— Совсем мозги набекрень у тебя съехали, да?! Молчала бы уж!
Это было первое, что Оля услышала, когда вошла на кухню. Свекровь стояла у плиты — Клавдия Петровна, пятидесяти восьми лет, с руками, красными от постоянной уборки, и с таким выражением лица, будто она только что обнаружила в холодильнике что-то совершенно неприемлемое. Собственно, именно обнаружила — купленный Олей йогурт без жира, который, по мнению Клавдии Петровны, «едят только те, кто не работает и выпендривается».
Оля поставила на стол пакеты с продуктами — восемь килограммов, с рынка, ехала на двух автобусах — и молча начала раскладывать всё по полкам. Она знала: если сейчас ответить, станет хуже. Если промолчать — тоже станет хуже. Просто по-другому.
— Ты слышишь меня вообще? — Клавдия Петровна развернулась всем корпусом. — Я спрашиваю!
— Слышу, — сказала Оля спокойно. Слишком спокойно, наверное. Это всегда злило свекровь сильнее, чем слёзы.
Они жили в этой квартире уже четыре года. Оля, её муж Павел и двое детей — шестилетняя Дашка и девятилетний Мишка. Квартира была трёхкомнатная, на седьмом этаже панельного дома в Выхино, и принадлежала Клавдии Петровне. Это обстоятельство свекровь никогда не забывала упомянуть — особенно в те моменты, когда разговор заходил о деньгах, о ремонте или о том, почему в коридоре стоят детские велосипеды.
Павел работал на стройке — прорабом, хорошо зарабатывал, но почти всё уходило «в общий котёл». Котёл, разумеется, находился у Клавдии Петровны. Это тоже было «так принято» и «всегда так было».
Оля работала бухгалтером в небольшой транспортной компании. Вставала в шесть, возила Мишку в школу, Дашку к соседке — та смотрела за ребёнком до обеда, — потом ехала на работу, потом обратно, потом готовила, потом делала с Мишкой уроки, потом укладывала Дашку. Павел приходил в девять вечера и сразу садился смотреть телевизор. Это тоже было «так принято».
Сегодня всё началось из-за пустяка. Оля сказала за ужином, что было бы неплохо отдать детям отдельную комнату — не ту, где сейчас спит свекровь, конечно, просто переставить мебель в зале, сделать угол для Мишки, где он мог бы делать уроки без телевизора.
Клавдия Петровна отложила вилку.
Павел уставился в тарелку.
Дашка невозмутимо жевала макароны.
— Это моя квартира, — сказала свекровь тихо. Вот это «тихо» всегда было страшнее крика. — Я здесь решаю, где что стоит.
— Я понимаю, — ответила Оля. — Просто Мише нужно место для учёбы. Учительница уже второй раз написала, что он не успевает, потому что дома шумно.
— Учительница пусть учит, а не жалуется.
— Клавдия Петровна, я просто предлагаю…
— Ты что, умнее всех стала, учить нас вздумала? — напряглась свекровь. — К утру чтобы ты и твои дети съехали отсюда навсегда!
Оля вышла из кухни. Не хлопнула дверью — просто вышла, плотно прикрыла за собой и прошла в комнату, где Мишка сидел над учебником по математике с видом человека, который примирился с судьбой.
— Мам, что там? — спросил он, не поднимая головы.
— Ничего. Решай задачу.
Она села на край кровати и достала телефон. Руки не дрожали — это было странно, потому что внутри всё горело. Четыре года. Четыре года она входила в эту кухню с ощущением, что заходит на чужую территорию. Четыре года она готовила в чужих кастрюлях, спала в чужой комнате, слушала, как свекровь рассказывает соседке по телефону, что «невестка ничего по дому не делает».
Павел появился в дверях через двадцать минут. Он был высокий, плечистый, с усталым лицом человека, который давно привык быть между двух огней и выбирает третий вариант — не замечать.
