— Ты вообще соображаешь, что несёшь?! Совсем мозги растеряла?!
Павел влетел на кухню так, будто за ним гналась вся его бухгалтерия разом. Галстук сдвинут набок, рубашка чуть помята — с работы приехал злой, это чувствовалось ещё в подъезде, когда Вера услышала, как он с силой захлопнул дверь лифта.
Она стояла у раковины и мыла посуду. Не обернулась. Продолжала тереть тарелку, хотя та уже блестела.
— Сегодня же переведи маме половину своей зарплаты, — сказал он, уже тише, но с таким тоном, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Ей надо зуб вставлять. Дорого. Сама понимаешь.
Вера выключила воду. Аккуратно поставила тарелку на сушилку. Взяла полотенце, вытерла руки. И только потом повернулась.
— Хорошо, — сказала она.
Павел, кажется, ждал другого. Он даже чуть прищурился — что-то в её спокойствии его насторожило. Но решил не думать об этом. Достал телефон, сел за стол, начал листать что-то своё.
Вера налила себе воды. Сделала глоток. И мысленно усмехнулась.
Переведи. Легко сказать.
Три недели назад она закрыла ему доступ к своим счетам. Тихо, без объяснений, без скандала. Просто зашла в приложение банка и убрала его из доверенных лиц. Павел не знал. Он вообще многого не знал — например, того, что Вера уже полгода откладывала деньги на отдельный счёт, который он никогда не видел.
Это началось не вчера. И не месяц назад.
Свекровь звали Валентина Степановна. Женщина с осанкой директора советской школы и взглядом, от которого хотелось извиниться заранее — непонятно за что. Она жила в соседнем районе, в двухкомнатной квартире, которую Павел называл «мамина крепость». Туда Вера ездила на праздники и дни рождения, улыбалась, накрывала на стол и слушала, как Валентина Степановна тихо, но методично объясняет сыну, что с такой женой он явно продешевил.
— Пашенька, ну ты посмотри на неё. Худая, бледная. И где она работает? В каком-то агентстве? — говорила она, не снижая голоса, будто Веры не было в комнате. — Я тебе тогда ещё говорила — Лена была бы лучше. Помнишь Лену? Она теперь замужем за Александром, у него строительный бизнес…
Павел в такие моменты молчал. Ел. Кивал иногда.
Вера тоже молчала. Убирала тарелки. Думала своё.
Агентство, кстати, было нормальным — Вера работала контент-директором в небольшой, но живой компании, которая делала проекты для нескольких федеральных брендов. Зарплата — хорошая. Лучше, чем у Павла, хотя он об этом не догадывался: она никогда не говорила точных цифр, а он не спрашивал. Считал само собой разумеющимся, что зарабатывает больше. Мужчина же.
Вот тут и была первая трещина. Не скандал, не крик — просто трещина. Тихая, почти незаметная.
В тот вечер Вера долго не могла уснуть. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как Павел спит рядом — ровно, спокойно, без тени сомнений. Ему всё было понятно: мама сказала — надо помочь, значит, жена переведёт. Логика простая. Почти красивая в своей простоте.
Утром она встала раньше него. Собралась, выпила кофе стоя, написала сообщение своей коллеге Светлане: «Буду через час, поговорим». И вышла.
В метро было людно — утренний час пик, все куда-то несутся, никто ни на кого не смотрит. Вера стояла у двери, держалась за поручень и думала о том, что три года назад она была другой. Не лучше и не хуже — просто другой. Тогда она ещё верила, что всё само наладится, что Валентина Степановна привыкнет, что Павел однажды скажет маме: «Хватит». Не сказал. И, похоже, не собирался.
Светлана ждала её уже в переговорке — с кофе и с тем выражением лица, которое у неё бывает, когда она что-то знает, но молчит.
— Ты как? — спросила она.
— Нормально, — сказала Вера. — Слушай, ты помнишь, ты говорила про консультацию с юристом? По имуществу?
Светлана подняла бровь. Медленно поставила стакан.
— Помню. Ты готова?
Вера помолчала секунду.
— Я хочу разобраться, что к чему. Просто разобраться. Пока.
