— Артём, ты вообще нормальный? — Ольга хлопнула ладонью по столешнице так, что чайная ложка подпрыгнула и упала в блюдце. — Ты мне сейчас скажи: это мой дом или проходной двор твоей мамы?
Кухня была маленькая, но с претензией: светильник “как в пинтересте”, полка с банками круп, которые Ольга подписала маркером (чтобы всё было по-взрослому), и занавески, которые она шила сама и ненавидела — потому что шила сама. Из щели под окном тянуло февральским холодом, а от Артёма тянуло — привычной невнятностью.
Артём сидел, обхватив кружку обеими руками, как будто в ней был не чай, а последняя надежда. И размешивал сахар — медленно, лениво, будто делал это на спор.
— Ну… — сказал он, не глядя. — Ты же любишь всё контролировать. Вот и контролируй.
— Я люблю контролировать?! — Ольга аж засмеялась, но смех был из тех, после которых хочется стукнуть себя по лбу. — Да ты гений. То есть это я контролирую, когда твоя мама приезжает без звонка, ставит на мой стол свои контейнеры и делает вид, что так и надо?
Артём поднял глаза — уставшие, серые, как подъездная плитка после зимы.
— Она просто… в сложной ситуации.
— В сложной ситуации у нас один человек. Это я. Потому что я пытаюсь жить, как взрослый, а рядом со мной два человека, которые играют в “мама всегда права”. И угадай, кто там клоун? — Ольга ткнула пальцем себе в грудь. — Я.
Он поморщился, как от слишком крепкого чая.
— Оля, ну перестань. Ты драматизируешь.
— Я драматизирую? — Ольга сделала шаг к нему и наклонилась. — Артём, твоя мама вчера выкинула мой коврик из прихожей. Сказала: “В этом доме так не делают”. В этом доме, где я делаю ремонт, где я выбираю плитку, где я покупаю тряпки и эти дурацкие губки, которые исчезают, как деньги в твоём кошельке.
— Мама не выкинула, она… убрала. Он был… как бы… не очень.
— Ага. “Не очень” — это теперь диагноз всему, что не она выбирала?
Артём вдохнул, собираясь сказать что-то умное, но сказал привычное:
— Ты понимаешь, она мать. Она переживает.
Ольга опёрлась на стол, чтобы не начать ходить по кухне кругами, как нервная собака в подъезде.
— Переживает. Отлично. Пусть переживает у себя. У себя в квартире.
— У неё проблемы с квартирантами.
— А у меня проблемы с мужем, который делает вид, что он тапочек: лежит там, куда его положили, и молчит.
Слово “тапочек” повисло в воздухе. Артём посмотрел на свои ноги, будто проверял: не превратился ли.
— Ну что ты хочешь от меня? — наконец произнёс он. — Чтобы я выгнал её? Прямо вот так: “Мам, иди отсюда”?
— Я хочу, чтобы ты хотя бы один раз сказал ей: “Мам, это не твой дом”. Хоть один. Хоть шёпотом. Хоть в коридоре. Но чтобы я это услышала.
В этот момент раздался стук в дверь — такой уверенный, как у людей, которые не сомневаются, что им обязаны.
Три удара: два коротких, один длинный. Как будто кто-то репетировал власть.
Ольга даже не повернула голову.
— Открывай, — сказала она. — Это твоя мама пришла “в сложной ситуации”.
Артём поднялся, вздохнул так, будто он шёл на казнь, и пошёл к двери.
Ольга осталась стоять посреди кухни, слушая, как щёлкает замок, как скрипит дверь, как в дом заходит не человек — режим.
— Добрый вечер, — сказала Нина Петровна таким тоном, каким говорят “пожарная тревога”. Ни лишней улыбки, ни теплоты — всё строго по инструкции. — Я заехала. У меня тут… — она подняла пакет из магазина, раздутый и тяжёлый. — Вам поесть. А то вы, я смотрю, всё на салатиках и модных травах.
Ольга медленно повернулась.
Нина Петровна была в своём фирменном состоянии: вечно недовольная, но уверенная, что это её форма заботы. На ней было пальто цвета “асфальт после реагента”, сапоги, которые она называла “нормальными”, и взгляд, которым можно было вымыть пол — вместе с хозяевами.