— Ну ты зря так, — сказал он.
— Что именно — зря?
— Ну… про комнату. Мама нервничает.
Оля посмотрела на него. Долго. Он выдержал секунды три, потом нашёл что-то интересное на потолке.
— Павел, — сказала она, — она выгнала меня с детьми.
— Она так не имела в виду.
— Она именно так имела в виду.
Он помолчал. Потом сказал то, что говорил всегда в таких ситуациях:
— Давай не будем раздувать.
Оля встала, взяла с полки зарядник и пошла в ванную. Закрылась. Включила воду. Села на край ванны и просто посидела несколько минут — в тишине, которая бывает только в ванной комнате, когда шумит вода и можно сделать вид, что тебя нет.
Потом она написала сообщение. Не подруге. Сестре — Юле, которая жила на другом конце Москвы, в Строгино, снимала двушку и давно уже говорила: «Приезжай, если что».
«Юль, мне нужно поговорить. Ты завтра свободна?»
Ответ пришёл через минуту: «Я всегда свободна для тебя. Что случилось?»
«Потом расскажу», — написала Оля и убрала телефон.
Когда она вышла из ванной, в коридоре было темно. Мишка уже спал. Дашка сопела в своём углу, обнимая плюшевого кота, которого звала Антошкой. Из кухни доносился тихий звук телевизора — Клавдия Петровна смотрела какое-то ночное шоу и делала вид, что ничего не произошло.
Это был её коронный приём: сказать что-то страшное, а потом вести себя так, будто этого не было. Оля знала этот приём наизусть. Знала, что утром свекровь выйдет на кухню, включит чайник и заговорит о ценах на картошку — спокойно, как ни в чём не бывало. И Павел тоже будет делать вид. И всё «устаканится». До следующего раза.
Но что-то сегодня было иначе.
Оля легла, закрыла глаза и уставилась в темноту. В голове крутилось не «к утру чтобы съехала», а другое — то, что она давно знала, но не давала себе додумать до конца. Они снимали квартиру вместе с Павлом ещё до свадьбы. Небольшую, в Люблино, дорогую, неудобную — но свою. Потом Клавдия Петровна «предложила» переехать к ней «пока дети маленькие, чтобы помогать». И Павел согласился сразу, не спросив Олю.
Она переехала. Думала — временно.
Четыре года — это уже не временно.
Завтра она поедет к Юле. Не плакаться — просто поговорить. Потому что в голове уже что-то щёлкнуло, тихо и отчётливо, как замок.
И Оля пока не понимала — этот замок закрылся или открылся.
Утро началось с запаха кофе и обманчивого спокойствия.
Клавдия Петровна действительно вышла на кухню как ни в чём не бывало — в халате в мелкий цветочек, с волосами, закрученными на бигуди, и с таким видом, будто вчерашний разговор ей приснился. Поставила чайник. Достала из хлебницы батон. Порезала — аккуратно, ровными ломтями, как всегда.
— Мишка, ты сегодня во сколько в школу? — спросила она внука обычным голосом, когда тот появился на кухне с рюкзаком.
— В восемь, — буркнул Мишка, не глядя на неё.
Он был умный мальчик. Всё слышал.
Оля собирала детей молча. Дашке заплела косичку, нашла Мишке физкультурную форму, которая куда-то завалилась под кровать, налила обоим чай. Павел ушёл раньше всех — в шесть тридцать, чмокнул Олю в щёку на автопилоте и исчез за дверью. Он работал на объекте в Коммунарке, возвращался затемно.
— Я сегодня задержусь, — сказал он перед уходом.
Оля кивнула. Она уже знала, что он скажет это именно сегодня.
К половине девятого она отвела Мишку в школу, оставила Дашку соседке Римме Васильевне — пожилой женщине с первого этажа, которая смотрела за девочкой за небольшую плату и кормила её гречкой с маслом. Потом вернулась домой, переоделась для работы, собрала сумку.
