— Люся, ну что ты как маленькая, доедешь на такси, я Игорю сама сказала — мужикам надо отметить!
Свекровь говорила бодро. По-праздничному. За ней, чуть слышно, смеялись и звенело стекло о стекло. Праздник шёл своим чередом.
Без меня.
Ждать и надеяться
Я стояла у окна палаты в казённом халате с завязками на спине и смотрела вниз. Во дворе роддома парковались машины. Из каждой выходил мужчина с цветами.
У смешного, кругленького, был огромный шар в форме медведя — он держал его за верёвочку и щурился от апрельского ветра, задирая голову к окнам.
Моё окно было на третьем этаже.
Я не помахала.
Перед звонком свекрови я набирала Игоря. Он взял после четвёртого гудка, и сразу — фон. Музыка, мужской хохот, звяканье.
— Да ладно тебе, Люсь, мама всё организовала, нормально же…
Я нажала «отбой».
— Антонина Петровна, — сказала я в трубку ровно.
— Сегодня выписка. Официальная. Я трое суток не спала. Мы договаривались на одиннадцать.
— Ну Люсенька, — голос свекрови сделался мягким, таким, которым говорят с трудными детьми.
— Ну что ты, доедешь же. Вызовешь. Там до дома двадцать минут. Игорёчек наш так рад, так рад. Он тост только что поднял. За тебя! За маму нашего мальчика!
За маму.
Я убрала телефон.
На кровати, в прозрачном пластиковом боксе, лежал мой сын. Три часа, как наш. Сморщенный, красный, с пятнышком молозива у рта. Спал, будто ничего особенного не произошло.
Для него не произошло. Он пока не знал про папу.
Я поправила ему шапочку. Белую, казённую. Медсестра говорила: дома снять, пусть голова дышит.
Такие вещи я запоминаю хорошо.
Синяя лента
Медсестра Ольга Сергеевна зашла без стука: три дня привыкли друг к другу.
— Людмила, оформляемся. Конверт есть?
— Есть.
Три дня назад, когда меня только привезли, я попросила соседку по палате Таню из Сергиева, крупную, добродушную, с четвёртым, — сходить в ларёк на первом этаже. Белый конверт с тиснёными медведями. Синяя атласная лента. Она принесла ещё мармелад: «Для настроения».
Настроение не исправила. Но было приятно.
Ольга Сергеевна завязала бант профессионально: ровный, плотный, как умеют только медсёстры и военные.
— Папа где?
— Занят.
Она не переспросила. Сфотографировала нас на мой телефон, с трёх сторон, со вспышкой.
— Хороший снимок. Пойдёт.
Я спустилась по лестнице, держась за перила левой рукой. Правой прижимала сына. Пакет с вещами болтался на локте, тяжёлый, с торчащей ручкой термоса.
Восемь ступенек. Поворот. Ещё восемь.
На крыльце стоял Петрович.
Сосед с нашей лестничной клетки. Пожилой, молчаливый, в засаленной ветровке. Серая машина с примятым бампером.
— Игорь попросил, — сказал он, глядя в сторону газона.
— Мне по пути.
«По пути» было в другую сторону. Я знала: три года из нашего окна видела, куда он паркует машину.
— Спасибо, Петрович.
Он взял пакет без слов. Конверт я несла сама.
Адрес не тот
В машине пахло хвойным освежителем и старой обивкой. Сын дышал на руках. Петрович ехал молча, радио не включал.
Я смотрела в окно.
Серые заборы частного сектора. Лужи с радужной плёнкой. Голые тополя вдоль обочины: почки набухли, но не раскрылись. Как будто ждали разрешения.
На светофоре я открыла телефон. Семь пропущенных — пять от Игоря, одно от свекрови, одно от подруги Кати. Я убрала телефон в дно сумки. Не заблокировала. Просто туда.
— Петрович.
Он покосился.
— Мне не домой.
Пауза.
— К маме. В Сосновку.
Сосновка: двадцать минут по трассе и пять по грунтовке. Мамина дача, которую она называет просто «дом» вот уже семь лет, с тех пор как не стало папы. Там тихо. Пахнет печкой и смолой. Там никто не скажет «мужикам надо».
Петрович перестроился в левый ряд.
— Ладно.
Не спросил почему.
Я набрала маму.
— Мам. Мы едем. Я и Дёмка.
— Дёмочка! — она охнула сразу, как будто только этого и ждала.
— Господи, я пирог только поставила, картошку почищу, доча, ты как, Игорь с тобой?
— Нет. Всё нормально. Встречай нас.
Трасса была пустая. Петрович набрал скорость. Мелькали берёзы: белые стволы в сером апреле.
Дёмка спал.
Пирог и тишина
Мама вышла на крыльцо ещё до того, как Петрович заглушил мотор. В старом пуховике, в резиновых сапогах, с чистым полотенцем в руках.
— Давай, давай его, — потянулась к конверту.
— Он спит, мам.
— Я тихонько.
Она взяла Дёмку и замерла. Уголки рта поехали вниз, а потом вверх — так бывает, когда не знают, плакать или смеяться.
Петрович занёс пакет. Отказался от чая. Уехал молча.
