– Алюсь, ну что ты как маленькая. Я её просто подвёз.
Виктор стянул ботинки в прихожей, не глядя на меня. От рубашки тянуло чужими духами – сладкими, тяжёлыми, как из лифта в офисном центре, где никогда не выветривается.
Я стояла у плиты. Ужин остывал уже второй час.
– Снежану эту? – спросила я ровно.
– Ну а кого ещё. Девочка после корпоратива, метро закрыто, такси по три цены. Что я, зверь – на остановке оставлять?
Двадцать два года я слышу его голос. Я знаю, как он врёт. Когда врёт – у него правое плечо чуть дёргается, будто отгоняет муху. Сейчас оно дёрнулось.
Я молча поставила перед ним тарелку. Села напротив. Смотрела, как он ест, а сама думала про четырнадцать.
Четырнадцать раз за полгода. Я считала. С октября, когда он первый раз приехал в час ночи и сказал «корпоратив», до сегодняшнего апреля. Четырнадцать вечеров, когда он «подвозил девочку с работы».
– Витя, а где она живёт?
– На Северной. – Он отправил в рот картошку, не поднимая глаз.
– Это же в другую сторону от нас.
– Алюсь, ну какая разница. Полчаса крюк.
Двадцать три километра. Я однажды посмотрела на карте. Двадцать три километра в другую сторону от дома. Туда и обратно – почти час. Четырнадцать раз. Четырнадцать часов нашей с ним жизни он провёл, увозя чужую женщину в её сторону.
– Ясно, – сказала я и встала собирать тарелки.
Он выдохнул с облегчением. Думал – пронесло. Думал – дура его жена, бухгалтерша, всё стерпит. Двадцать два года терпела рубашки, его храп, его мать с её «Алевтина, ты же не молодеешь» – и сейчас стерпит.
Я мыла посуду и смотрела в чёрное окно. В отражении – седая прядь у виска. Я её не крашу с сорока пяти. Виктор как-то сказал: «Так даже благороднее». Сегодня я поняла, что он имел в виду «по возрасту».
– Я к Раиске завтра, – сказала я через плечо. – На весь день.
– Угу, – донеслось из комнаты.
Раиска, моя школьная подруга, работает юристом. Но завтра я к ней не за этим.
Завтра я к ней за регистратором.
Точнее, регистратор у нас уже есть. Я сама ему подарила в январе, на день рождения. Хороший, за четыре тысячи, с распродажи. Со встроенным микрофоном. Виктор тогда повертел коробку и сказал: «Зачем мне это, я же аккуратно езжу». А я сказала: «Мало ли, для страховки».
Для страховки.
Я просто никогда не говорила ему, что у этого регистратора пишется звук. Не только с улицы. Из салона тоже. Раиска два месяца назад показывала мне инструкцию на похожий – у её мужа такой же. Тогда я подумала: надо же, как удобно.
Сейчас я думала: как вовремя.
Утром Виктор уехал на работу в восемь. Я подождала, пока во дворе утихнет звук его машины, и открыла приложение банка.
Карта у нас общая. Зарплатная моя, его – на отдельную, но эта – «семейная». Сюда падают премии, сюда мы откладываем на отпуск, отсюда я плачу за коммуналку и продукты. Виктор этой картой пользуется редко. Так я думала.
Я пролистнула выписку за полгода.
Шестое октября. Ресторан «Веранда». Четыре тысячи восемьсот.
Девятое ноября. «Иль Патио». Три двести.
Двадцать второе декабря. «Рив Гош». Восемь девятьсот.
Я сидела на кухне и листала, листала. Цветы. Парфюмерия. Снова ресторан. Какой-то магазин нижнего белья, про который я даже не слышала. Бар с французским названием, в час ночи, на пять тысяч.
Я взяла калькулятор. Не телефонный – обычный, бухгалтерский, у меня всегда такой под рукой. Двадцать два года в бухгалтерии. Я цифры люблю.
Тридцать восемь тысяч двести сорок рублей.