Клавдия Петровна сидела в зале и смотрела утреннее ток-шоу. Звук был убавлен, но Оля всё равно слышала: там кто-то кричал на кого-то за длинным столом. Обычная программа.
— Я ухожу, — сказала Оля в сторону зала.
— Иди, — ответила свекровь, не оборачиваясь.
Всё было как всегда. Почти.
День на работе прошёл как в тумане. Оля сидела над квартальными отчётами, смотрела в экран и думала совсем о другом. В обед написала сестре, договорились встретиться вечером — Юля должна была подъехать на машине к школе, забрать Мишку вместе с Олей, потом заехать за Дашкой. Просто поговорить, как планировали.
В три часа дня телефон завибрировал. Номер был незнакомый.
— Алло?
— Это Римма Васильевна. Я по поводу Дашеньки.
Оля выпрямилась.
— Что случилось?
— Да ничего страшного, девочка в порядке. Но тут такое дело… — соседка помолчала, будто не знала, как сформулировать. — Мне сегодня Клавдия Петровна позвонила. Попросила, чтобы вы Дашу у меня пока оставили. Сказала, что вы в курсе.
— Что?
— Ну, она сказала — Оля знает, пусть Даша побудет у вас до вечера. Я подумала, раз вы сами не позвонили, уточню…
— Римма Васильевна, я не в курсе. Я сейчас приеду.
Она встала, надела пальто прямо поверх рабочей блузки, схватила сумку. Коллега Люда подняла голову:
— Ты куда?
— Мне надо.
Метро до Выхино — двадцать две минуты. Оля стояла в вагоне и смотрела в тёмное стекло. Что-то происходило. Что-то, у чего пока не было названия, но уже было ощущение — холодное и очень конкретное.
Она позвонила Павлу. Недоступен. Объект, бетон, плохая связь — обычное дело.
Домой она пришла в четыре с небольшим.
Ключ не вошёл в замок.
Оля попробовала ещё раз. Потом ещё. Повернула так, потом этак — ключ входил, но не цеплял, скользил вхолостую. Как будто… замок другой.
Она позвонила в дверь.
Тишина.
Ещё раз.
За дверью было движение — еле слышное, но было. Потом голос свекрови, очень спокойный:
— Кто там?
— Клавдия Петровна, это я. Откройте.
Пауза.
— Я уже открыла тебе вчера. Вперёд — на все четыре стороны.
Оля опустила руку с ключами. Медленно. Как во сне.
— Вы сменили замок.
— Моя квартира, что хочу — то и делаю. Я тебе вчера сказала: к утру. Ты не послушалась. Я сама разобралась.
— Там мои вещи. Вещи детей.
— Вещи в пакетах, в кладовке. Заберёшь.
— Клавдия Петровна… — Оля прислонилась лбом к двери. Дерево было холодное. — Вы понимаете, что я сейчас скажу Павлу?
— Скажи. Он мой сын. Он на моей стороне.
Дверь так и не открылась.
Оля спустилась на первый этаж. Там, в маленьком закутке возле почтовых ящиков, было одно пластиковое кресло — кто-то притащил его с улицы, оно стояло здесь вечно. Она села. Достала телефон.
Руки всё-таки задрожали — вот теперь, когда уже незачем было держаться.
Позвонила Юле.
— Юль, она сменила замок.
Сестра не охнула, не заахала. Просто спросила ровно:
— Дети где?
— Дашка у Риммы Васильевны. Мишка ещё в школе, до пяти.
— Я выезжаю. Не двигайся.
— Юль, у меня нет вещей. Вообще ничего.
— Я выезжаю, — повторила сестра. — Всё остальное потом.
Оля убрала телефон и уставилась на почтовые ящики. Семнадцать ящиков, некоторые с табличками, некоторые без. Ящик квартиры Клавдии Петровны был с маленьким замочком — она всегда его закрывала, хотя приходили туда только рекламные листовки и квитанции. Такая была привычка. Контроль над всем — даже над бумажками.
