— Алёна, ты только не пугайся, но у тебя тут на затылке… как бы это сказать… очаг, — Галя, мой бессменный парикмахер последние пять лет, замолчала, не решаясь опустить зеркало.
Я смотрела на своё отражение в огромном салонном зеркале. Лицо серое, под глазами тени, которые не замазать никаким консилером. В Челябинске вообще сложно выглядеть свежей в конце февраля, когда небо цвета грязного алюминия давит на крыши хрущёвок, а под ногами вечная каша из реагентов и сажи. Но моё состояние было делом рук не экологии, а последних трёх лет «борьбы за семейное счастье».
Галя всё-таки повернула зеркало. На затылке, среди моих густых тёмно-русых волос, белел ровный, как пятирублёвая монета, абсолютно гладкий кружок кожи. Алопеция. Нервная, как сказала бы врач.
— Это от стресса, деточка. Ты когда последний раз отдыхала? — Галя сочувственно погладила меня по плечу.
Я промолчала. Отдыхала? Мой отдых состоял из бесконечных поездок по объектам. Я — оценщик недвижимости. Мой день — это чужие заплесневелые углы, трещины в фундаментах, запах старых обоев и бесконечные таблицы в Экселе до двух часов ночи. Артём считал мою работу «беготнёй», хотя именно эта беготня закрывала большую часть нашей ипотеки.
Знаете, что самое страшное в браке? Не крики. Самое страшное — это когда ты становишься прозрачной. Когда муж заходит на кухню, проходит сквозь тебя к холодильнику и даже не спрашивает, почему у тебя дрожат руки.
На тот субботний ужин к моим родителям мы собирались как на казнь. Мама, Тамара Игоревна, любила «семейные посиделки». Она свято верила, что если застелить стол накрахмаленной скатертью и выставить лучший хрусталь, то все трещины в жизни её дочери сами собой затянутся.
Артём был непривычно молчалив. Он даже не ворчал на пробки. Его мать, Зинаида Павловна, сидела на заднем сиденье нашей машины, поджав губы. Она всегда присутствовала в нашей жизни незримым третьим лишним, а последние два года — и вполне зримым.
— Алёночка, — Зинаида Павловна подала голос, когда мы проезжали мимо детского магазина. — Смотри, какие конверты на выписку красивые. У соседки моей внучка родилась, три пятьсот. А мы всё ждём. Всё небо коптим.
Артём крепче сжал руль. Я отвернулась к окну. Мы прошли через пять кругов ада под названием «обследования». Врачи разводили руками: оба здоровы, «несовместимость на психологическом уровне», «отпустите ситуацию». Но как её отпустишь, когда тебе каждый божий день напоминают о твоей «неполноценности»?
Квартира родителей встретила запахом запечённого мяса и навязчивым уютом. Отец, Валерий Петрович, сразу увёл Артёма на балкон — «покурить о мужском». Мама суетилась с тарелками.
— Опять похудела, — шепнула она мне, запихивая в руки салатницу. — Ешь больше. Мужчинам не нравится, когда одни кости. И лицо повеселее сделай, а то Артём совсем смурной.
Я механически расставляла приборы. Руки были ледяными. Внутри жило странное предчувствие, будто я стою на краю обрыва и жду, когда кто-нибудь просто слегка подтолкнёт меня в спину.
Сели за стол. Первые десять минут прошли в натянутых расспросах о работе и погоде. Зинаида Павловна пригубила вино и аккуратно положила вилку.
— Тамара, вот вы как мать, скажите мне, — начала она своим «прокурорским» тоном. — Сколько можно тянуть? Артёму тридцать шесть. Мне внуки нужны, пока я ещё ноги таскаю. А Алёна всё по своим объектам скачет. Может, пора уже признать, что дерево не плодоносит?
В комнате повисла та самая тишина, которую в книгах называют звенящей. Было слышно, как в соседней комнате тикают старые часы с кукушкой. Мама покраснела, отец кашлянул и уставился в тарелку. Они никогда не защищали меня перед Артёмом и его матерью. «Терпи, доченька, семья — это труд».