Тридцать восемь тысяч из нашей общей карты. За полгода. На женщину, которую он «просто подвозит».
Я разложила перед собой листки, как раскладывала когда-то квартальные отчёты. По датам. По категориям. Рестораны – в одну стопку. Цветы – в другую. Парфюмерия и бельё – в третью. Бары после полуночи – в четвёртую. Получилось четыре аккуратные кучки.
В первой – двенадцать чеков. Двенадцать ужинов. У нас с Виктором за последний год было два ресторана: его день рождения в феврале и Восьмое марта, когда он повёл меня в «Шоколадницу». Я ещё подумала тогда: «Витя, мог бы и постараться». Он сказал: «Алюсь, ну какая разница, главное – вместе».
Главное – вместе. С ней он был в «Веранде», в «Иль Патио», в каком-то «Бистро Шарль», про который я даже не слышала. С ней главное было не вместе. С ней главное было вкусно.
Во второй стопке – четыре цветочных. Розы по две тысячи, букет за три, ещё какой-то «авторский» за две восемьсот. Мне Виктор последний раз дарил цветы на годовщину свадьбы три года назад. Гвоздики из ларька у метро. Я тогда обрадовалась – думала, вспомнил.
Он вспомнил. Просто не про меня.
Знаете, что я почувствовала? Не злость. Не слёзы. Холод. Будто на спине между лопаток приложили лёд.
Я открыла приложение и заблокировала карту. Тут же. Одним движением. Потом зашла в раздел «открыть новую» – на своё имя, без второго держателя. Пять минут – и готово.
Зарплата с этого месяца упадёт уже туда.
Потом я налила себе кофе. Сделала бутерброд. Села к окну и стала ждать одиннадцати – в одиннадцать у Виктора обеденный перерыв, и он обычно заезжает в ту же кофейню, что и Снежана. Я знала это, потому что три недели назад как бы случайно проехала мимо его офиса с подругой. Вышла «купить воды». Увидела.
В одиннадцать пятнадцать пришло смс. От банка. «Операция отклонена. Карта заблокирована».
Я улыбнулась впервые за это утро.
В одиннадцать семнадцать позвонил Виктор.
– Алюсь, у меня карта не работает! Ты что-то с ней делала?
– Заблокировала, – сказала я спокойно. – Перевыпускаю. Кто-то по ней странно тратит. Бельё какое-то, рестораны по ночам. Думаю, мошенники.
На том конце повисла тишина. Долгая. Я слышала, как он дышит.
– Какие ещё мошенники, Алюсь?
– Не знаю, Витя. Ты разберись на работе, а я в банк схожу. Целую.
И положила трубку.
Я сидела на кухне, держала чашку двумя руками и понимала, что у меня очень спокойные руки. Не дрожат. Двадцать два года я была хорошей женой. Сегодня я была хорошим бухгалтером.
Вечером он пришёл злой. Кричал, что я его выставила нищим перед коллегами – он хотел угостить отдел кофе и не смог.
– Угостить отдел? – переспросила я. – А раньше ты с этой карты только Снежану угощал.
Он замолчал на секунду. Только секунду. Потом плечо дёрнулось.
– Я её не угощал. Я её просто подвозил.
– Конечно, – сказала я. – Просто подвозил.
И ушла в спальню. Спать на его половине кровати. Свою я с этого дня перестелила в гостиной.
В субботу Виктор уехал «на дачу к Серёге». Серёга – его школьный друг, у Серёги и правда есть дача. Я даже не стала проверять – какая разница.
Я дождалась, пока его машина выедет со двора, надела куртку и пошла к гаражу. У нас на двоих две машины. Его – тот самый внедорожник, на котором стоит регистратор. Моя – маленькая «Шкода».
В гараж я не пошла – он же на даче с машиной. Я пошла в сервис. К знакомому мастеру, который ставил мне зимнюю резину пять лет подряд.
– Андрюш, мне нужна одна услуга. С регистратора мужа достать запись. Я сама не умею.
