Вера Степановна как раз домывала посуду после ужина, когда в дверь позвонили, настойчиво и неторопливо.
Она нехотя вытерла руки о кухонное полотенце, бросила взгляд на настенные часы: половина восьмого.
Кого это принесло в такое время? Явно не дочь, не зять и не внучка. Они бы точно позвонили.
В коридоре, через дверь, уже угадывалось нетерпеливое переминание с ноги на ногу.
Вера Степановна щёлкнула замком и, открыв, увидела Нину Петровну. Сватья, мать зятя Андрея, стояла на пороге с лицом, не предвещавшим ничего хорошего.
Одета она была по-городскому: приталенное пальто, яркий шарф, на голове — шляпка, которую Вера Степановна всегда находила слишком молодёжной для её возраста.
Нина Петровна была ровесницей Веры Степановны, но выглядела иначе — ухоженнее, подтянутее, с лёгким налётом столичного лоска, хотя обе всю жизнь прожили в одном городе.
— Здравствуй, Вера, — без улыбки произнесла Нина Петровна, переступая порог без приглашения. — Надо поговорить. Дело есть.
— Проходите, — тихо ответила Вера Степановна.
Она провела гостью в маленькую гостиную, где на столе ещё стояла вазочка с печеньем.
— Чай будете?
— Какой чай? — отрезала Нина Петровна, усаживаясь на краешек дивана и демонстративно кладя ногу на ногу. — Ты бы присела. Разговор будет серьёзный.
Вера Степановна опустилась на стул напротив. В руках она всё ещё машинально теребила кухонное полотенце.
— Слушаю.
— Я к тебе пришла как к родному человеку и как к бабушке, — Нина Петровна сделала паузу, словно набирая воздух для решающего выпада. — В общем, насчёт Лизы.
Сердце Веры Степановны ёкнуло. Лиза была их общей внучкой, студенткой третьего курса, худенькая, с большими серыми глазами, в которых всегда светилась какая-то тревога.
— А что с Лизой? Случилось что-то?
— Случилось, да! Не хочет наша внучка в общежитии жить, — голос Нины Петровны зазвучал твёрже, в нём появились командирские нотки. — Грязь там, духота, соседки — хамки. Учиться просто невозможно. Нервный срыв у девочки может быть. Ты же хочешь, чтобы внучка хорошо училась и чтобы стала человеком?
Вера Степановна молчала, пытаясь понять, к чему своими словами клонит гостья.
— Вот я и думаю, — продолжала Нина Петровна, пронизывая сватью острым взглядом, — надо Лизе квартиру снимать. Однокомнатную, или хотя бы студию. Недалеко от университета. Я уже и варианты посмотрела, есть приличные, за двадцать пять тысяч.
Вера Степановна растерянно моргнула. Двадцать пять тысяч. Почти вся ее пенсия.
— Ты это к чему, Нина? — спросила она глухо. — Квартиру снимать — это хорошо, конечно. Только где же денег взять столько?
Нина Петровна всплеснула руками, и в этом жесте была наигранность, заранее отрепетированная.
— Так я о том и говорю! Ты же у нас работаешь и пенсию получаешь, — она сделала ударение на «у нас», словно Вера Степановна была олигархом, скрывающим миллионы под половицей. — Вот и сними для внучки, для родной кровиночки. Неужели жалко?
Вера Степановна почувствовала, как к лицу приливает кровь. Не от обиды даже, а от нелепости происходящего.
Женщина непроизвольно окинула взглядом свою маленькую комнату: старенький сервант с посудой, которую собирали ещё с матерью, потёртый ковёр на стене, фикус на подоконнике. Всё здесь дышало скромностью, почти бедностью.
— Нина, ты вообще в своём уме? — тихо спросила Вера Степановна. — Двадцать пять тысяч в месяц. Я одна живу. Ты Андрею своему предлагала? Он, между прочим, отец.
Андрей, сын Нины Петровны и зять Веры Степановны, работал менеджером в небольшой фирме.
Денег им вечно не хватало. Зять и дочь жили в съёмной квартире и копили на своё жильё.
Таня, дочь Веры Степановны, работала продавцом и бралась за любые подработки.