Она прошла на кухню, не снимая обуви.
Ольга не закатила глаза. Она просто тихо сказала:
— Обувь. Снять.
Нина Петровна остановилась. Повернулась.
— Ты мне будешь указывать?
Ольга улыбнулась. Холодно.
— Да. В моём доме — да.
Артём завис в дверном проёме. Его лицо выражало то самое мужское “не втягивайте меня”, которое всегда читается как “я уже выбрал, просто стыдно признаться”.
Нина Петровна сняла сапоги демонстративно медленно — как будто делала одолжение стране.
— Ладно, — сказала она. — Не вопрос. Раз уж ты у нас тут хозяйка… Но я, между прочим, приехала не ругаться. Я приехала с едой. Чтобы у моего сына было нормально.
— У твоего сына будет нормально, когда он перестанет вести себя как школьник, — ответила Ольга. — И научится говорить “нет”.
— Кому? Мне? — Нина Петровна даже рассмеялась, но смех был не весёлый, а такой, которым обычно закрывают разговор. — Ну-ну. Ты, Оля, сильно-то не размахивайся. Сын мой. И дом этот… — она огляделась, как инспектор. — Дом этот мне знаком. Я тут всё знаю.
— Знаете где ваша чашка стояла. Удобно, — кивнула Ольга. — Но чашка — не основание распоряжаться.
Нина Петровна поставила пакет на стол и начала доставать контейнеры. Один, второй, третий. Прямо как комплект для захвата территории: “вот тут будет моё”.
— Я просто привезла. И всё, — сказала она. — А ты… вечно с претензиями. У тебя, Оля, всё “моё”, “мне”, “я”. Семья так не строится. Семья — это когда делятся.
— Делятся — это когда тебя спрашивают, — отрезала Ольга. — А когда заходят и делают, как привыкли, это не “делятся”. Это… другое.
Артём кашлянул.
— Оля, давай без…
— Без чего? Без правды? — Ольга повернулась к нему. — Ты неделю молчал, когда она переставляла мебель. Ты молчал, когда она объявила, что мои кресла “дурацкие”. Ты молчал, когда она сказала, что “женщина должна быть проще”. Ты вообще когда-нибудь говоришь?
— Я не хочу конфликтов, — пробормотал он.
— Конечно. Ты хочешь, чтобы конфликт был у меня. Очень удобно.
Ольга подошла к входной двери, взяла ключи с полки и, не глядя ни на кого, сказала:
— Всё. Я пошла. Разбирайтесь тут. У вас же всё “по-семейному”.
— Ты куда? — Артём дёрнулся.
— Туда, где меня хотя бы не учат жить люди, которые даже не спрашивают, можно ли им заходить.
Она ушла так резко, что у Нины Петровны от неожиданности даже рот приоткрылся.
— Вот видишь, — сказала Нина Петровна, глядя на сына. — Она истерит. А ты из-за неё страдаешь.
Артём посмотрел на закрытую дверь и молча сел обратно.
И это молчание было самым громким звуком в доме.
Два дня Ольга жила у подруги Иры в панельной девятиэтажке, где всегда пахло тёплым подъездом, котами и чей-то жареной картошкой. Ира работала бухгалтером, разговаривала как судья и умела одной фразой разрушить иллюзию.
— Ну и? — спросила Ира, наливая чай. — Ты из дома ушла, а дальше что? Он за тобой приехал?
— Приехал, — сказала Ольга. — Посидел в машине. Посмотрел на окна. Как будто дом сам извинится.
— И что сказал?
— Ничего.
Ира хмыкнула.
— Классический Артём. Он и на свадьбе, наверное, “ничего” сказал.
Ольга усмехнулась, но внутри было пусто. Не больно. Именно пусто — как вычищенная полка, на которой раньше стояло что-то важное, а теперь след остался.
Она прокручивала разговоры в голове, как длинные аудиосообщения, которые нельзя перемотать.
“Я не хочу конфликтов”.
“Она мать”.
“Ты драматизируешь”.
И всё это складывалось в одно: “я выбрал удобство”.
На третий день Ольга вернулась домой. Не потому, что “простила”, а потому что это было её место. Не Артёма, не Нины Петровны — её.
