Аня накрывала на стол: селёдка под шубой, картошечка варёная, огурчики консервированные – всё как положено. Как в рекламе. Виктор сидел в кресле – главе семейства кресло положено, естественно – и листал телефон. Потом отложил. Взглянул на жену. И улыбнулся.
Когда мужчина в пятьдесят лет улыбается жене перед ужином – это всегда что-то значит. Либо премию дали, либо в командировку пошлют, либо он сейчас что-то скажет.
– Ань, у меня новость, – протянул он, разливая себе сто граммов.
– Хорошая? – спросила она, садясь рядом.
– Отличная. Мы решили продать твою дачу.
Аня поставила вилку.
Мы решили?!
– Как это – продать? – переспросила она тихо. Так тихо, что даже самой стало страшно.
– Ну вот так. Я уже с риелтором созвонился. Парень толковый, Серёга его рекомендовал. Говорит, дачи сейчас идут на ура. Можем два с половиной выручить. Задаток, кстати, уже внесли – пятьсот тысяч. Всё схвачено.
Она молчала.
А он продолжал – спокойно, обстоятельно, будто о покупке холодильника рассказывал:
– Ань, ну чего ты? Дача нам не нужна. Ты туда за весь год, может, два раза ездишь. Запущенная вся. Денег требует. А я, у меня сейчас вложение одно есть. Очень перспективное. Короче, дача – это прошлый век. Продадим и все проблемы решим.
Вот тут до неё дошло.
Не «обсудим», не «как ты думаешь», а «мы решили». Он даже не спросил. Вообще. Просто взял и решил.
– Витя, – она наклонилась вперёд, глядя ему в глаза, – дача моя. Она от родителей. Ее мне мама оставила.
Он отмахнулся:
– Ну, формально – да, на тебе. Но мы же семья, Ань! Я что, зарплату себе в карман кладу? Нет. В семью несу. И ты должна понимать.
– Понимать что?
– Что сейчас важнее общее благо!
Общее благо. Красиво сказано.
Аня встала из-за стола. Прошла на кухню. Налила себе воды. Выпила залпом.
Она вернулась в комнату.
– С кем ещё ты это обсуждал?
– С Серёгой, естественно, – сказал Виктор. – Он в этом разбирается лучше. Да и сын наш согласился, что дача – обуза.
Вот как, вся семья в курсе. Все уже всё решили. Все, кроме неё. Хозяйки этой проклятой дачи.
– У тебя долг? – спросила Аня вдруг.
Виктор дёрнулся:
– Какой долг?
– Тот, который ты «вложением» назвал.
Молчание.
– Сколько ты должен, Витя?
Он вздохнул. Налил себе ещё:
– Полтора. Ну, может, чуть больше.
Полтора миллиона?!
И дача ему нужна – чтобы эту дыру залатать.
Аня не спала всю ночь.
Лежала – смотрела в потолок. Виктор храпел рядом. Спокойно так. Как человек, который вечером принял правильное решение и теперь может себе позволить отдохнуть.
А она считала трещины и вспоминала.
Как в девяносто девятом мать умирала. Аня три месяца жила на даче – ухаживала, капельницы ставила, уколы делала. Виктор приезжал по выходным. На полчаса. Приносил продукты – молча, быстро, как солдат, исполняющий команду, – и уезжал обратно. Говорил: «Я не могу на это смотреть. У меня нервы не такие».
А у неё так были такие?
Мать умерла в июле. А через месяц, в августе, Виктор привёз на дачу свекровь. На три недели. «Ань, она устала, ей нужен воздух». Раиса Петровна с первого же дня начала указывать: это не так подметено, это не так приготовлено, грядки запущены, в доме сырость. Аня молчала. Терпела.
Или вот ремонт дачи в две тысячи седьмом.
Крышу перекрывали. Семьдесят тысяч отдали. Её деньги, между прочим. С зарплаты медсестры откладывала. По три-четыре тысячи в месяц. Два года копила. А Виктор вложился тем, что иногда приезжал туда шашлык пожарить.
Она встала с постели. Прошла на кухню. Включила чайник.
Села за стол.