Лицо Нины Петровны непроизвольно вытянулось, приняв обиженное выражение.
— А при чём тут Андрей вообще? У Андрея семья, у них расходы. Ты бабушка вообще-то, тебе положено помогать. И потом, — она понизила голос до доверительного шёпота, — у тебя же двойной заработок, получается: пенсия и зарплата.
Уверенность сватьи в своём праве распоряжаться чужими деньгами окончательно вывела Веру Степановну из себя.
Все эти годы она чувствовала снисходительное отношение Нины Петровны, её намёки на то, что Вера «простая», «деревенщина», хоть и живёт в городе. И вот теперь это.
— Нина, — голос Веры Степановны дрогнул, но она заставила себя говорить ровно. — Я Лизавету свою люблю. Я для неё последний кусок отдам. Но снимать квартиру — это не последний кусок, а целый каравай каждый месяц. У меня пенсия — тридцать тысяч. Тридцать! Ты понимаешь? Я на эти деньги живу, лекарства покупаю, за свет плачу. А ты хочешь, чтобы я все их на квартиру отдавала, а сама, что, впроголодь сидела?
— Так работаешь же ещё! — перебила ее торопливо Нина Петровна. — Получаешь же там, в бухгалтерии своей, тысяч двадцать-тридцать? Вот и будут те же пятьдесят. Нормально!
Вера Степановна сжала полотенце так, что побелели костяшки. Это «нормально» прозвучало как приговор.
— Хочешь, чтобы я на двадцать жила? А если я заболею? Если мне на лекарства не хватит? Или ты думаешь, что я до ста лет работать буду без выходных? — она помолчала, собираясь с духом. — И потом, Нина, у тебя у самой есть пенсия. Ты почему Лизе не поможешь? Или ты считаешь, что только я одна должна горбиться?
Нина Петровна дёрнулась, как от пощёчины. Её холёное лицо пошло красными пятнами.
— Я? Я помогла! Я её вырастила, нянчилась, пока Танька на работе пропадала. Я ей и куртку купила, и на телефон положила. А ты что? Ты только по праздникам и являешься!
— Так ты же и не пускала меня, — тихо, но очень отчётливо произнесла Вера Степановна. — Ты же всегда считала, что я не так воспитываю, не то говорю. Что я бабка тёмная.
На мгновение в комнате повисла тишина. Было слышно, как в соседней квартире за стеной бубнит телевизор.
И тогда Вера Степановна поняла, что пришла пора все высказать зарвавшейся сватье.
— А кто тебе мешает работать, Нина? — спросила она, чеканя каждое слово. — Кто мешает? Сидишь на диване, фикусы разводишь. У тебя руки есть, ноги есть. Могла бы ещё подрабатывать, убираться, например, или нянькой. Вон, многие бабки в вашем возрасте и не на одну пенсию живут. Не хочешь ты для внучки ничего делать, вот и всё!
Нина Петровна открыла рот, чтобы ответить, но не нашла нужных слов. Вместо этого она резко развернулась и вышла в коридор.
Вера Степановна пошла за ней. У порога Нина Петровна остановилась и бросила через плечо:
— Не ожидала я от тебя такого, Вера. Не ожидала. Жадная ты. И эгоистка. Пожалеешь потом, когда Лиза от тебя отвернётся.
Она вышла, громко хлопнув дверью. Вера Степановна осталась одна в прихожей.
Женщина прислонилась спиной к стене и прикрыла глаза. В ушах всё ещё звенел этот хлопок.
Потом она медленно прошла на кухню, положила на место так и не понадобившееся полотенце, присела на табурет и задумчиво уставилась в одну точку.
Что теперь внучка подумает о ней? Расскажет ли ей Нина Петровна эту сцену в красках, выставив Веру Степановну старой скрягой?
От осознания этого на душе было гадко и пусто. В тот вечер она долго не могла уснуть.
Ворочалась, вспоминала Лизу маленькой, как возила её в коляске, как читала ей сказки, как они вместе клеили аппликации.
А потом, когда Лиза подросла, появилась Нина Петровна со своим «правильным» воспитанием, английским языком и танцами.