«Пока» — это слово повисло между ними, и обе всё поняли правильно.
Юриста звали Егор Вадимович. Маленький кабинет на Таганке, книги до потолка, запах старой бумаги. Он слушал внимательно, не перебивал, делал пометки в блокноте. Потом сказал:
— Значит, счета оформлены на вас лично? Не совместные?
— Да.
— Тогда никаких оснований у супруга распоряжаться вашими доходами нет. Юридически — это ваши деньги. Точка.
Вера кивнула. Это она и так знала. Но одно дело — знать, другое — услышать вслух, от человека с дипломом на стене.
— И ещё вопрос, — сказала она. — Если я захочу… понять своё положение более чётко. Что мне нужно для начала собрать?
Егор Вадимович снял очки. Посмотрел на неё внимательно.
— Выписки со счетов, документы на имущество, если есть совместно нажитое. И главное — спокойствие. У вас, я вижу, с этим всё в порядке.
Вера вышла из кабинета в половине второго. Постояла на улице, подставила лицо солнцу — оно уже грело по-настоящему, по-весеннему. Где-то рядом орали воробьи. Жизнь продолжалась, как ни в чём не бывало.
Она достала телефон. Открыла банковское приложение. Нашла нужный счёт — тот самый, «невидимый». Посмотрела на цифру.
Хватит. На многое хватит.
Потом открыла переписку с Павлом и написала коротко: «Перевод сделаю вечером». Поставила точку. Убрала телефон.
Только вот вечер наступит нескоро. И многое может случиться раньше.
Вера повернулась и пошла обратно в сторону метро, и в её шаге не было ни спешки, ни страха. Только что-то новое — твёрдое, как асфальт под ногами.
А Валентина Степановна в это время звонила сыну уже второй раз за день. И голос у неё был такой, будто она что-то почувствовала. Что-то изменилось — она не понимала что, но чувствовала. Такие женщины всегда чувствуют.
— Паша, — сказала она, когда он наконец взял трубку. — Ты жену свою хорошо знаешь?
— Мам, ну что за вопрос…
— Вопрос нормальный. Она сегодня где была с утра? Ты в курсе?
Павел помолчал.
— На работе. Где ещё.
— Угу, — сказала Валентина Степановна. — На работе.
И больше ничего не добавила. Только положила трубку.
Идея с горами возникла у Павла внезапно — как все его идеи. В среду вечером он сидел за ноутбуком, что-то листал, и вдруг объявил:
— На двадцать третье едем в горы. Я уже смотрел — там хороший отель, подъёмники, ресторан. Нормально проведём праздник.
Вера оторвалась от книги.
— Хорошо. Вдвоём?
Павел чуть замешкался. Буквально на секунду — но она заметила.
— Мама тоже поедет. Она давно хотела в горах побывать. Я ей уже сказал.
Вера вернулась к книге. Перечитала одно и то же предложение три раза подряд, не понимая ни слова.
Конечно. Куда же без мамы.
Отель назывался громко — «Горная резиденция». На сайте выглядел прилично: деревянные панели, панорамные окна, вид на склон. Ехали на машине Павла, втроём, три часа. Валентина Степановна сидела на заднем сиденье и всю дорогу комментировала — дорогу, других водителей, качество асфальта и то, как Павел держит руль.
— Пашенька, не так резко на поворотах. У меня давление.
— Мам, всё нормально.
— Тебе нормально, а мне — нет. Вера, ты не чувствуешь, как он резко едет?
Вера смотрела в окно на мелькающие сосны.
— Не чувствую, — сказала она ровно.
Валентина Степановна поджала губы и замолчала минут на десять. Это был личный рекорд.
В отель приехали около полудня. Стойка регистрации, запах хвои и свежего дерева, приветливая девушка-администратор. Павел получил ключи — два номера, стандартный для мамы и улучшенный для них с Верой. Казалось бы, всё хорошо.
Казалось.
Валентина Степановна вошла в свой номер, огляделась. Пять секунд тишины. Потом:
— Паша, иди сюда.
Он зашёл. Вера осталась в коридоре, прислонилась к стене, закрыла глаза.