Калитка скрипнула. Внутри всё было… слишком чисто. Чужая чистота — как в квартире, где хозяйка “наводила порядок”, а заодно выбросила то, что ей казалось мусором.
Ольга вошла. В прихожей не было её шарфа. На крючке висела чужая куртка — мужская, но не Артёма. Пахло дешевым кондиционером для белья и тем самым “универсальным” средством, которым любят всё мыть люди, уверенные, что они умеют жить.
Ольга прошла на кухню.
На столе — записка. Ровный почерк, словно человек тренировался писать “извините” в тетради:
Оля. Я уехал. Мне нужно всё обдумать. Прости. Артём.
— Обдумать, — сказала Ольга вслух и даже не удивилась. — Конечно. Думай. Только не на моей голове.
Она открыла холодильник. Там стояли контейнеры Нины Петровны. Три штуки. И один пакет с надписью “для Артёмки”.
Ольга закрыла холодильник. Постояла секунду. Потом достала мусорный пакет.
Не в смысле “выкинула еду” — нет. Она была практичная. Она переложила всё в одноразовые контейнеры, подписала маркером “не моё”, и убрала в морозилку. Как доказательство. Как улику. Как символ того, что в её доме кто-то пытался обустроиться без спроса.
Потом она пошла в спальню.
На кровати не было второй подушки. Шкаф был закрыт, но по ощущению — в нём кто-то уже порылся. Как будто трогали не вещи, а её личную территорию.
Ольга села на край кровати и впервые за эти дни почувствовала злость — настоящую, горячую.
— Отлично, — сказала она. — Значит, так. Раз вы любите правила — будут правила.
Она достала папку с документами. Прямо ту самую, которую Артём называл “твоя бухгалтерия”. Ольга знала, где лежит каждый лист: договор купли-продажи, выписка, квитанции, счета. Её спокойствие всегда держалось на бумаге.
И тут она заметила, что папка лежит не так.
Не на той полке. Не в той стороне.
Как будто кто-то доставал — и положил обратно наспех.
Ольга почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло.
Не страх.
А подозрение.
На следующий день Ольга поехала в ближайший МФЦ — не потому, что “паника”, а потому что интуиция у неё была как сигнализация.
Очередь была классическая: бабушки с папками, молодая мама с ребёнком, который пытался съесть паспорт, мужчина в куртке “как у всех”, который вслух ругал государство, но так, чтобы все слышали, какой он смелый.
Ольга взяла талон, села и стала ждать.
В голове крутилась одна мысль: что именно они искали в папке?
Когда её вызвали, девушка-специалист с идеальными бровями сказала:
— Чем могу помочь?
— Я хочу проверить… — Ольга подбирала слова. — Не делал ли кто-то действий с моим объектом недвижимости. По доверенности. Или ещё как.
Девушка подняла глаза:
— У вас есть основания?
Ольга улыбнулась. Чуть-чуть.
— У меня есть семья.
Девушка понимающе кивнула. Это был женский кивок: “всё ясно”.
Через некоторое время Ольга получила выписку и ещё пару бумажек. Она смотрела в них, и буквы вдруг стали тяжелее.
Там была запись: запрошены документы.
И ещё: оформлялась доверенность.
Ольга сжала лист так, что бумага смялась.
— Простите, — сказала она спокойно. — А кто запрашивал?
— Тут указано… — девушка посмотрела. — Артём Сергеевич… и ещё… Нина Петровна. По доверенности.
У Ольги сначала потемнело в глазах, а потом стало очень ясно.
Так ясно, что даже смешно.
— Конечно, — сказала она. — Конечно. Как же без мамы.
Она вышла на улицу, вдохнула холодный воздух и поймала себя на том, что улыбается.
Это была не радость.
Это было ощущение, что игра стала честной: теперь она точно знает, что происходит.
Вечером она позвонила Артёму.
Он взял трубку не сразу. Потом сказал:
— Да.
Без “привет”. Без “как ты”.
Ольга не стала разогревать.
— Ты делал доверенность на маму?
Пауза.
— Зачем тебе это?
— Артём. Ответ.
— Мама попросила… — начал он, и Ольга поняла: сейчас будет тот самый спектакль “я не виноват, меня попросили”.