Я посмотрела на Артёма. Ждала, что он скажет: «Мама, хватит». Или хотя бы возьмёт меня за руку.
Артём медленно отодвинул тарелку со свининой в кисло-сладком соусе. Он не смотрел на меня. Он полез в свой кожаный портфель, который стоял возле стула, и достал плотную синюю папку.
— Хватит, мама. Ты права, — голос Артёма был сухим и плоским, как лист фанеры. — Мы действительно затянули этот цирк.
Он повернулся ко мне. В глазах — ни капли жалости. Только холодная, выдержанная ярость человека, который всё для себя решил и теперь наслаждается моментом удара.
— Ты бесплодная пустышка! — выплюнул он мне в лицо. — Я три года потратил на пустые надежды. Я хочу нормальную семью, Алёна. С детьми, а не с твоими отчётами об оценке сараев.
Он замахнулся и швырнул синюю папку мне прямо в лицо. Угол папки больно ударил меня в скулу, прежде чем документы веером рассыпались по скатерти, пачкаясь в соусе и жире.
— Читай. Это документы на развод. Квартиру делим по закону, машина моя. Вещи заберёшь завтра, я сменю замки.
Мама охнула и прикрыла рот рукой. Отец медленно встал, но так и остался стоять, не зная, что делать. А Зинаида Павловна… она торжествующе улыбалась, поправляя салфетку на коленях.
Я смотрела на лист, лежащий прямо передо мной. На нём расплывалось жирное пятно от подливы. «Исковое заявление о расторжении брака». Каждое слово впивалось в глаза.
— Артём, как же так… — пролепетала мама. — Может, поговорим? При людях же…
— Не о чем говорить, Тамара Игоревна, — Артём встал. — Я не собираюсь больше тратить свою жизнь на пустоту. Пойдём, мам.
Они ушли. Хлопнула входная дверь. В квартире родителей стало оглушительно тихо. Я сидела, не шевелясь. По скуле ползло что-то тёплое — видимо, угол папки всё-таки рассёк кожу.
— Господи, Алёна… — мама подошла ко мне, но не обняла. Она начала судорожно собирать разбросанные листы. — Как же ты теперь? При людях-то какой позор… Что соседи скажут? Скажут, муж выгнал, потому что родить не смогла…
Она плакала о «людях» и «позоре». А я думала о том, что Галя была права. Очаг на затылке. Пустота в документах.
Знаете, что я сделала? Я не заплакала. Я просто сложила эти испачканные жиром бумаги обратно в папку. Пальцы были удивительно спокойными, хотя внутри всё выгорело дотла.
— Алёна, ты слышишь? — отец тронул меня за плечо. — Переезжай к нам пока. В свою старую комнату.
— Нет, пап, — я встала. — К вам я не поеду.
Я знала, что в этой квартире меня каждый день будут кормить упрёками, смешанными с жалостью. «Мы же говорили», «надо было быть мягче», «мужчина любит уют».
На следующее утро я была на объекте. Окраина Ленинского района, промзона, старый склад с подтёками на стенах. Я мерила рулеткой холодный бетон, записывала данные, а перед глазами стояло лицо Артёма. «Пустышка».
Через неделю я сняла крошечную «однушку» в Чурилово. Десятый этаж, лифт работает через раз, из окна вид на стройку и заснеженные пустыри. Денег после раздела счетов (Артём успел снять почти всё «на нужды бизнеса») осталось в обрез.
Я купила одну тарелку, одну вилку и новый замок на дверь. Вечерами я сидела на подоконнике, смотрела на огни города и считала.
Я считала дни. Не до развода. Нет.
Я считала дни с того момента, как мой организм решил сыграть со мной самую злую и самую прекрасную шутку в мире. Тот секрет, который я хотела рассказать Артёму на том самом ужине. Тот секрет, который я заперла внутри себя в ту секунду, когда папка ударила меня по лицу.