— Что такое?
— Что это такое, я тебя спрашиваю? — голос у свекрови поднялся сразу, без предупреждения, как сигнализация. — Окно выходит на парковку! Я должна смотреть на машины?! Я в горы приехала — где горы?!
— Мам, это стандартный номер, там вид на…
— Мне всё равно, как он называется! Я хочу нормальный номер! С видом! Как у вас!
Павел вышел в коридор. Вид у него был такой, будто он только что пробежал марафон.
— Надо поменять ей номер, — сказал он Вере вполголоса.
— Свободных с видом может не быть.
— Ну узнай, пожалуйста.
Вера спустилась на ресепшн. Администратор — девушка по имени Настя, судя по бейджику — выслушала запрос с профессиональной улыбкой.
— Номера с видом на склон у нас сейчас все заняты. Есть возможность апгрейда до люкса, но это доплата — восемь тысяч за ночь.
— На три ночи?
— Да.
Вера кивнула. Поднялась обратно. Сообщила Павлу. Тот поморщился — двадцать четыре тысячи сверху явно не входили в его планы, — но деваться было некуда. Валентина Степановна стояла в дверях своего «неправильного» номера с выражением человека, которому нанесли личное оскорбление.
Доплатили. Переехали. Люкс свекровь осмотрела с видом инспектора санэпиднадзора — методично, придирчиво. Нашла пятно на шторе. Позвала горничную.
Вера к этому моменту уже сидела у себя в номере, смотрела на горы в панорамное окно и пила кофе из капсульной кофемашины. Кофе был неплохой. Горы — красивые.
Жить можно, — подумала она.
На следующее утро решили спуститься позавтракать, а потом — на подъёмник. Программа казалась простой. Ресторан при отеле был уютным: длинные деревянные столы, виды на склон, запах свежей выпечки. Официант принёс меню.
Валентина Степановна надела очки. Раскрыла меню. Начала читать вслух — не для себя, а как бы для всех, с комментариями.
— Каша овсяная… это на завтрак? Несерьёзно. Яйца пашот… — она скривилась, — терпеть не могу пашот. О, телятина на гриле. Паша, здесь есть телятина.
— Мам, это в основном меню. На завтрак обычно другое.
— Ну и что? Я хочу телятину. — Она подозвала официанта жестом, каким обычно подзывают такси. — Молодой человек, мне телятину. Вот эту. И вот этот салат с трюфелем. И десерт сразу принесите, что с ним ждать.
Официант — паренёк лет двадцати с хвостиком — вежливо сообщил, что трюфельный салат и телятина доступны начиная с обеда.
— Это ваши правила, — сказала Валентина Степановна, — а я ваш гость. Или здесь не клиентов уважают?
Официант посмотрел беспомощно. Паренёк явно не был готов к такому повороту в десять утра.
Павел что-то тихо сказал маме. Та не отреагировала. В итоге менеджер зала пошёл навстречу — телятину приготовили, салат тоже. Счёт за завтрак для троих вышел как за хороший обед в московском ресторане.
Вера съела яичницу и выпила апельсиновый сок. Смотрела на всё это со странным ощущением — не злости, нет. Скорее как человек, который давно знал, чем закончится фильм, и просто досматривает до конца.
На подъёмник Валентина Степановна в итоге не поехала. Сказала, что у неё колено. Потом — что голова. Потом — что вообще непонятно, зачем было ехать в горы, если там холодно и ветер.
— Езжайте сами, — сказала она с интонацией мученицы, — я тут посижу. Подожду.
Они с Павлом поднялись на склон вдвоём. Это был, пожалуй, единственный момент за всю поездку, когда между ними установилось что-то похожее на нормальное — стояли на смотровой площадке, внизу расстилался лес, небо было холодным и чистым.
— Красиво, — сказал Павел.
— Да, — согласилась Вера.
Он помолчал. Потом:
— Прости, что с мамой так вышло. Она просто… она такая. Привыкла, что всё должно быть идеально.