Андрюша посмотрел на меня. Он мужик сообразительный. Ничего не спросил. Только сказал:
– А машина-то здесь?
– Нет. Но карта памяти у меня. – Я достала из кармана крошечный квадратик. – Я вчера ночью её вытащила. Поменяла на пустую. Он не заметит.
Андрюша усмехнулся.
– Тёть Аль, вы страшный человек.
– Я бухгалтер, Андрюш. Мы все страшные.
Он сел за компьютер. Я сидела рядом на табуретке, в куртке, в своей вязаной шапке, и смотрела, как на мониторе мелькают папки с датами.
– За какой день?
– За пятницу. Прошлую. Вечер.
Файлов было много. Андрюша открыл один. Второй. На третьем я узнала голос мужа.
– Снежик, ну ты чего, обиделась, что ли?
Снежик.
Двадцать два года он называл меня Алюсь. А её – Снежик.
– Виктор Сергеевич, я устала просто. Не хочу опять в эту дыру.
– Ну Снежиик. Ну ты же знаешь, что я не могу к тебе. Соседка твоя стуканёт. А тут – тихо, никто не увидит.
– Час и всё, ладно? Мне в одиннадцать домой надо. Мать ругается.
– Час сорок. Сорок минут – мой бонус.
Они засмеялись. Оба.
Андрюша смотрел в монитор и не оборачивался ко мне. Хороший человек. Я сидела с прямой спиной и думала о том, что у меня внутри сейчас должно что-то ломаться. Сердце там, душа. А у меня ничего не ломалось. У меня в голове считалось.
Час сорок семь – столько была машина припаркована, по таймкоду от въезда до выезда. Я попросила Андрюшу записать видео въезда тоже – чтобы было видно вывеску мотеля. «Уют». Бирюзовая вывеска, две буквы перегорели, светятся «У» и «Т».
– Скинь мне всё на флешку, – сказала я. – И на телефон копию. И себе оставь, на всякий случай.
– Тёть Аль, может, не надо?
– Надо, Андрюш.
Я заплатила ему две тысячи. Он не хотел брать – я сунула в карман его комбинезона.
Из сервиса я поехала в тот мотель.
«Уют» оказался серой коробкой за гаражами, у выезда из города. Внутри – дерматиновый диван, пыльная пальма, девочка-администратор лет двадцати с накладными ресницами.
– Здравствуйте. Мне нужна справка, что мой муж снимал у вас номер в прошлую пятницу. Виктор Сергеевич, фамилия такая-то. Машина серая, номер такой-то.
Девочка захлопала ресницами.
– Женщина, мы такую информацию не даём.
– Даёте, – сказала я ласково. – Иначе я вызываю налоговую. Я бухгалтер с двадцатидвухлетним стажем. Я вижу, что у вас тут половина клиентов – без чеков. Хотите проверочку?
Девочка побледнела под тоналкой.
Через пятнадцать минут у меня в сумке лежала ксерокопия журнала регистрации. С его фамилией. С его подписью. С временем заезда и выезда. Час сорок семь.
Я вышла на улицу. Светило апрельское солнце. Пахло талой водой и мокрым асфальтом. Я постояла минуту, подняв лицо к небу, и почувствовала, как у меня горит щека – будто кто-то ударил.
Никто не ударил. Это я сама. Я двадцать два года смотрела не в ту сторону.
В машине я открыла телефон. В календаре у меня было записано: «Корпоратив В. – суббота, 19:00, ресторан Времена года. Юбилей компании, 15 лет. Жён приглашают».
Жён приглашают.
Мою жену не приглашали ни разу за два года. Виктор всегда говорил: «Алюсь, тебе будет скучно, там одни наши, ты никого не знаешь». В этом году тоже сказал. Я кивнула.
Сегодня я поняла, что пойду.
Я готовилась как на свадьбу. Платье – тёмно-синее, в пол, которое купила два года назад на годовщину и ни разу не надела. Виктор тогда сказал: «Куда ты в нём, ты ж не девочка». Серьги – мамины, с гранатами. Каблуки. Седую прядь – не закрашивать. Пусть смотрят.