Оля просидела там сорок минут.
Потом пошла к Римме Васильевне — забрать Дашку. Девочка сидела на диване у соседки и смотрела мультики, рядом лежал Антошка — плюшевый кот.
— Клавдия позвонила, попросила собрать детские пакеты, — тихо сказала соседка, пока Дашка натягивала сапожки. — Я не знала, что так выйдет. Если что — вы можете здесь пока побыть.
— Спасибо, Римма Васильевна. Мы справимся, — сказала Оля. И осеклась — это же было именно то слово, которое она терпеть не могла в себе. «Справимся». Как будто это просто задача со звёздочкой, а не жизнь.
Юля приехала в пять пятнадцать — на своей старенькой «Skoda», которую называла «моя консервная банка». Вышла, обняла Олю крепко и без слов. Потом присела перед Дашкой:
— Привет, Дашуль. Помнишь меня?
— Ты тётя Юля, — сказала Дашка. — У тебя дома есть кот.
— Есть. Его зовут Фидель. Он тебя ждёт.
Мишку забрали из школы в пять тридцать. Он вышел с рюкзаком, увидел тётю Юлю, увидел мамино лицо — и всё понял без слов. Сел на заднее сиденье, обнял сестру за плечи. Девятилетний мужчина.
Когда машина тронулась, Оля позвонила Павлу снова.
На этот раз он взял трубку.
— Твоя мать сменила замок, — сказала Оля. — Я с детьми еду к Юле.
Долгая пауза. Потом:
— Я не знал.
— Я понимаю.
— Оль, она… она иногда перегибает. Я поговорю.
— Поговори, — сказала Оля и отключилась.
Она смотрела в окно, как мелькают огни вечерней Москвы — рекламные вывески, фонари, витрины магазинов. Жизнь снаружи шла своим ходом, абсолютно равнодушная к тому, что происходило в этой маленькой машине.
В голове было странно пусто. Не плохо — просто пусто. Как комната, из которой вынесли мебель.
— Ты в порядке? — тихо спросила Юля, не отрывая взгляда от дороги.
— Не знаю, — честно ответила Оля. — Но, кажется, это важно.
Юля кивнула и больше ничего не спросила. Она всегда умела молчать правильно.
Дашка засыпала на заднем сиденье, прижавшись к Мишке. Антошка лежал у неё на коленях. За окном Москва перетекала из одного района в другой — из Выхино в Текстильщики, из Текстильщиков дальше, на запад, туда, где у Юли был её маленький, чужой, но сейчас — единственный возможный берег.
Телефон завибрировал. Сообщение от Павла:
«Я приеду к тебе завтра. Нам надо поговорить».
Оля убрала телефон в карман. Поговорим. Обязательно поговорим — только теперь будет совсем другой разговор, не тот, что был все эти четыре года.
Квартира у Юли была небольшая — две комнаты, кот Фидель на подоконнике и вечный лёгкий беспорядок человека, который живёт один и ни перед кем не отчитывается. Дашка сразу полезла к коту. Мишка молча разулся и сел на диван с телефоном — делал вид, что всё нормально. Умел.
Ночью, когда дети уснули, Оля и Юля сидели на кухне и говорили до двух. Не о том, что делать — о том, как вообще так вышло. Четыре года. Как будто кто-то выкрутил воду на минимум, и она не замечала, как медленно засыхает.
— Ты давно знала, что так будет, — сказала Юля. Не с упрёком — просто констатировала.
— Знала, — согласилась Оля. — Просто думала — ради детей, ради стабильности…
— Стабильность — это не когда терпишь. Это когда не надо.
Оля посмотрела на сестру. Юля была младше на три года, работала логопедом в детском саду, получала немного, зато спала спокойно. Раньше Оля думала, что это — простая жизнь. Теперь думала — правильная.