Вера посмотрела на него. На этого мужчину, которого знала уже семь лет. Который был неплохим человеком — честно, неплохим. Но у которого в голове существовала чёткая иерархия, и Вера в ней никогда не была на первом месте.
— Я понимаю, — сказала она.
Больше они об этом не говорили. Спустились. Пообедали. Валентина Степановна к обеду восстановилась и заказала бутылку вина — дорогого, грузинского, которое она «всегда пила ещё в советские времена», хотя в советские времена такого вина здесь не было и быть не могло.
За столом она рассказывала о своей соседке Зинаиде, которая недавно сделала ремонт и «потратила бешеные деньги, а вышло всё равно безвкусно». Потом — о том, что Паше давно пора менять машину. Потом — о том, что молодёжь сейчас не умеет готовить.
Вера пила воду и думала о разговоре с Егором Вадимовичем. О выписках. О цифре на том «невидимом» счёте.
Ещё немного, — говорила она себе мысленно, как говорят себе, когда долго едут в машине и уже видят нужный поворот. — Ещё совсем немного.
Вечером, когда Павел пошёл к маме — «проведать, как она там», — Вера вышла на балкон. Горы темнели на фоне неба, где-то внизу горели огни посёлка. Она достала телефон, открыла переписку с сестрой — Надей, которая жила в Петербурге и всё понимала без лишних слов.
Написала: «Мы в горах. С мамой Паши. Надя, мне нужно с тобой поговорить. Не сейчас — на неделе. Это важно».
Ответ пришёл почти сразу — три слова и один символ.
«Я здесь. Звони.»
Вера убрала телефон. Постояла ещё немного на балконе. Вдохнула холодный горный воздух.
А в соседнем номере Валентина Степановна говорила сыну что-то неслышное — голоса сквозь стену не разобрать, только интонации. Убедительные. Настойчивые. Привычные.
Паша слушал. Как всегда слушал.
Только вот Вера в этот раз не стала прислушиваться. Ей больше не было интересно.
Надя приехала не на неделе. Приехала через два дня после возвращения из гор — просто купила билет и прилетела, потому что услышала в голосе сестры что-то такое, что не требовало объяснений.
Они сидели на кухне, пили чай, и Вера говорила. Долго, без слёз, спокойно — как человек, который уже всё решил и теперь просто произносит это вслух первый раз.
Надя слушала. Не перебивала. Только в конце спросила:
— Ты точно уверена?
— Да, — сказала Вера. — Я уверена уже давно. Просто боялась это признать.
Павел в тот вечер пришёл домой в начале восьмого. Увидел Надю, удивился — она никогда не приезжала без предупреждения. Поздоровался, поставил чайник, начал что-то рассказывать про работу. Привычная картина, привычный ритм.
Вера дождалась, пока он замолчит.
— Паша, нам нужно поговорить.
Что-то в её голосе его остановило. Он поставил кружку. Посмотрел на неё — по-настоящему посмотрел, может быть, впервые за несколько месяцев.
— Я подаю на развод.
Тишина получилась настоящей. Не театральной, не драматической — просто тишина, в которой слышно, как за окном едет машина и где-то хлопает чужая дверь.
— Что? — сказал он наконец. Не закричал, не возмутился. Просто переспросил, как человек, который не расслышал.
— Я подаю на развод, — повторила она ровно. — Я приняла это решение. Оно окончательное.
Павел сел. Долго молчал. Надя тихо встала и вышла в комнату — умная женщина, всегда чувствовала момент.
— Это из-за мамы? — спросил он наконец.
Вера чуть помолчала, подбирая слова.
— Это из-за нас. Из-за того, как мы живём. Паша, ты хороший человек — я говорю это серьёзно, без иронии. Но мы с тобой очень давно живём не вместе, а рядом. Это разные вещи.
Он не нашёлся что ответить. Может, потому что где-то внутри знал, что она права.
Следующие дни были странными — они продолжали жить в одной квартире, но что-то между ними окончательно изменило форму. Павел ходил задумчивый, звонил маме чаще обычного. Валентина Степановна, узнав новость, примчалась на следующий же день — без звонка, просто позвонила в дверь.
Вера открыла.