Прошло два месяца. Живот ещё не был виден под свободными свитерами, но я уже чувствовала, как внутри меня бьётся жизнь. Та самая жизнь, которой, по словам «экспертов», быть не могло.
Челябинский апрель — это время, когда город обнажает всё то, что зима заботливо прятала под сугробами: окурки, собачьи экскременты и глубокие ямы в асфальте. Я ехала в дребезжащей маршрутке на очередной объект, прижимая к себе потёртую сумку с лазерной рулеткой. Тошнило. Тошнило не от качки, а от густого запаха дешёвого бензина и чьих-то тяжёлых духов.
Работа оценщика — это не про красивые интерьеры. Сегодня это был гаражный кооператив в районе ЧМЗ. Холодные боксы, запах машинного масла и пронизывающий ветер, который, казалось, выдувал последние силы. Я фиксировала трещины в кладке, делала снимки, а пальцы едва слушались.
Денег катастрофически не хватало. Артём, как выяснилось, заблокировал общую кредитку ещё в ту ночь, когда швырнул мне папку. Все мои накопления ушли на залог за аренду «однушки» и первый взнос за подержанную малолитражку, которую я купила, чтобы не зависеть от расписания автобусов. Машина ломалась каждую неделю, высасывая из меня последние рубли.
Знаете, в чём разница между мечтой о ребёнке и реальностью в одиночку? В мечтах ты выбираешь пинетки. В реальности ты стоишь в аптеке и считаешь, хватит ли тебе денег на самые дешёвые витамины для беременных, если сегодня отказаться от творога.
Артём не звонил. Зато Зинаида Павловна проявляла удивительную активность. Она звонила стабильно раз в три дня, обычно около десяти вечера, когда я, выжатая как лимон, пыталась дописать очередной отчёт.
— Алёна, ты когда подпишешь согласие на продажу квартиры? — голос свекрови в трубке сочился фальшивым сочувствием. — Артёму нужно расширять бизнес. Не будь эгоисткой. Тебе всё равно эта трёшка не потянуть, алименты тебе не светят, детей-то нет. Оставь мужика в покое, дай ему жизнь устроить с нормальной женщиной.
Я молча клала трубку. Нормальная женщина. Наверное, она уже была на примете. Или уже вовсю хозяйничала на моей кухне, переставляя баночки со специями.
Мой живот рос. Тихо, незаметно для окружающих под объёмными рабочими куртками. В женской консультации на меня смотрели с жалостью. «Одинокая, — читалось в глазах медсестры, когда она вписывала прочерк в графе «данные об отце». — Очередная бедолага». Я не спорила. У меня не было сил на гордость, были силы только на то, чтобы дотащить своё тело до кровати.
Через восемь недель после того памятного ужина Артём сам назначил встречу. Нужно было подписать документы у нотариуса по разделу счетов и остатков имущества.
— Встретимся у «Алмаза» в три, — сухо бросил он в трубку. — Не опаздывай, у меня мало времени.
День выдался непривычно тёплым. Челябинск внезапно залило ярким, почти летним солнцем. Я надела своё любимое трикотажное платье — тёмно-синее, облегающее. Оно было единственным, что не давило на поясницу. Сверху набросила лёгкий плащ, но в кафе, где мы встретились перед нотариусом, было душно, и я его расстегнула.
Артём сидел за столиком у окна. Выглядел он отлично — новый костюм, стрижка, на столе ключи от машины, которую он всё-таки отсудил себе полностью. Когда я подошла, он даже не встал. Окинул меня брезгливым взглядом, как дефектный объект недвижимости.
— Ты поправилась, — констатировал он вместо приветствия. — Что, на стрессе начала булки втихаря лопать? Выглядишь… тяжеловато.
Я молча села напротив. Достала ручку.
— Давай бумаги, Артём. Мне тоже некогда.