— Дай угадаю, — перебила она. — Она “переживала”. Она “хотела помочь”. Она “просто спросила”. И ты, конечно, “не хотел конфликтов”.
— Оля, не начинай.
— Я не начинаю. Я заканчиваю. — Ольга говорила ровно, без истерики. И от этого её голос звучал страшнее крика. — Ты что задумал? Переписать дом? Взять кредит? Продать? Что?
— Никто ничего не продаёт, — поспешно сказал Артём. — Ты всё преувеличиваешь.
— Я? — Ольга почти рассмеялась. — Ты понимаешь, что если ты хотя бы раз ещё произнесёшь “ты преувеличиваешь”, я тебе эту фразу повешу на шею табличкой?
— Оля…
— Отвечай. Зачем доверенность?
И тут он выдохнул так, будто признался в чём-то большом.
— Мама хотела… чтобы у неё было… подтверждение, что она не на улице. Что если… если мы… — он запнулся. — Если ты меня выгонишь.
Ольга молчала. Потом сказала:
— То есть ты заранее готовился к тому, что я могу тебя “выгнать”. И решил подстелить маме соломку. Моим домом.
— Это не так!
— Это именно так. — Ольга поднялась и прошлась по комнате. — Слушай, ты вообще понимаешь, как это выглядит? Я вкладываю деньги, силы, нервы. А вы вдвоём ходите и оформляете бумажки, чтобы мне было сложнее дышать.
— Ты драматизируешь, — автоматически сказал Артём.
И Ольга замерла.
— Всё, — сказала она тихо. — Всё. Ты даже не заметил, что ты повторяешь одно и то же, как сломанная пластинка. Я тебя услышала.
Она сбросила звонок.
Потом пошла к входной двери и посмотрела на замок.
И впервые в жизни подумала не “как сохранить семью”, а “как сохранить себя”.
Через два дня Нина Петровна пришла снова.
Не позвонила. Не написала. Просто пришла. Как к себе.
Ольга открыла дверь и даже не удивилась.
— А, вы, — сказала она. — Проходите. Только сразу предупреждаю: спектаклей не будет. Я устала.
Нина Петровна вошла, осмотрелась, как будто проверяла, не украли ли у неё власть.
— Я пришла поговорить, — сказала она.
— У вас богатый репертуар, — кивнула Ольга. — Давайте.
Они сели на кухне. Ольга налила себе чай. Нине Петровне не предложила — не из мелочности, а из принципа: пусть сама попросит, если умеет.
Нина Петровна начала без разгона:
— Ты понимаешь, что ты ведёшь себя неправильно?
Ольга чуть не поперхнулась.
— Я? — переспросила она. — Это вы пришли ко мне в дом как начальник ЖЭКа, а я “неправильно”?
— Я мать, — сказала Нина Петровна. — И я имею право.
— На что? — Ольга наклонилась вперёд. — На доверенность? На документы? На то, чтобы за моей спиной ходить по инстанциям?
Нина Петровна дрогнула — совсем чуть-чуть.
— Ты копаешься?
— Я не копаюсь. Я защищаюсь. Разница огромная.
Нина Петровна поджала губы.
— Артём мой сын. И я не позволю, чтобы он оказался… — она поискала слово. — Без опоры.
Ольга усмехнулась.
— Опора — это вы, да? Удобно: держать взрослого мужика на коротком поводке и называть это заботой.
— Ты хамка, — сказала Нина Петровна.
— Спасибо, — спокойно ответила Ольга. — Это комплимент в вашем языке.
Нина Петровна вспыхнула:
— Ты думаешь, ты тут королева? Купила дом — и всё? А я тут, между прочим, столько лет…
Ольга перебила:
— Стоп. Вот сейчас аккуратно. “Столько лет” — это не документ. Я не спорю, у вас тут воспоминания. Но воспоминания — не ключи.
Нина Петровна встала.
— Ты выгоняешь меня?
Ольга тоже поднялась. Медленно.
— Я выгоняю не вас. Я выгоняю ваш порядок. Ваши привычки. Ваше “я лучше знаю”.
Нина Петровна шагнула ближе.
— Ты разрушишь семью.
Ольга посмотрела ей прямо в лицо.