Флешку я положила в маленькую вечернюю сумочку. Рядом – ксерокопию из мотеля. Рядом – распечатку выписки по карте, всю, с подсветкой жёлтым маркером тех самых тридцати восьми тысяч.
Я бухгалтер. Я люблю, когда документы в порядке.
Виктор уехал в шесть. На его жалкий «семейный праздник» я приехала в восемь – к разгару, когда уже выпили за компанию и начали говорить тосты. Меня встретил охранник.
– Вы к кому?
– Я жена Виктора Сергеевича. Из бухгалтерии звонили – просили подвезти документы директору, срочное.
Я бухгалтер, я знаю, как звучать убедительно, когда говоришь про документы. Меня пропустили.
Зал был большой, с круглыми столами и сценой. На сцене стоял ведущий с микрофоном, а за ним – большой экран, на котором крутились слайды: «15 лет вместе!», фотографии сотрудников, корпоративов, командировок.
Я нашла Виктора глазами сразу. Он сидел за дальним столом. Рядом с ним – она. Снежана. Молодая, с ярко-розовым ртом, в коротком блестящем платье. Лак цвета фуксии. Я узнала её по описанию, которое сама себе составила в голове за эти полгода.
Они смеялись. Виктор положил руку ей на спинку стула.
Я двадцать два года не видела, чтобы он клал руку на спинку моего стула.
Я подошла к ведущему. Высокому парню в смокинге, с хвостиком.
– Молодой человек, у меня есть видеопоздравление от семей сотрудников. Сюрприз. Директор просил включить во время основного блока. Вот флешка.
– Ой, мне ничего не говорили…
– Анна Петровна звонила. Из бухгалтерии. – Я назвала первое попавшееся имя уверенным голосом. – Включите, пожалуйста, после следующего тоста. Это две минуты.
Парень пожал плечами и взял флешку.
Я отошла к стене. Встала в тень колонны. Сердце у меня колотилось так, что я чувствовала его в ушах. Руки – не дрожали. Только ладони стали мокрыми.
Сейчас или никогда. Двадцать два года – или вот это вот.
Ведущий объявил:
– А сейчас, друзья, нам прислали поздравление от семей! Внимание на экран!
Свет приглушили. Зал зааплодировал.
На экране появилось видео с регистратора. Ночь. Бирюзовая вывеска «У Т». Серая машина заезжает на парковку. Голос Виктора: «Снежик, ну ты чего, обиделась?» Голос Снежаны: «Виктор Сергеевич, я устала». И смех. И «час сорок – мой бонус».
В зале сначала засмеялись. Решили, что это шутка. Чей-то корпоративный розыгрыш.
Потом смех начал стихать.
Кто-то из женщин за ближним столом тихо сказала: «Это же Витин голос». Кто-то вгляделся в экран и охнул. Кто-то повернулся к их столу – к Виктору и Снежане.
Виктор сидел, белый, как скатерть. Снежана пыталась что-то сказать и не могла. Розовый рот открывался и закрывался.
Запись шла одну минуту сорок секунд. Я попросила Андрюшу обрезать так, чтобы успели понять все. И поняли.
Когда экран погас, в зале была такая тишина, что я слышала, как у входа бармен переставляет стаканы.
Я вышла из тени.
Я шла через весь зал к их столу, в синем платье, в мамулиных серьгах, с седой прядью у виска. Каблуки стучали по паркету. Все смотрели на меня. Я смотрела только на Виктора.
Подошла. Положила перед ним ксерокопию из мотеля. Сверху – выписку из банка. Жёлтые маркеры горели как огоньки.
– Витя, – сказала я негромко, но так, что услышал весь стол. – Я тебе на память. Ты же бухгалтерию не любишь, всё путаешься. А тут всё посчитано. Тридцать восемь тысяч двести сорок рублей. Из наших с тобой денег. На Снежика.