Свекровь стояла на пороге в пальто, с сумкой, с тем выражением лица, которое означало: сейчас начнётся.
— Ты понимаешь, что делаешь с моим сыном? — начала она прямо с порога.
— Здравствуйте, Валентина Степановна, — сказала Вера. — Проходите.
Та прошла. Осмотрелась — будто оценивала имущество. Села на диван.
— Я всегда знала, что ты ненадёжная, — сказала она с той спокойной уверенностью, с которой говорят давно сформулированное. — С самого начала говорила Паше. Он не слушал.
— Я знаю, что вы это говорили, — ответила Вера. — Я слышала. Не один раз.
Валентина Степановна слегка растерялась — она ждала слёз, оправданий, может быть, скандала. Спокойствие её выбивало из колеи.
— И что теперь? Квартиру делить будете?
— Этим занимается юрист.
— Юрист! — она всплеснула руками. — Значит, уже юриста нашла. Значит, давно готовилась. — И посмотрела на Веру с каким-то новым выражением — не злым, а почти уважительным. — Хитрая.
— Предусмотрительная, — поправила Вера.
Больше Валентина Степановна в тот день ничего существенного не сказала. Выпила чай. Ушла. На пороге обернулась:
— Пашка без тебя не пропадёт. У него мать есть.
— Я знаю, — сказала Вера. — Это я тоже знаю.
Документы она подала через неделю. Егор Вадимович оказался юристом дотошным и надёжным — объяснил всё чётко, без лишних слов. Совместно нажитое имущество делилось пополам, счета у неё были личными, всё было оформлено правильно. Три недели, которые она потратила на тихую подготовку, не прошли даром.
Павел на развод согласился — не сразу, но согласился. Без суда, без войны. Может, потому что устал. Может, потому что и сам чувствовал то, о чём она говорила на кухне в тот вечер.
Они жили в одной квартире ещё месяц, пока шло оформление. Странный месяц — вежливый, почти тихий. Иногда вместе ужинали. Иногда смотрели что-то по телевизору, каждый своё, в наушниках. Говорили о бытовом: кто оплачивает коммунальные, кто забирает кота.
Кота, кстати, забирала Вера. Это даже не обсуждалось.
Надя забрала её в Петербург на три дня сразу после того, как всё было подписано. Просто сказала: «Собирайся, едем» — и Вера собралась.
Петербург встретил их промозглым вечером и огнями Невского. Они гуляли, ели в маленьком ресторане где-то на Петроградской, пили вино, разговаривали обо всём и ни о чём. Надя рассказывала про свою работу, про соседа, который завёл собаку и теперь вся лестница в шерсти. Вера смеялась — по-настоящему, легко, как давно не смеялась.
В какой-то момент Надя посмотрела на неё и сказала:
— Ты другая.
— В каком смысле?
— Не знаю. Легче, что ли. Как будто рюкзак сняла.
Вера подумала об этом. Да. Пожалуй, точно.
Через два месяца она сняла квартиру — небольшую, на севере Москвы, с видом на парк. Светлую. Свою. Расставила мебель так, как хотела сама, без чужого мнения. Повесила на кухне полку, которую давно хотела, — Павел считал это «лишним». Купила торшер, который свекровь однажды назвала безвкусным.
Торшер был отличным.
Кот освоился за два дня — облюбовал подоконник и делал вид, что всегда здесь жил.
Работа шла хорошо. Даже лучше, чем раньше, — оказывается, когда голова не занята постоянным фоновым напряжением, думается иначе. Она взяла новый проект, большой, интересный. Засиживалась иногда до позднего вечера — не потому что заставляли, а потому что хотелось.
Павел написал однажды — коротко, без предисловий: «Как ты?»
Она ответила: «Хорошо. Правда».
Он больше не написал. И это тоже было правильно.
Валентина Степановна, по слухам от общих знакомых, уже нашла сыну «хорошую женщину» — дочь своей приятельницы, спокойную и покладистую. Вера узнала об этом и поймала себя на том, что ей искренне жаль эту незнакомую девушку. Немного. Совсем чуть-чуть.
Но это уже была чужая история.
Своя — только начиналась.
