— Моя мать в панике! Она же сто раз говорила: каждый месяц ты переводишь ей свою зарплату! — вопил на Машу муж, и его голос срывался на ту особенную визгливую ноту, которую она научилась распознавать ещё в первый год брака. — Где деньги, Маша?! Где деньги за апрель?!
Маша стояла у плиты и мешала суп. Медленно, методично, глядя в кастрюлю.
— Я их потратила.
— Что?!
— Потратила. — Она повернулась. — На Антошкины зубы. Нам выставили счёт на сорок две тысячи. Я заплатила.
Дима смотрел на неё так, будто она только что призналась в чём-то криминальном.
— Ты должна была спросить меня.
— Я спрашивала. Ты сказал: разбирайся сама, у меня совещание.
— Не выдумывай!
— Дима. — Маша положила ложку на подставку. — Я не выдумываю. Это было в среду, восемнадцатого, в половине второго. Ты стоял вот тут, у холодильника, ел йогурт и листал телефон. Я сказала: нужны деньги на брекеты Антону. Ты сказал: у меня сейчас нет времени, реши сам.
— Я имел в виду — найди другой способ!
— Какой другой способ, Дима? Зубной врач не принимает пожелания. Только деньги.
Он прошёлся по кухне. Этот ритуал Маша тоже знала наизусть — три шага к окну, разворот, три шага обратно, руки сцеплены за спиной. Его мать так же ходила. Наверное, это передалось генетически вместе с убеждением, что деньги невестки — это деньги семьи, а деньги семьи — это деньги мамы.
— Мать ждёт перевод уже неделю, — сказал он наконец. — Она звонила мне три раза.
— Я знаю. Я слышала твои разговоры.
— И что ты намерена делать?
Маша сняла фартук, аккуратно сложила его и повесила на крючок.
— Ничего.
— Что — ничего?
— Я не намерена ничего делать с деньгами, которых у меня нет. Я потратила свою апрельскую зарплату на лечение нашего сына. Если тебя или твою мать это не устраивает — я готова обсудить другую схему.
Дима остановился.
— Какую ещё схему?
— Такую, при которой я получаю зарплату и сама решаю, на что её тратить. — Маша взяла со стола телефон и убрала его в карман. — Это довольно стандартная схема. Так живёт большинство людей.
— Ты прекрасно знала условия, когда выходила замуж!
— Я знала, что мы будем жить вместе и вести общий бюджет. Я не знала, что «общий бюджет» означает: моя зарплата уходит Валентине Степановне на косметолога, а я прошу у тебя деньги на школьные тетради.
— Мать не тратит на косметолога!
— Дима, я видела чеки. Ты забыл, что она пересылала их тебе через наш семейный чат.
Пауза.
Он снова двинулся к окну — три шага, разворот.
— Ты преувеличиваешь.
— Я бухгалтер. Я не умею преувеличивать цифры, это профессиональная деформация.
— Значит, ты отказываешься переводить матери?
— Я говорю, что в этом месяце денег нет. В следующем — посмотрим. Но я хочу сначала поговорить о том, как мы распределяем расходы на ребёнка. Потому что получается странная история: Антошкины нужды — это моя ответственность, а Валентины Степановны нужды — тоже моя ответственность.
— Это моя мать!
— А Антон — твой сын.
Дима открыл рот и закрыл его.
Маша вернулась к плите, взяла ложку и попробовала суп.
— Немного соли не хватает, — сказала она спокойно. — Садись ужинать.
***
Валентина Степановна позвонила сама в пятницу вечером. Маша была одна — Дима уехал к другу смотреть футбол, Антон сидел в своей комнате с учебниками.
— Мария, — начала свекровь тоном человека, который давно готовил эту речь, — я хочу понять, что происходит.
— Добрый вечер, Валентина Степановна.
— Добрый. Так что происходит?
— Ничего экстраординарного. В этом месяце я потратила зарплату на ортодонтическое лечение Антона.
— Это не твоё решение — куда тратить деньги.
Маша помолчала секунду.
— Чьё же?
— Семья решает вместе.
— Семья — это я, Дима и Антон. Мы и решили. Антону нужны брекеты.
— Маша, ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю.
— Да, понимаю. — Маша присела на диван и поджала ноги. — Вы говорите о том, что по негласному договору, который я, честно говоря, никогда не подписывала, я должна ежемесячно переводить вам свою зарплату. И в этот раз я этого не сделала, потому что деньги ушли на лечение вашего внука.
— Не надо так разговаривать.
— Как — так?
— Как будто я прошу подачку. Это помощь семье.