Павел приехал на следующий день, в субботу, около полудня. Позвонил снизу, Оля спустилась — не хотела этот разговор при детях.
Они стояли у подъезда. Павел выглядел так, будто не спал — мешки под глазами, куртка застёгнута криво.
— Она не права, — сказал он сразу. — Я ей сказал.
— И?
— Она говорит, что квартира её и она имеет право.
— Имеет, — согласилась Оля. — Юридически — да. Она права.
Павел удивлённо поднял глаза.
— Но мы с детьми туда не вернёмся, — добавила Оля ровно. — Я уже смотрела варианты аренды. В Люблино есть двушка — нормальная, не дорогая. Можем потянуть, если ты будешь платить половину.
— Оль…
— Паш, я не скандалю. Я просто объясняю, как будет.
Он молчал долго. Смотрел куда-то в сторону, на детскую площадку, где какой-то малыш упорно карабкался на горку и съезжал, и снова карабкался.
— Мама одна, — сказал он наконец. — Она не молодая. Она привыкла…
— Я знаю, — перебила Оля. — Ты остаёшься с ней. Я вижу. Я не держу.
Он посмотрел на неё — и она увидела в его глазах что-то такое, что было похоже на облегчение. Вот это было по-настоящему больно. Не злость, не предательство — просто облегчение. Он не хотел выбирать и боялся, что придётся. А оказалось — не придётся. Оля выбрала за него.
— Дети? — спросил он тихо.
— Дети будут видеть тебя. Когда захочешь — приезжай. Мишка в тебе нуждается, ты понимаешь?
Он кивнул. Шмыгнул носом.
— Я буду платить, — сказал он. — На детей. Нормально буду платить.
— Хорошо.
Они постояли ещё немного — двое людей, которые когда-то любили друг друга, а потом как-то незаметно превратились в соседей по чужой квартире. Потом Павел уехал. Оля посмотрела вслед его машине и подумала, что не чувствует того, чего ожидала. Ни разрыва, ни пустоты. Скорее — как вытащить занозу, которая так давно сидит, что уже забыл, как без неё.
Двушку в Люблино они сняли через две недели. Небольшую, на четвёртом этаже, с видом на тихий двор. Оля купила Мишке нормальный стол для занятий — белый, с полочками, — и поставила его у окна. Мишка пришёл из школы, увидел и ничего не сказал. Просто сел. Достал учебник. Это было лучше любых слов.
Дашка обживала новое пространство по-своему — расставляла Антошку в разных углах квартиры, проверяла акустику. В маленьком коридоре, по её мнению, было «красивое эхо».
Жизнь налаживалась — тихо, без фанфар, по одному маленькому шагу.
А потом случилось то, чего Оля не планировала и не ждала.
В марте ей позвонила Люда с работы — та самая коллега, которая видела, как Оля убегала с работы в тот день.
— Оль, тут такое дело… У нас Жанна Борисовна уходит. Главный бухгалтер. Руководство спрашивает — ты не хочешь попробовать на её место?
Оля помолчала секунду.
— Хочу, — сказала она.
Она получила эту должность. Без протекции, без чьей-то помощи — просто потому что работала там пять лет и знала всё от первой до последней цифры. Зарплата выросла почти вдвое. Это не решало всех вопросов, но впервые за долгое время она платила за квартиру и не пересчитывала остаток до зарплаты.
Клавдия Петровна, между тем, получила именно то, о чём, видимо, мечтала — сына рядом, полный контроль и тишину в квартире. Поначалу она, судя по всему, была довольна. Павел рассказывал детям при встречах — коротко, без подробностей, — что всё нормально.
Но через месяц Мишка вернулся от отца и сказал за ужином:
— Пап говорит, что баба Клава теперь его пилит за то, что он поздно приходит.
Оля промолчала.
Ещё через месяц Павел позвонил сам — не по поводу детей.