И Веру как-то отодвинули, сделали «бабушкой по выходным», да и то не всегда. А теперь, когда понадобились деньги, вспомнили о ней.
На следующее утро Вера Степановна, как обычно, пошла на работу. В бухгалтерии было тихо, пахло бумагой и остывшим кофе.
Она сидела над отчётами, но цифры расплывались перед глазами. В голове крутился вчерашний разговор.
А Лиза в это время собирала вещи. Она уже знала о визите своей бабушки Нины Петровны к другой бабушке, Вере Степановне.
Знала от самой Нины Петровны, которая позвонила ей вечером и, захлёбываясь от возмущения, выложила всё:
— Твоя бабка Вера отказалась! Представляешь? Ей для внучки денег жалко!
Лиза слушала и ей стало стыдно перед отцом, который хмурился, когда речь заходила о лишних тратах.
И больше всего стыдно было за себя. За то, что позволила бабушке Нине пойти к бабушке Вере.
Она ведь не просила, а просто пожаловалась на общежитие, на шумных соседок, на холод в комнате, на то, что трудно заниматься.
А бабушка Нина сразу загорелась: «Я всё устрою! Я твоей бабушке скажу, и она снимет тебе квартиру!»
И вот что вышло. Лиза сидела на кровати в общежитии, вокруг стояли коробки с вещами, которые она так и не разобрала до конца.
Она взяла телефон, нашла номер бабушки Веры. Девушка долго смотрела на экран, а потом вернула телефон на место. Что она скажет? Прости? За что?
*****
Прошла неделя. Лиза втянулась. Она купила беруши, договорилась с одной тихой соседкой с четвёртого курса заниматься в читальном зале.
Оказалось, что можно жить и так. Она даже подружилась с двумя девчонками с потока, которые тоже жили в общаге и знали все её прелести.
В воскресенье Лиза поехала к бабушке Вере без звонка. Открыла дверь своим ключом, который у неё был с детства.
Вера Степановна сидела на кухне и чистила картошку. Увидев внучку, она вздрогнула, и нож на мгновение замер в воздухе.
— Лизонька? — голос её дрогнул.
Лиза подошла, обняла бабушку за плечи и прижалась щекой к её седой голове.
— Бабуль, я есть хочу. Накормишь?
Вера Степановна часто заморгала, смахивая непрошеную слезу.
— Картошечки? С селёдочкой? — спросила она, справляясь с голосом.
— Ага, — кивнула Лиза в бабушкино плечо. — Самой вкусной картошечки.
Они сидели на кухне, а за окном моросил холодный октябрьский дождь. Пахло жареным луком и уютом.
Лиза рассказывала про университет, про новых подруг, про то, как они с девчонками в общаге устроили вчера «кинопоказ» на ноутбуке.
Про квартиру они не говорили. И про Нину Петровну тоже. Перед уходом, когда Вера Степановна полезла за кошельком, Лиза остановила её.
— Не надо, бабуль. У меня есть.
— Возьми, Лиза, возьми. Купишь себе… ну, что надо.
— Бабуль, — внучка посмотрела ей прямо в глаза. — Я в общаге. И всё нормально. Правда.
Вера Степановна кивнула, не в силах говорить. Она обняла внучку, почувствовав, как та стала взрослой, и как много всего стояло за этим коротким «я в общаге».
А Нина Петровна ещё долго не разговаривала со сватьей. При встречах на редких семейных праздниках она демонстративно отворачивалась и обсуждала с кем-нибудь, как нынче трудно живётся, когда вокруг одни эгоисты, думающие только о себе.
Лиза теперь приезжала к бабушке Вере каждую неделю. Иногда просто посидеть на кухне, попить чаю с мятой и послушать её неторопливые рассказы о прошлом.
И Вера Степановна, глядя на неё, думала, что тот разговор с Ниной Петровной, при всей его горечи, возможно, был нужен для того, чтобы всё встало на свои места, чтобы внучка поняла то, что не всегда могут объяснить слова: любовь измеряется не съёмными квартирами, а тем, что остаётся, когда заканчиваются деньги и смолкают громкие слова.