— Валентина Степановна, у вас есть пенсия и квартира. У Антона — только молочные зубы, которые надо исправлять, пока не поздно. Если нужно выбирать приоритеты, я выбираю ребёнка.
Пауза на том конце была долгой.
— Дима будет очень расстроен.
— Дима уже расстроен. Мы поговорили. — Маша посмотрела в окно, на фонарь, который всегда немного мигал в плохую погоду. — Валентина Степановна, я хочу быть честной с вами. Я готова помогать вам, когда у меня есть возможность. Но я не готова делать это в ущерб Антону. Это моя позиция, и она не изменится.
— Значит, ты решила поставить нас перед фактом.
— Я решила лечить зубы своему сыну. Факт поставил нас перед собой сам.
Свекровь повесила трубку без прощания. Маша смотрела на экран телефона ещё несколько секунд, потом встала и пошла на кухню ставить чайник.
***
Лена позвонила сама — как будто почувствовала. Они дружили ещё со школы, и за двадцать лет Лена выработала какое-то особое чутьё на Машины кризисы.
— Ты чего такая деревянная? — спросила она вместо приветствия.
— Добрый вечер.
— Маш. Это я. Не надо «добрый вечер».
Маша вздохнула и пересела с дивана на подоконник — её любимое место, когда надо было думать или говорить о чём-то важном.
— У меня тут война, — сказала она.
— С Димой?
— С Димой и Валентиной Степановной одновременно. В этом месяце я не перевела ей деньги.
Пауза.
— Погоди, — сказала Лена. — Ты всё ещё переводишь ей деньги каждый месяц?
— Переводила. До этого месяца.
— Маша. — В голосе подруги появилась та интонация, которую Маша про себя называла «Лена сейчас скажет то, что я не хочу слышать». — Маша, мы же говорили об этом. Года три назад говорили, и два года назад, и в прошлом январе.
— Я помню.
— И?
— И я переводила. Потому что если не переводить — скандал. А со скандалом жить тяжелее, чем без денег.
— Это называется «платить за покой». Это очень дорогой покой, подруга.
Маша посмотрела в окно. Во дворе соседский мальчик гонял мяч — один, самозабвенно, абсолютно счастливый в своём одиночестве.
— Я знаю, — сказала она тихо. — Просто раньше у меня не было сил на скандал. А сейчас — заплатила за Антошкины зубы и вдруг подумала: а почему, собственно? Почему я должна объяснять, куда ушли деньги с моей карты?
— Ни почему. Не должна.
— Дима говорит, что я знала условия.
— Дима говорит глупости. Условие «отдавай зарплату маме» — это не семейный договор, это крепостное право.
Маша почти засмеялась.
— Лен.
— Что — Лен? Я серьёзно. — Лена, кажется, пересела тоже — Маша услышала, как скрипнул стул. — Слушай, а он вообще понимает, сколько ты тянешь? Ребёнок, дом, работа, и при этом ещё отдаёшь зарплату?
— Наверное, нет. Когда всё работает само — кажется, что оно просто само и работает.
— Это называется «невидимый труд». Я читала статью.
— Я живу статью.
— Ты должна была сказать это мне лет пять назад, и я бы тебе сказала: Маша, это ненормально, уходи.
— Я не хочу уходить.
— Знаю. Поэтому говорю: оставайся, но меняй условия. — Лена помолчала. — Ты уже начала?
— Начала. Сегодня разговаривала со свекровью. Сказала, что в этом месяце перевода не будет.
— И как она?
— Повесила трубку.
— Отличная реакция зрелого человека, — сухо заметила Лена.
— Лен, она не злая. Она просто привыкла. Дима с братом всегда маму обеспечивали, и она решила, что невестки — это продолжение сыновей. Автоматическое расширение кошелька.
— Ты её защищаешь.
— Я её объясняю. Это разные вещи.
— Это ты тоже умеешь делать — объяснять людей так, чтобы на них не злиться. — В голосе Лены не было осуждения, скорее — что-то вроде восхищения. — Ты вообще злишься?
Маша подумала.
— Да. Но не на неё. На себя, наверное. Что так долго молчала. Что думала: само рассосётся, они поймут, я намекну — и всё изменится. Не намекнула. Не изменилось.
— Намёки не работают с людьми, которым выгодно их не понимать.
— Это тоже из статьи?
— Это из жизни. — Лена помолчала. — Слушай, а Дима — он вообще на чьей стороне? Или он в режиме «и вашим и нашим»?
— Он в режиме «мама расстроена, сделай что-нибудь». — Маша покрутила в руке телефон. — Но сегодня мы впервые нормально поговорили. Он слушал. Не всё время, но — слушал.