— Семью разрушает не тот, кто ставит условия. Семью разрушает тот, кто считает, что ему можно всё.
Нина Петровна дернулась, как будто хотела сказать ещё что-то — громче, больнее. Но вместо слов у неё вырвалось:
— Ты… ты просто боишься, что он тебя бросит.
И тут Ольга почувствовала, как внутри поднимается не слёзы — а ярость, холодная и чистая.
— Нет, — сказала она. — Я боюсь, что я сама себя брошу. Если останусь жить так, как вы хотите.
Нина Петровна отступила, но тут же снова пошла вперёд — и, резко, грубо, толкнула Ольгу в плечо.
Ольга качнулась назад.
И в этот момент дверь распахнулась.
На пороге стоял Артём.
С пустым лицом человека, который пришёл “помирить”, а увидел, что тут уже не “помирить”, тут — финальный акт.
— Что здесь происходит? — спросил он.
Нина Петровна сразу повернулась к нему:
— Она меня выгоняет.
Ольга сказала:
— Она толкнула меня.
Артём моргнул. И сделал то, чего Ольга боялась.
Он посмотрел на мать. Потом на жену. И сказал:
— Оля, ну ты же понимаешь… это мама.
Ольга рассмеялась. Громко. Нервно.
— Понимаю. — Она кивнула. — Я всё понимаю. Поздравляю. У вас победа.
Нина Петровна, вдохновлённая поддержкой, схватила с полки вазу — не потому что хотела бросить, а потому что ей нужно было сделать жест, символ, сцену. Она поставила вазу на край стола и толкнула.
Ваза упала. Разлетелась на осколки.
Ольга посмотрела на осколки, потом на Артёма.
— Убирайте, — сказала она. — Всё. Оба. Сразу.
— Оля…
— Я сказала — убирайте.
Она подошла к двери, распахнула её и встала так, что стало ясно: дальше — только через неё.
Артём стоял, как человек, которому впервые сказали “нет” и не улыбнулись.
Нина Петровна прошла мимо, гордо, но с дрожью.
Артём задержался.
— Ты правда выгонишь меня?
Ольга посмотрела на него и вдруг поняла: ей не хочется ни кричать, ни доказывать.
— Я не выгоняю. Я возвращаю дом себе.
Он вышел.
Дверь закрылась.
И в доме стало тихо.
Не уютно.
Тихо.
Ольга поменяла замки на следующий день.
Мастер приехал с чемоданчиком, посмотрел на неё и спросил:
— Муж в курсе?
Ольга ответила:
— Муж в курсе своей жизни. Пусть начнёт ею пользоваться.
Мастер хмыкнул:
— Понял.
Когда замок щёлкнул новым металлическим голосом, Ольга почувствовала облегчение — как будто сняла тесную обувь.
Но облегчение длилось недолго.
Вечером пришло сообщение от Артёма:
Оля, ты серьёзно? Я не могу попасть в дом.
Ольга ответила:
Это и есть смысл.
Через минуту:
Мама сказала, что ты совсем сошла.
Ольга набрала:
Мама много что говорит. Пусть поговорит с нотариусом о доверенности.
Пауза.
Потом:
Ты проверяла?
Ольга улыбнулась.
Да.
И тут произошло то, что сделало ситуацию не просто драмой, а грязной бытовой схваткой.
На следующий день Ольге позвонили из банка.
— Ольга Сергеевна? — вежливо спросил голос. — Уточняем информацию по заявке.
Ольга замерла.
— По какой заявке?
— На кредит. Под залог недвижимости. Заявка от вашего супруга…
Ольга закрыла глаза.
Вот оно.
Вот почему документы двигали. Вот почему доверенность.
Не “чтобы маме было спокойнее”.
А чтобы кому-то было удобнее.
— Я ничего не подавала, — сказала Ольга ровно. — И согласия не давала.
— Понял. Тогда мы… — голос замялся. — Тогда мы отменим рассмотрение и отметим спорную ситуацию.
Ольга положила трубку и села на стул.
Потом тихо, очень тихо сказала:
— Ах вы ж…
И вдруг ей стало смешно.
Так смешно, что она рассмеялась в пустой кухне.
Потому что в этой истории всё было настолько предсказуемо, что оставалось только удивляться, как она вообще надеялась на другое.