И повернулась к ней:
– А вам, девушка, мужа возьмите своего, не моего. Мой – подержанный уже. Двадцать два года эксплуатации. Гарантия кончилась.
И пошла к выходу.
За спиной я услышала, как кто-то из мужчин громко выдохнул. Как засмеялась одна нервно. Как кто-то – кажется, начальник Виктора – сказал: «Виктор, вы в понедельник зайдёте ко мне в кабинет».
Я не оборачивалась.
В гардеробе мне подали пальто. Девочка-гардеробщица посмотрела на меня большими глазами и тихо сказала:
– Женщина, вы такая красивая.
Я кивнула. Я ей очень благодарна за это «красивая».
На улице я села в свою «Шкоду» и не сразу смогла повернуть ключ. Пальцы наконец-то начали дрожать – будто разрешили себе. Я посидела минуту, положив лоб на руль.
Потом завела машину и поехала домой.
Дома я разулась в прихожей, сняла платье, повесила на плечики. Серёжки – в шкатулку. Седую прядь оставила как есть.
Налила себе чаю. Не вина – чаю. С мятой. Села на кухне.
В телефоне пиликнуло. Сообщение от Лидии, дочери: «Мама, что ты наделала. Папе только что прислали видео из ресторана. Он плачет».
Я смотрела на экран и думала: вот оно. Сейчас начнётся.
Я не ответила. Допила чай. Пошла спать.
Впервые за полгода я уснула, не считая четырнадцать.
Прошло три недели.
Виктора уволили в понедельник, как и обещал начальник. Без выходного пособия – по статье «утрата доверия», нашли какие-то старые истории с отчётами, которые раньше прощали. Снежана уволилась сама на следующий день. Говорят, в отделе её теперь зовут «та самая».
Виктор живёт у матери. Каждый день шлёт сообщения: «Алюсь, давай поговорим. Я был дурак. Прости. Двадцать два года же». Я не отвечаю. Один раз ответила: «Витя, у меня всё посчитано. Считать больше нечего».
Лидия первую неделю кричала на меня по телефону. Что я опозорила отца, что так нельзя, что можно было «по-человечески», дома, без свидетелей. Я слушала и молчала. На второй неделе она перестала звонить. На третьей – пришла. Села на ту же кухню, где я считала тридцать восемь тысяч. Долго молчала. Потом сказала:
– Мам, а почему ты раньше ничего не говорила?
Я пожала плечами.
– А кому, доча. Тебе? Ты бы сказала «мам, ну может, показалось». Ему? Он бы сказал «Алюсь, я её просто подвожу». Вот я и не говорила. Я считала.
Она заплакала. Я не стала её утешать. У меня самой слёзы кончились ещё в том сервисе у Андрюши.
Подруги разделились. Раиска говорит – «молодец, я бы тоже так». Соседка Тамара – «Аля, ну зачем при всех было, можно же было дома накричать, развестись тихо, по-людски». Бывшие коллеги Виктора пишут мне в личку – одни поздравляют, другие осуждают. Жёны его сослуживцев скинули мне его прежние «корпоративные» фотографии, где он с другими женщинами обнимается. Не только Снежана, оказывается. Были ещё.
Я не плачу. Я сплю. Хожу на работу. По вечерам пью чай с мятой.
Только знаете что. Когда я иду по улице и вижу серый внедорожник, похожий на его, у меня внутри ничего не ёкает. Совсем. Будто мне отрезали какой-то нерв – и стало тише.
А ещё в гостиной у меня теперь стоит маленькая рамочка. В ней – чек из мотеля «Уют». Я её ставлю лицом к стене, когда приходит Лидия. А когда я одна – поворачиваю.
Это мой диплом. За двадцать два года терпения.
Вот и скажите мне, девочки. Перегнула я тогда на корпоративе? Можно было правда тише, дома, без чужих глаз? Или по-другому такого, как мой Витя, и не пронять?
Что бы вы сделали на моём месте?