— Это уже что-то.
— Это уже что-то, — согласилась Маша.
За окном мальчик поймал мяч, прижал его к груди и побежал домой — видимо, позвали ужинать. Маша проводила его взглядом.
— Лен, можно глупый вопрос?
— Давай.
— Ты думаешь, люди меняются? Вот реально — не в книжках, не в кино, а в жизни. Берут и меняются.
Лена думала дольше, чем обычно.
— Я думаю, — сказала она наконец, — что люди меняются, когда им становится невыгодно оставаться прежними. Или когда кто-то рядом перестаёт делать вид, что всё нормально.
— Я перестала.
— Вижу. — Пауза. — Как ты вообще?
— Устала. Но как-то… легче, что ли. Странно.
— Не странно. Это когда говоришь правду — всегда немного легче. Даже если правда неудобная.
Они попрощались через несколько минут — Лена торопилась забирать своего младшего из секции. Маша ещё немного посидела на подоконнике, потом слезла, поправила штору и пошла ставить чайник.
***
Дима вернулся поздно. Маша ещё не спала — читала, сидя в кресле с ногами.
— Мать звонила мне, — сказал он с порога.
— Я знаю. Она сначала позвонила мне.
— И что ты ей сказала?
— Правду.
Он разулся, прошёл в комнату, сел на диван напротив.
— Маша, ты понимаешь, что ты делаешь?
— Да. Я устанавливаю границу.
— Какую ещё границу? — В его голосе теперь не было крика — была усталость, почти искренняя. — Это же не чужие люди. Это моя семья.
— Дима. — Маша закрыла книгу. — Я тоже твоя семья. И Антон тоже. И мне кажется, что последние три года я пытаюсь тебе об этом напомнить, но ты как-то не слышишь.
— Я слышу.
— Тогда скажи мне: когда ты в последний раз сам заплатил за что-то, связанное с Антоном? Не я попросила и ты перевёл, а сам — взял и заплатил?
Он думал. Долго.
— Летом. На лагерь.
— Лагерь оплатила я. Ты только записал его.
— Маша…
— Я не хочу считаться. Правда не хочу. — Она встала, подошла к окну. — Но я хочу, чтобы ты понял: я работаю полный день, я веду дом, я занимаюсь ребёнком, и при этом моя зарплата уходит твоей маме. Мне кажется, это ненормально. Мне кажется, что это нужно изменить.
— И как ты предлагаешь изменить?
— Для начала — поговорить. По-настоящему, без крика. Составить нормальный семейный бюджет, где прописано: кто, сколько, на что. Где помощь твоей маме — это отдельная статья, которую вы с ней обсуждаете, а не автоматическое списание с моей карты.
Дима молчал.
— Или, — продолжила Маша, — мы не говорим. И продолжаем так же. Но тогда я тебя предупреждаю честно: в следующий раз, когда Антону понадобятся деньги, я снова потрачу их на Антона. И не буду спрашивать разрешения ни у тебя, ни у твоей мамы.
— Ты стала другой, — сказал он наконец. Непонятно было — это упрёк или просто констатация.
— Да. — Маша кивнула. — Я стала другой. Это случается с людьми, когда они три года платят за чужого косметолог и молчат.
Она вышла из комнаты, оставив его сидеть на диване в свете торшера.
Утром Антон спустился на кухню, когда они оба уже сидели за столом. Маша пила кофе, Дима — чай. Между ними лежал блокнот с цифрами.
— Вы что, работаете с утра? — удивился сын.
— Считаем семейный бюджет, — ответила Маша.
Антон посмотрел на отца. Потом на мать. Потом — на блокнот.
— А мне можно посмотреть?
— Тебе ещё рано, — сказал Дима. И впервые за несколько дней — совершенно спокойно, без напряжения в голосе.
Антон пожал плечами, взял из холодильника йогурт и пошёл обратно наверх.
Маша посмотрела на мужа.
Дима посмотрел на блокнот.
— Значит, ты говоришь, что помощь маме — не больше десяти тысяч в месяц, — сказал он, как будто продолжая разговор, который они не прерывали.
— Я говорю, что это разумная сумма. С учётом её пенсии.
— Она привыкла к другому.
— Привыкнет к этому. — Маша отпила кофе. — Люди привыкают.
Дима помолчал ещё немного, потом взял ручку и написал в блокноте: «Помощь — 10 т.р. Зафиксировано».
Маша смотрела, как он это пишет.
Это было не примирение. Это было не счастье. Это было начало — честное, немного хрупкое и, возможно, впервые за долгое время — настоящее.