Она набрала Артёма.
Он взял трубку сразу — как будто ждал.
— Оля…
— Ты оформлял кредит под мой дом?
— Это не так, — быстро сказал он.
— Артём, мне звонили из банка. Не делай вид, что ты в лесу.
Он молчал.
И в этом молчании Ольга услышала всё.
— Зачем? — спросила она.
— Нам нужны были деньги, — наконец выдавил он. — Мама… у неё долги. Она попросила. Я думал… я думал, что мы потом всё вернём.
Ольга закрыла глаза.
— То есть вы решили закрыть её долги моим домом. Красиво. Семейно.
— Ты бы не согласилась!
— Конечно, не согласилась бы. Потому что я не идиотка.
— Оля, я хотел как лучше…
— Нет, Артём. Ты хотел как проще. И чтобы виновата была я.
Она сбросила.
Потом достала папку и начала собирать документы.
Не для истерики.
Для действий.
Артём пришёл через два дня. Не с цветами. Не с виноватым лицом. А с тем выражением, которое бывает у людей, когда они сами не понимают, почему всё так.
Он стоял у калитки, мял руки в карманах и говорил:
— Оля, давай поговорим.
Ольга вышла в двор, в тёплой куртке, с волосами, собранными кое-как, потому что ей было уже плевать на “образ женщины, которую надо ценить”.
— Давай, — сказала она. — Только быстро. У меня дела.
— Какие дела?
— Жить. Представляешь? Оказывается, я умею.
Он поморщился:
— Ты стала злой.
— Я стала ясной. Это разные вещи.
Они стояли у забора. Соседка Наталья Ивановна, конечно, “случайно” поливала свои кусты, хотя в феврале там поливать было нечего. Но Наталья Ивановна поливала не кусты — она поливала любопытство.
— Оля, я ошибся, — сказал Артём. — Я… я запутался.
— Ты не запутался. Ты выбрал. Просто теперь тебе неудобно, что выбор заметили.
Он резко поднял голову:
— Я выбрал тебя! Я же пришёл!
Ольга усмехнулась:
— Ты пришёл, потому что замок новый. И потому что банк позвонил не только мне. Давай без театра.
Артём побледнел.
— Ты думаешь, я из-за денег?
— Я думаю, ты из-за того, что у тебя заканчиваются варианты, — спокойно сказала Ольга. — Слушай, Артём, я не хочу тебя унижать. Я просто хочу, чтобы ты понял: мы с тобой жили, пока ты был мужем. А ты в какой-то момент стал “сыном при маме”. И ты даже не заметил, как это произошло.
— Она одна…
— Она не одна. У неё есть рот, характер и талант устраивать всем вокруг нервный тик. Она не беззащитная.
— Но она же мать!
Ольга кивнула:
— Да. И это её роль. А твоя роль — муж. Ты справился?
Он молчал.
— Ты правда хотела подать на меня? — тихо спросил он.
Ольга посмотрела на него внимательно.
— Я не “хотела”. Я сделаю так, чтобы больше никто никогда не мог использовать мой дом как разменную монету.
— Ты меня ненавидишь?
Ольга вздохнула.
— Нет. Ненависть — это когда тебе ещё важно. Мне сейчас важно другое: чтобы я больше не жила в чужих правилах.
Артём сделал шаг ближе.
— Я уйду от неё.
— Ты уже уходил, — сказала Ольга. — И возвращался. И приносил за собой её голос. Я устала.
Он опустил голову.
— Я не знал, как.
— Очень просто, — сказала Ольга. — Сказать “нет”. И вынести последствия. Взрослая жизнь — она такая: иногда тебя не гладят по голове.
Артём поднял на неё глаза.
— Дай мне шанс.
Ольга посмотрела на дом. На окна. На снег, который с крыши сползал тяжелыми пластами. На двор, который она так любила приводить в порядок.
Потом сказала:
— Шанс — это не “вернись, как было”. Шанс — это “стань другим”. А я пока не верю, что ты умеешь.
Он хотел что-то сказать, но она подняла ладонь.
— Всё. Мне правда надо идти.
Ольга развернулась и пошла к дому.
Артём остался стоять у калитки — впервые один, без маминого голоса рядом.