Достала из ящика старую шкатулку. Ту самую, мамину. Открыла.
Там лежали документы на дачу. Свидетельство о собственности на её имя. Завещание от матери.
И вдруг поняла: она поедет на дачу. Прямо с утра.
Нужно там побыть одной. Подумать.
Виктор проснулся в девять. Вышел на кухню – помятый, с опухшим лицом:
– Ань, а кофе где?
– Свари сам, – бросила она, натягивая куртку.
– Куда это ты?
– На дачу.
– На какую дачу?! Ты что, спятила?! Я же тебе вчера объяснил – мы её продаём!
– Ты объяснил. Я услышала. Еду.
Он попытался преградить ей дорогу:
– Аня, не психуй. Мы же всё обсудили!
– Нет, Витя. Ты обсудил. С Серёгой, с риелтором, с чёрт знает кем ещё. Только не со мной.
– Ну хорошо, извини! Я погорячился! Но дача правда не нужна! Мы же там не живём!
– Я живу, – сказала Аня тихо. – Каждое лето. Пока ты на рыбалку ездишь с друзьями – я там живу. Убираюсь, грядки копаю, цветы сажаю.
Хлопнула дверью.
На даче было тихо.
Аня открыла калитку – скрипнула привычно – прошла по дорожке. Села на крыльцо. Достала сигарету. Она не курила лет десять. Но сейчас – захотелось.
Затянулась, закашлялась. И заплакала.
Потом встала. Зашла в дом.
Села у окна.
Смотрела на сад. На яблони, которые отец сажал. На грядки, которые она каждый год перекапывает. На старую теплицу, где помидоры растут.
Каждый гвоздь, каждая доска, каждый цветок – её труд. А Виктор что? Приезжал раз в месяц. Шашлык жарил. Пиво пил. И считает, что имеет право распоряжаться.
Потом позвонила юристу – знакомой ещё с института:
– Лен, привет. Можно вопрос? Дача оформлена на меня. Муж хочет продать без моего согласия. Что делать?
Лена объяснила. Подробно. Спокойно. Профессионально.
Оказалось всё просто.
Дача – её личная собственность, полученная по наследству. Муж не имеет на неё никаких прав. Более того, если он уже получил задаток, это мошенничество.
– А квартира? – спросила Аня.
– Какая квартира?
– Та, в которой мы живём. Она на него оформлена.
– А на какие деньги покупалась?
Аня задумалась:
– На мои. Я продала квартиру, которую мне бабушка оставила. В две тысячи десятом.
– Тогда у тебя есть все основания требовать долю. Или даже признать квартиру совместно нажитой.
Аня повесила трубку.
Сидела. Думала.
И приняла решение.
Домой Аня вернулась вечером.
Виктор сидел перед телевизором с кружкой пива – обыкновенная картина семейного уюта. Услышал, как хлопнула дверь. Обернулся:
– Ну что, остыла?
Она молча прошла мимо. Поставила сумку на стол.
Достала папку с документами.
Положила перед ним.
– Витя, у тебя десять минут.
– На что? – он опустил кружку, недоумённо уставился на жену.
– На сборы.
Пауза.
– Ань, ты чего? – он попытался улыбнуться, но получилось криво. – Совсем уже того?
– Открой папку.
Виктор взял. Полистал. Лицо медленно, очень медленно, начало меняться. Сначала недоумение. Потом непонимание. Потом что-то вроде испуга.
– Это что?
– Свидетельство о собственности на дачу. Видишь? Собственник Анна Викторовна Соколова. Только я. Не мы.
– Ну, формально да, но…
– Никаких «но». Дальше смотри.
Он перевернул страницу. Там лежала справка из банка. О том, что в две тысячи десятом Анна Соколова внесла на счёт три миллиона четыреста тысяч рублей – как первоначальный взнос за квартиру, в которой они сейчас живут.
Деньги от продажи бабушкиной квартиры.
– И что? – голос у Виктора стал тише.
– А то, что квартира куплена на мои деньги. И если ты думаешь, что можешь распоряжаться моим имуществом без спроса, ты ошибаешься.
Он вскочил:
– Ань, я же хочу как лучше!