Мы зашли в дом.
В сенях пахло топлёным молоком и смолой. На столе стояла кастрюля, над ней поднимался пар. В углу тикали ходики: папины, с кукушкой. Пружина у кукушки сломана с девяносто восьмого, но часы идут. Всегда шли.
Я сняла пальто. Опустилась на табуретку.
И почувствовала, как из меня что-то выходит. Не слезами. Просто тихо, как воздух из шарика, которому дали полежать.
— Где Игорь? — спросила мама. Не осуждающе. Просто факт.
— Отмечает рождение сына.
Она не ответила. Взяла чайник. Поставила на плиту.
Дёмка проснулся и запищал — тонко, требовательно. Я взяла его. Он сразу умолк, почуял запах. Засопел.
Я кормила его у окна. За стеклом смеркалось. Фонарей в Сосновке нет: темнело без предупреждения.
Телефон в сумке мигал. Я видела краем глаза. Не смотрела.
Мама поставила тарелку. Пирог с капустой, горячий, с золотистой коркой.
— Ешь.
Я ела. Дёмка спал. За окном стало совсем темно.
Хорошо было. Неожиданно.
В десять вечера позвонил Игорь — маме. Я слышала из соседней комнаты, как та отвечала коротко: «Дочь отдыхает. Она сегодня совершила подвиг. Не то что некоторые». И отключилась.
Больше никто не звонил.
Утром я позвонила Игорю сама. Голос у него был виноватый ещё в первом слове.
— Мы с Дёмой пробудем здесь ещё несколько дней, — сказала я.
— Как решишь — приедешь. Не решишь, заберёшь вещи.
Молчание.
— Что для тебя «решишь»? — спросил он.
— Завтра объясню. Пока.
Завядший букет
Он приехал на следующее утро в начале восьмого.
Я как раз меняла Дёмке пелёнку, когда мама из другой комнаты:
— Люда. Там Игорь. С цветами.
Цветы были ночные. Тюльпаны с поникшими головками — такие берут на заправках, когда уже ничего не остаётся. Пять штук в сыром целлофане.
Я вышла на крыльцо.
Он стоял у калитки в куртке нараспашку, красноглазый. Не проспался. Цветы держал двумя руками, не зная, куда деть.
— Люсь…
— Молчи пока.
Замолчал. Неожиданно.
— Где ты был позавчера в одиннадцать утра?
— Ну… мама организовала, ребята приехали…
— Где. Ты. Был.
— В кафе на Садовой.
— А мы с Дёмкой были на крыльце роддома. Без цветов. Без тебя. Нас сосед вёз, потому что ты поднимал тосты.
Он смотрел на тюльпаны.
— Нормально же добрались, — выдавил он.
— Петрович же…
— Нормально.
Пауза.
— Садись.
Он опустился на скамейку. Я стояла, прислонившись к столбу, скрестив руки.
— Игорь. Я не буду кричать. Незачем. Слушай и запоминай.
Кивнул.
— Фраза «мама сказала» уходит из нашего обихода. Насовсем. У нас теперь своя семья, вот она, — я кивнула на дом.
— Затем: выписка из роддома, первые недели, не только женское. Твоё тоже. Ты отец. И еще: хочешь праздновать — пожалуйста. Но сначала заберёшь жену и ребёнка домой. Потом всё остальное.
Он слушал.
Я зашла в дом. Взяла с вешалки синюю атласную ленту. Ту самую: ларёк на первом этаже роддома, сто рублей, купила сама.
Вышла. Протянула.
— На. Сувенир. Называется лента с выписки. Раз традиции так важны, обмой и её.
Он взял. Долго смотрел. Лицо у него было такое, как у человека, которому дали пощёчину без замаха.
— Люсь… я не подумал.
— Я знаю.
Я взяла у него тюльпаны. Головки поникли, но стебли ещё крепкие. Поставить в воду с сахаром — к вечеру выпрямятся.
— Зайди. Познакомишься с сыном нормально.
Три чашки
Игорь зашёл в дом осторожно, как в чужое.
Встал у кровати. Дёмка лежал укутанный до подбородка, чуть хмурил лоб во сне.
— Маленький, — сказал Игорь тихо.
— Три двести пятьдесят, — ответила мама из кухни.
Он протянул палец. Дёмка не проснулся, но кулак сжался, рефлекторно. Игорь застыл. Долго стоял так, с пальцем в крохотном кулаке.
— Это он меня держит? — спросил он.
— Рефлекс, — сказала я.
— А, — помолчал.
— Хочу, чтоб не только рефлекс.
Вот это я услышала.
Мама поставила на стол три чашки. Пирог. Сахарницу.
Мы сели.
За окном светило апрельское солнце. В нём кружилась пыль. Мама называет это «зайчики» с моего детства.
Тюльпаны я поставила в банку с водой и чайной ложкой сахара. Стояли криво, головами вниз. Но к вечеру, думаю, выпрямятся.
Или нет. Посмотрим.
Дёмка заворочался в соседней комнате. Игорь вскочил первым.
— Я посмотрю?
— Иди, — сказала я.
А вы дали бы второй шанс? Или синяя лента так и осталась бы у него в руках?