Через неделю пришла Нина Петровна.
На этот раз — не ломилась. Позвонила в домофон (да, Ольга поставила домофон: мелочная радость человека, который наконец-то управляет своей жизнью).
— Оля, — сказала Нина Петровна в трубку. — Можно поговорить?
Ольга открыла калитку, но дверь в дом оставила закрытой.
— Говорите здесь.
Нина Петровна стояла с пакетом. В пакете — контейнер. И лицо у неё было не победное. Не начальственное. А какое-то… растерянное.
— Я не буду ругаться, — сказала она быстро. — Я пришла… как человек.
Ольга подняла бровь:
— Вы умеете?
Нина Петровна сглотнула.
— Оля, я перегнула. Да. Я… — она запнулась, будто слова давались ей физически. — Я боялась.
Ольга молчала.
— Мне казалось, что если он будет с тобой, я останусь… — Нина Петровна махнула рукой. — Никому не нужной. И этот дом… я к нему привыкла. Я привыкла, что тут я… — она не сказала “главная”, но это висело между ними.
Ольга смотрела на неё внимательно. И вдруг поняла: Нина Петровна не стала мягче. Она просто впервые столкнулась с тем, что её “метод” перестал работать.
— Вы хотели закрыть свои долги моим домом, — сказала Ольга.
Нина Петровна побледнела.
— Он тебе сказал?
— Банк мне сказал, — спокойно ответила Ольга. — Вы думали, я не узнаю?
Нина Петровна опустила глаза.
— Я… я не думала, что он так… — она запнулась. — Я просто попросила помочь. Я не хотела…
Ольга усмехнулась:
— Вы никогда “не хотите”. Оно само как-то получается, да?
Нина Петровна резко подняла голову:
— Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я кайфую? Я всю жизнь тащила всё на себе!
— И теперь тащите сына, — кивнула Ольга. — Как сумку. Куда надо — туда и несёте.
Нина Петровна прижала пакет к себе.
— Я пришла попросить прощения.
Ольга чуть наклонила голову:
— Прощение — это красиво. А действия?
Нина Петровна вздохнула.
— Я уйду. Я больше не буду вмешиваться. И… — она замялась, как человек, который собирается совершить преступление против собственного характера. — Я поговорю с ним. Скажу, что он дурак.
Ольга рассмеялась.
— Наконец-то что-то человеческое.
Нина Петровна тоже попыталась улыбнуться, но вышло криво.
— Можно… я оставлю это? — она протянула пакет.
Ольга посмотрела.
— Оставляйте. Я сама решу, что с этим делать.
Нина Петровна кивнула и пошла к калитке.
На полпути обернулась:
— Оля… ты правда его не простишь?
Ольга спокойно ответила:
— Я не знаю. Это уже не про “простить”. Это про то, сможем ли мы жить без ваших сценариев.
Нина Петровна кивнула и ушла.
Ольга занялась двором.
Не потому что “романтика”. А потому что физическая работа — лучший способ не разнести всё вокруг.
Она чистила дорожку, поправляла бордюр, который съехал после морозов, выкидывала старые доски, оставленные “на всякий случай”, и думала.
Про себя. Про выбор. Про то, как легко женщина превращается в “удобную”, если не кричит вовремя.
В какой-то момент она поймала себя на том, что разговаривает вслух:
— Ну что, Оля, поздравляю. Ты стала той, кто говорит “нет”. Страшно? Да. Но зато честно.
В субботу вечером раздался звонок в домофон.
Ольга вздохнула, подумала: “если это снова она — я повешу табличку ‘психологический триллер закрыт’”.
Но это был Артём.
— Я пришёл, — сказал он.
— Я вижу, — ответила Ольга. — Зачем?
— Я… я всё понял.
Ольга открыла калитку, но снова не пригласила сразу в дом.
— Говори.
Артём стоял с пустыми руками. Ни цветов. Ни подарков. Никаких дешёвых примирительных символов. И это было хорошо: значит, он хотя бы понял, что это не история про “купить обратно”.
— Я был идиотом, — сказал он.
Ольга подняла брови:
— Мощно. Продолжай.
— Я пытался всем угодить. И сделал хуже всем. — Он сглотнул. — Я поговорил с мамой. Жёстко. Она… она впервые меня услышала.