Он пододвинул ко мне стопку листов. Я начала читать, вникая в каждую строчку. Опыт оценщика помогал — я видела, как хитро он прописал суммы, занижая стоимость нашей техники и мебели.
— Тут ошибка в оценке кухни, — тихо сказала я. — Ты указал тридцать тысяч, хотя мы брали её за сто пятьдесят год назад. И холодильник…
— Ой, началось! — Артём всплеснул руками, привлекая внимание соседей по столикам. — Слушай, пустышка, ты и так получила больше, чем заслуживаешь. Кто в этой семье пахал? Кто бизнес тянул? А ты только чеки собирала. Подписывай и катись в свою конуру.
Я медленно встала, чтобы достать из сумки свой экземпляр договора. Плащ распахнулся. Тонкий трикотаж платья чётко обрисовал мой круглый, уже вполне оформившийся живот. Пятый месяц скрывать в сидячем положении было легко, но когда я встала в профиль…
Артём замолчал на полуслове. Его взгляд упал на мою талию, вернее, на то место, где она раньше была. Ручка в его руке дрогнула и оставила длинный неровный след на документе.
В кафе стало так тихо, что я услышала, как за соседним столиком звякнула ложечка о чашку.
— Это… это что? — он ткнул пальцем в сторону моего живота. — Алёна, ты что, реально так разожралась за два месяца? Или это…
— Это ребёнок, Артём, — я смотрела ему прямо в глаза. — Тот самый, которого ты три года называл невозможным.
Он онемел. Буквально. Его рот приоткрылся, лицо сначала пошло красными пятнами, а потом резко побелело. Он переводил взгляд с моего лица на живот и обратно.
— Не может быть… — прошептал он. — Врачи говорили… Мы же всё проверяли! Это не мой. Ты… ты нагуляла его! Сразу, как я ушёл? Или ты ещё тогда… Ах ты…
Первая стадия — отрицание. Я ждала этого.
— Срок девятнадцать недель, Артём. Математика — наука точная. Посчитай назад. Тот самый ужин у родителей был девять недель назад. А зачатие случилось за десять недель до него. Когда мы ещё «пытались», помнишь? В ту субботу, когда ты пришёл добрый.
Артём вскочил. Его стул с грохотом повалился на пол.
— Врёшь! Ты всё врёшь, чтобы квартиру не отдавать! — он почти кричал, люди начали оборачиваться. — Ты подложила что-то под платье! Ты специально это устроила, чтобы меня уничтожить! Ты знала и молчала? Знала и смотрела, как я документы швыряю?
Вторая стадия — нападение. Он навис над столом, его глаза налились кровью.
— Я знала, Артём. Я хотела сказать тебе в тот вечер. У меня в сумке лежал снимок УЗИ. Но ты не дал мне открыть рот. Ты назвал меня бесплодной пустышкой при моих родителях. Ты швырнул мне в лицо бумаги. И в ту секунду я поняла: мой ребёнок никогда не назовёт тебя отцом.
— Да как ты… — он замахнулся, но вовремя спохватился, заметив, что несколько мужчин за соседними столиками уже приподнялись со своих мест. — Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Ты лишила меня наследника! Ты украла у меня два месяца!
— Я ничего не крала. Ты сам всё выбросил. Вместе с вещами в мешках для мусора.
Артём тяжело опустился на край чужого стула. Ярость в его глазах начала сменяться лихорадочным блеском. Я видела, как в его голове крутятся шестерёнки. Стадия третья — торг.
— Алёна… — его голос внезапно стал мягким, вкрадчивым. Тем самым голосом, которым он уговаривал клиентов на невыгодные сделки. — Послушай. Мы же взрослые люди. Ну, погорячился я. Стресс, давление матери… ты же знаешь Зинаиду Павловну. Давай всё отменим. Вернёшься домой. Я куплю тебе всё самое лучшее. Лучшие врачи, витамины… Ребёнку нужен отец. Нормальный дом, а не твоя съёмная дыра в Чурилово.