— Она записала квартиру на племянника, — сказал он. Голос был странный. Плоский. — Я случайно узнал. Она давно уже оформила, ещё год назад, оказывается.
— Павел…
— Нет, я просто говорю. Ты не обязана реагировать.
Оля и не реагировала. Что тут скажешь? Клавдия Петровна всегда знала, что делает. Квартира была её главным аргументом — во всех разговорах, во всех конфликтах. И она распорядилась ею по-своему, в обход сына, которому всю жизнь говорила «ты моя опора». Опора стояла рядом, а квартира ушла племяннику — тихо, по бумагам, без объявлений.
Павел остался с матерью. В чужой, по сути, квартире, в которой прожил сорок лет.
Это было невесело. Оля не злорадствовала — просто констатировала про себя, что у каждого выбора есть последствия. Он выбрал остаться. Она это приняла. Жизнь продолжалась.
В мае Мишка получил пятёрку по математике — первую за год. Принёс домой контрольную, положил на стол перед Олей и сделал вид, что это обычное дело.
— Нормально, — сказал он. — Просто стол удобный.
Оля улыбнулась и ничего не сказала. Некоторые вещи не нужно комментировать.
Дашка в тот вечер уснула на диване с Антошкой, телевизор работал вполголоса, за окном шумел двор — чужой пока ещё, но уже почти свой.
Оля сидела на кухне с кружкой чая и думала о том, что год назад не могла себе представить эту картину. Свою кухню. Свой стол. Свою тишину — не ту, что бывает, когда все замолчали после скандала, а настоящую, спокойную, как вода в штиль.
Она не знала, что будет дальше. Может — сложно, может — легче, чем кажется. Но это была её жизнь, с её решениями, с её детьми, со столом у окна и эхом в коридоре, которое Дашка считала красивым.
Лето пришло неожиданно — как всегда бывает, когда занят и не ждёшь.
Оля записала детей в лагерь на две недели — городской, недалеко, но всё равно впервые без неё. Мишка делал вид, что ему всё равно. Дашка плакала первые полчаса, потом нашла там девочку с точно таким же плюшевым котом и забыла обо всём.
Эти две недели Оля была одна. Впервые за девять лет — совсем одна, в тихой квартире, без чужих голосов за стеной и без ощущения, что нужно быть начеку.
Первые два дня она просто спала.
Потом вышла в город — без цели, без списка дел. Дошла пешком до набережной, купила кофе в бумажном стакане, села на скамейку. Смотрела на воду. Думала ни о чём.
Это оказалось неожиданно хорошо.
Павел забирал детей из лагеря в выходные — исправно, как обещал. Мишка возвращался от него немного задумчивым, но не грустным. Однажды сказал:
— Папа стал какой-то тихий.
— Это не плохо, — ответила Оля.
— Я знаю, — сказал Мишка. — Просто непривычно.
О Клавдии Петровне в доме почти не говорили. Она существовала где-то на краю этой новой жизни — как старая фотография в ящике стола, которую не выбрасываешь, но и не достаёшь.
Юля как-то обмолвилась, что видела свекровь в магазине — та выглядела постаревшей, ходила медленно. Оля выслушала и промолчала. Злости не было. Усталость от злости — тоже прошла.
Просто чужой человек. Просто чужая жизнь.
В сентябре Мишка пошёл в пятый класс — с новым рюкзаком и с видом человека, который готов ко всему. Дашка — в первый. Оля привела её за руку, и когда отпустила эту маленькую ладошку у школьных дверей, почувствовала что-то острое и тёплое одновременно.
Они справлялись. По-настоящему — не из последних сил, а просто жили.
Вечером того же дня Оля открыла окно, облокотилась на подоконник. Двор внизу жил своей жизнью — дети на велосипедах, чья-то бабушка на лавочке, кот на капоте припаркованной машины.
Обычная жизнь. Тихая, немного сложная, местами смешная.
Своя.
