Я не ответила. Просто удалила сообщение.
В животе заурчало. Страх отступил, и на его место пришел голод.
Я пошла на кухню. Открыла холодильник. Бутерброды с икрой ждали меня. Игристое еще не выдохлось.
Налила себе полный бокал. Пузырьки весело побежали вверх.
В этот момент я поняла одну важную вещь. Всю жизнь я боялась быть «плохой». Боялась обидеть, отказать, не угодить. Боялась, что обо мне скажут: черствая, эгоистка, нелюдимая.
А сегодня я стала именно такой. Черствой эгоисткой, которая не пустила родню.
И знаете что? Мир не рухнул. Небеса не разверзлись.
Только в квартире стало так тихо и хорошо, что хотелось пить эту тишину глотками.
Я пригубила. Напиток показался мне самым вкусным в жизни. Вкус моего личного пространства, которое я впервые сумела защитить. Пусть даже ложью.
За окном кто-то запустил фейерверк. Я посмотрела на часы. 20:30. Впереди была целая ночь. Моя ночь. Без чужих салатов, без нетрезвых разговоров, без необходимости быть удобной.
Я включила «Иронию судьбы» с того момента, где Женя Лукашин как раз пытался объяснить Наде, что он не хотел никого обидеть.
— А я хотела, — прошептала я экрану и откусила бутерброд.
— И ни капли не жалею.