– Для кого лучше? Для тебя? Чтобы твой долг закрыть. Полтора миллиона. Которые ты куда-то слил. И мне даже не сказал.
Виктор замолчал.
Сел обратно.
– Ань, я верну. Честное слово. Через полгода всё верну.
– Нет, Витя. Не вернёшь. Потому что ты уже двадцать пять лет обещаешь. Обещал, что поможешь с матерью, когда она болела – не помог. Обещал, что отремонтируешь дачу – не отремонтировал. Обещал, что найдёшь нормальную работу – не нашёл.
Она достала из сумки ещё одну бумагу. Положила на стол.
Заявление о разводе.
Виктор посмотрел – и побелел.
– Ты серьёзно?
– Еще как.
Он вскочил снова. Забегал по комнате:
– Ань, ты спятила! Мы же столько лет вместе! Сын у нас! Ты правда думаешь, что я, что я враг какой-то?!
– Не враг, – она говорила спокойно. Холодно. – Просто человек, который привык, что я никто. Что моё мнение не имеет значения.
– Ань!
– Я ухожу, Витя. Вот прямо сейчас. У тебя, напоминаю, десять минут. Девять уже прошло.
Он смотрел на неё – глаза широкие, растерянные:
– Ты шутишь?
– Нет.
– Куда я пойду?! Сейчас ночь! У меня денег нет!
– У тебя есть друзья. Есть Серёга, который так активно помогал тебе решать судьбу моей дачи. Позвони ему. Попросись переночевать. Или своей матери позвони.
Она подошла к шкафу. Достала его куртку. Бросила на диван.
– Восемь минут.
– Я не уйду, – он скрестил руки на груди. – Это и моя квартира! Я здесь живу!
– Нет. Это квартира, купленная на мои деньги. Виктор стоял. Смотрел на жену. И, похоже, не узнавал.
Перед ним стояла совершенно другая женщина.
– Ты изменилась, – выдохнул он.
– Да, – кивнула Аня. – Изменилась.
Он медленно взял куртку. Надел. Прошёл к двери. Обернулся:
– Пожалеешь.
– Может быть. Но жалеть о разводе с тобой всё равно будет легче, чем потом жалеть, что я этого не сделала.
Дверь закрылась.
Аня осталась одна.
Прошло полгода.
Аня стояла на крыльце дачи и смотрела, как рабочие вешают табличку «Гостевой дом».
Получилось красиво.
Она переехала сюда в марте, сразу после развода. Квартиру продала. Деньги разделили пополам. Виктор не стал спорить, когда увидел все документы. Свою долю Аня вложила в ремонт дачи.
Переделали веранду. Достроили второй этаж. Сделали три комнаты для гостей – маленькие, но уютные. С новыми окнами, светлыми шторами, мягкими покрывалами.
Идея пришла случайно.
Подруга медсестра как-то пожаловалась: развелась с мужем, жить негде, снимать дорого, а побыть в тишине хоть неделю – мечта. Аня тогда подумала: а почему бы нет? Сделать место, где женщины могут передохнуть. Прийти в себя.
Первая гостья приехала в апреле. Марина, сорок три года, сбежала от мужа-тирана. Прожила две недели. Плакала, молчала, гуляла по саду. Потом уехала с твёрдым решением подать на расторжение брака.
Потом была Света – после смерти матери не могла найти себе места.
Потом Оксана – просто устала от всех и от всего.
Аня не брала много денег. Символически, за коммунальные платежи. Сын приезжал раз в месяц.
Сначала осуждал: «Мам, ну ты чего? Из-за дачи семью разрушила?» Потом помолчал. Подумал. И как-то сказал: «Прости. Я не понимал».
Виктор звонил пару раз. Просил вернуться. Обещал измениться. Аня слушала – спокойно, без злости и отвечала: «Нет, Витя. Это окончательно».
Долг он так и не закрыл. Снимает однушку на окраине. Работает. Жалуется на жизнь.
А Аня встаёт с рассветом. Прогуливается по саду босиком, по росе. Слушает тишину.Днём возится с грядками, готовит обеды, разговаривает с гостями.
И думает: как же хорошо, что все так повернулось.