Он потянулся через стол, пытаясь накрыть мою руку своей.
— Я признаю ребёнка. Мы перепишем мировое. Квартиру продавать не будем, оставим вам. Только вернись. Семья — это ведь главное, правда? Мама будет счастлива…
Я медленно убрала руку. Внутри меня что-то горько усмехнулось. Он не о ребёнке думал. Он думал о своём эго. О том, что «пустышка» оказалась полноценной, а он — дураком перед всей роднёй.
— Твоя мама уже счастлива, Артём. Она же хотела «нормальную женщину» для тебя. Вот и ищи её. А документы я подпишу. Но на своих условиях. Либо мы делим квартиру честно, по рыночной стоимости, либо завтра я иду к адвокату и подаю иск на установление отцовства и такие алименты, что твой бизнес пойдёт ко дну.
Артём смотрел на меня так, будто видел впервые. И это была правда. Он видел не «мебель», не «удобную Алёну», а женщину, которой нечего терять.
— Ты не посмеешь… — выдохнул он.
— Посмотри на мой живот, Артём. И подумай ещё раз — на что я теперь посмею ради него.
Я взяла папку, вычеркнула заниженные суммы и вписала реальные. Поставила подпись.
— У тебя два дня на раздумья. Либо подписываешь этот вариант, либо встретимся в суде. И поверь, оценщик из меня гораздо лучший, чем ты думал. Я найду все твои скрытые счета.
Я развернулась и пошла к выходу. Спина была прямой, хотя ноги дрожали. Я чувствовала его взгляд — растерянный, злой, раздавленный.
Вечер после встречи у нотариуса я провела, глядя на свои руки. Они больше не тряслись. Впервые за четыре года я почувствовала странную, почти пугающую тишину внутри. Словно огромный нарыв, который зрела годами, наконец прорвался, оставив после себя лишь саднящую пустоту.
Артём начал атаку в десять вечера. Сначала это были сообщения — длинные, сумбурные, полные восклицательных знаков. Он писал, что не может спать, что всё осознал, что наше «общее чудо» — это знак свыше. Потом начались звонки. Я выключила телефон и легла спать. Впервые за два месяца я уснула сразу, не считая в уме, сколько денег останется после оплаты аренды.
Через четыре дня под окнами моей панельки в Чурилово возникла Зинаида Павловна. Она не стала звонить в домофон — она дождалась, пока кто-то из соседей выйдет, и поднялась на десятый этаж. Я открыла дверь, потому что ждала доставку воды.
На пороге стояла женщина, которую я боялась больше всех на свете. Но сейчас, глядя на её тщательно подкрашенные губы и суетливый взгляд, я не почувствовала ничего.
— Алёночка, — она попыталась втиснуться в прихожую, прижимая к груди пухлый пакет из дорогого гастронома. — Ну что же ты, деточка, в такой глуши… Мы с Артёмом места себе не находим. Вот, тут икорка, творог фермерский, фрукты. Тебе же сейчас питаться надо за двоих!
Она прошла на мою крошечную кухню и начала выкладывать продукты на стол, застеленный дешёвой клеёнкой.
— Мы всё решили, — Зинаида Павловна обернулась, и её глаза блеснули стальным блеском. — Артём заберёт заявление. Мы наймём лучшего врача в четвёртом роддоме, у меня там связи. Переедешь обратно. Комнату, которая была кабинетом, переделаем в детскую. Я уже и обои присмотрела — нежно-бежевые, универсальные.
Я стояла в дверном проёме, прислонившись к косяку.
— А как же «бесплодная пустышка», Зинаида Павловна? — голос мой звучал буднично. — Как же «нормальная женщина», которую вы так ждали?
Свекровь на секунду замерла, но тут же расплылась в приторной улыбке.
— Ой, ну кто в сердцах чего не скажет! Артёмка просто извёлся весь, он же мужчина, им сложно… Главное, что теперь всё на своих местах. Ты носишь нашего наследника. Это всё меняет.