— Надолго?
Артём криво улыбнулся:
— Я не знаю. Но я впервые сказал ей, что она не имеет права лезть. И что если она хочет быть рядом — то только по правилам.
Ольга молчала.
— Я отменил всё, что мог. В банк я сам поехал, написал отказ, объяснил… — он запнулся. — Я понимаю, что ты мне не веришь.
— Правильно понимаешь.
— Но я хочу попробовать заново.
Ольга посмотрела на него долго. Так долго, что он начал нервно шевелиться.
— Заново — это как? — спросила она.
— С терапией. С разговорами. С тем, что я буду мужем. Не сыном.
Ольга усмехнулась:
— Наконец-то ты произнёс это вслух. Поздравляю, Артём.
Он сделал шаг вперёд:
— Можно я зайду?
Ольга посмотрела на дом. На двор. На свои руки в земле. На его лицо — не героическое, не “мужик сказал”. А просто усталое, честное.
— Можно, — сказала она. — Но сразу: это не “я вернулась”. Это “мы попробуем”. И если ты снова решишь “не конфликтовать” — ты пойдёшь туда же, куда уходят чужие контейнеры.
Артём кивнул.
— Согласен.
Они зашли в дом.
Ольга поставила чайник.
И вдруг сказала:
— И ещё одно.
— Да?
— Ты больше никогда не будешь говорить мне “ты преувеличиваешь”.
Артём усмехнулся:
— Хорошо. Я буду говорить: “ты права”.
Ольга фыркнула:
— Ты сейчас не выпендривайся. Учись говорить нормально.
Он улыбнулся — впервые за долгое время без напряжения.
Через месяц стало легче.
Не “счастливо”. Не “как в кино”. А легче — как после генеральной уборки, когда дом ещё пахнет средством для пола, но уже можно дышать.
Нина Петровна не приходила без предупреждения. Артём звонил ей сам — и коротко. Ольга слышала эти разговоры и каждый раз ловила себя на странном чувстве: будто рядом наконец-то появился взрослый человек, а не мальчик, который боится, что его отругают.
Однажды вечером снова прозвенел домофон.
Ольга вздохнула.
— Кто?
— Это я, — сказала Нина Петровна. — Я… можно?
Ольга посмотрела на Артёма.
Он не побледнел. Не заёрзал. Просто сказал:
— Если ты хочешь — открой. Если не хочешь — нет. Я приму.
Ольга открыла калитку.
Нина Петровна стояла с маленьким букетом зелени — не пафосным, не торжественным, а каким-то домашним.
— Я не за ним, — сказала Нина Петровна, и это звучало почти как подвиг. — Я к тебе.
Ольга молча отступила в сторону.
Нина Петровна вошла, огляделась и вдруг сказала:
— У тебя тут уютно стало. По-твоему.
Ольга кивнула:
— Да. По-моему.
Нина Петровна неловко протянула букет:
— Это… тебе. Я не знаю, как правильно… — она замялась. — Я учусь.
Ольга взяла букет и усмехнулась:
— Поздновато, конечно. Но лучше поздно, чем никогда.
Нина Петровна фыркнула:
— Ты дерзкая.
— Я нормальная, — ответила Ольга. — Просто раньше молчала.
Они прошли на кухню.
Ольга поставила чайник и спросила:
— Вам какой чай?
Нина Петровна посмотрела на неё и вдруг сказала почти честно:
— Тот, который ты пьёшь. Мне уже всё равно. Лишь бы без скандала.
Ольга улыбнулась.
— Вот это уже прогресс.
Артём стоял у двери и смотрел на них так, будто впервые увидел, что семья — это не когда все терпят, а когда все договариваются.
И Ольга вдруг подумала: дом — это вообще не стены. Дом — это когда ты можешь сказать “нет” и тебя не пытаются сломать в ответ.
Она поставила чашки, разложила печенье — простое, из магазина, без пафоса — и сказала:
— Сад весной будем приводить в порядок. Но предупреждаю: самодеятельности не будет.
Нина Петровна кивнула, чуть-чуть улыбнулась и впервые за долгое время произнесла:
— Поняла. Спросим.
Ольга посмотрела на неё и спокойно ответила:
— Вот и живём.