— Это ничего не меняет для меня, — отрезала я. — Забирайте свои продукты. Я не вернусь.
— Да ты с ума сошла! — свекровь мгновенно сбросила маску доброты. — Где ты будешь с младенцем? Здесь? В этой щели между небом и землёй? На что ты его растить будешь, на свои копейки от оценки гаражей? Ты о ребёнке подумай, эгоистка! Мы имеем право! Это кровь Артёма!
— Право вы имели, когда я была вашей невесткой. А теперь я просто женщина, которая ждёт ребёнка. И по документам у него в графе «отец» будет стоять прочерк. Я уже проконсультировалась.
Зинаида Павловна побледнела. Она поняла, что её главный рычаг — контроль над «наследником» — выскальзывает из рук. Она ещё что-то кричала в подъезде, пока я закрывала замок, но я уже не слушала. Я включила чайник. Звук закипающей воды заглушал всё остальное.
Судебный марафон занял долгие месяцы. Артём, поняв, что «по-хорошему» не выйдет, включил всю свою мелочность. Он пытался доказать, что я скрывала беременность, чтобы обманом получить большую долю имущества. Он приводил в суд свидетелей, которые якобы видели меня «с другими». Но мой адвокат — сухая женщина в строгом костюме, которую мне посоветовала Галя-парикмахер — методично разбивала его доводы фактами и датами медицинских обследований.
В итоге мы подписали мировое соглашение. Я получила свою долю в деньгах — не миллионы, но достаточно, чтобы купить маленькую, зато свою «двушку» в ипотеку в более приличном районе. Артём остался в нашей старой квартире, за которую ему пришлось выплатить мне компенсацию, влезши в долги.
Моя мама, узнав о беременности, сначала рыдала от «позора», а потом начала вязать чепчики. Но в её глазах я всё равно видела немой вопрос: «Как ты одна-то?».
Роды случились в начале августа. Стояла невыносимая жара, асфальт в Челябинске плавился, и воздух казался густым, как сироп. В родзале не было ни мужей, ни свекровей. Только я, акушерка с натруженными руками и яркий свет ламп.
Когда мне на грудь положили крошечный, сморщенный комочек, я поняла, какую цену я заплатила за эту тишину. Четыре года унижений. Потерянные волосы на затылке (которые, к слову, начали отрастать). Ипотека на двадцать лет вперёд. Усталость, от которой иногда темнело в глазах.
Я назвала дочь Верой. Простое имя.
Артём прислал огромный букет к выписке. Ровно шестьдесят роз — пафосно и бессмысленно. В записке было: «Дай мне шанс». Я оставила цветы на посту медсестёр. Мне не нужны были его розы. Мне нужно было, чтобы в моей квартире не пахло его страхом и его эгоизмом.
Сейчас Вере шесть месяцев. Мой день состоит из подгузников, отчётов по оценке (я работаю по ночам, когда она спит) и коротких прогулок по парку. Денег хватает впритык. Иногда я смотрю в зеркало и вижу новые морщинки у глаз. Моя спина ноет, а руки вечно пахнут детской присыпкой и дешёвым кофе.
Бывает ли мне страшно? Каждый божий день. Когда Вера капризничает на зубы, а мне нужно сдать срочный заказ. Когда я смотрю на счёт за коммунальные услуги. Когда мама звонит и говорит, что Артёма видели с новой пассией — «молоденькой и звонкой».
Но знаете, что самое важное?
Каждый вечер я поворачиваю ключ в замке своей квартиры. Я захожу в тишину, где никто не назовёт меня пустышкой. Где никто не швырнёт мне в лицо папку с документами. Где на стене висят фотографии, которые выбрала я сама.
Это не хэппи-энд из кино. У меня нет богатого покровителя или внезапного наследства. У меня есть только моя работа, моя дочь и моя свобода. Это тихая победа. Горькая на вкус, со шрамами на душе, но настоящая.
