— Марин, я сколько раз говорил: когда я прихожу домой, в прихожей не должно вонять твоим зверинцем.
Гена стоял в дверях кухни, брезгливо сморщив нос, и тыкал пальцем в сторону вешалки. Там, на крайнем крючке, в застёгнутом пакете висела моя рабочая куртка. Пахла она разве что самим пакетом — но Гена обладал обонянием редкой избирательности. Собственные кроссовки после зала, распространяющие вокруг себя запах, от которого вяли цветы на подоконнике, его нос не замечал. А далёкий призрак хлоргексидина с моей работы вызывал приступ аристократического страдания.
Я молча сняла куртку и унесла на балкон.
— Ужин когда? — донеслось из комнаты.
— Через двадцать минут.
— Через двадцать. А я десять минут как пришёл. Итого полчаса ожидания. В моём, между прочим, доме.
Он произнёс «в моём доме» с особенной интонацией — той самой, которая завелась на второй год брака и с тех пор только набирала обороты. Так экскурсоводы в краеведческом музее говорят «руками не трогать» — с чувством глубокой личной ответственности за чужое наследие. Хотя двушку в Ленинском районе Гена не строил, не покупал и не ремонтировал. Её подарила мать — Галина Фёдоровна, женщина монументальная, как памятник на набережной, и примерно с той же гибкостью характера. Подарила до свадьбы, оформила дарственную, вручила ключи вместе с напутствием: «Жена в доме — гостья, сынок. Главный всегда мужчина.» Гена усвоил урок на пять с плюсом. Собственно, это был единственный экзамен в его жизни, который он сдал без пересдачи.
— Кстати, плов опять?
— Тебе нравился плов.
— Нравился. Когда мама готовила. У тебя рис слипается.
Щедрость — удивительное качество. Особенно когда щедрый человек раздаёт не свои подарки, а чужие нервы.
— У меня рис не слипается, Гена. У меня слипается терпение.
Он не ответил. Или не расслышал — уже уткнулся в телефон.
Тёма — наш сын, четыре с половиной года — выглянул из детской с пластиковым динозавром.
— Мам, а тираннозавр — хищник?
— Хищник, солнышко. Но не самый опасный. Самые опасные — травоядные, которые считают себя хищниками.
Спорить с Геной не хотелось — не потому что нечего сказать, а потому что за пять лет совместной жизни я изучила этот вид досконально. На работе я каждый день имею дело с животными, и параллели напрашиваются сами. Территориальная агрессия — когда самец рычит на всё, что движется в радиусе трёх метров, просто чтобы подтвердить статус. У собак лечится курсом кинолога. У менеджеров по продажам бытовой техники — пока не знаю. Наблюдаю.
В клинику «Верный друг» на Кольцовской я устроилась почти сразу после переезда — нужны были свои деньги, а не ежедневный отчёт перед Геной за каждый потраченный рубль. Пришла с ветеринарным образованием — сначала ассистировала старшим врачам, потом прошла дополнительное обучение и стала вести приёмы самостоятельно. Около пятидесяти тысяч в месяц вместе с процентами от сложных случаев. Не космос, но на себя и Тёму хватало. Гена, впрочем, считал мой заработок чем-то средним между хобби и благотворительностью.
— Пятьдесят тысяч за то, чтобы кошечек гладить, — говорил он за семейным ужином, если семейным можно было назвать трапезу, где один ест, а вторая подаёт. — Я вдвое больше приношу. И это ещё без бонусов.
— Ты продаёшь стиральные машины, Гена. Я лечу живых существ.
— Ну и что? Стиральная машина стоит сорок тысяч. А за твою кошку люди три тысячи жалеют.
— Зато кошка живая. А я на операциях стою не для красоты.
Арифметика была его сильной стороной. Особенно когда нужно было подсчитать, кто кому сколько должен. Свои доходы он называл «зарплатой», мои — «прибавкой». Свои расходы — «вложениями в семью», мои — «тратами на ерунду». Счётчик был всегда включён, но работал в одну сторону — как турникет в метро.
Через два дня после разговора про плов нагрянула Галина Фёдоровна. Она имела свой ключ и пользовалась им с регулярностью метронома — три-четыре раза в неделю, без звонка и предупреждения. Вошла, сняла новые замшевые сапоги — бережно, любовно, поставила у стены носами к двери, словно те могли убежать, — и прошествовала на кухню. На ней было пальто цвета кофе с молоком и причёска, свежесть которой выдавала утренний визит в парикмахерскую. При пенсии в двадцать две тысячи свекровь умудрялась выглядеть так, будто только что вернулась с благотворительного бала. Откуда деньги на укладки и замшевые сапоги — вопрос, который я давно перестала задавать. Очевидно, от сына. То есть, частично — от меня.
— Что за запах? — Галина Фёдоровна наморщила нос точно так, как это делал Гена. Генетика — наука безжалостная.
— Плов.
— Опять? Геночка не любит, когда одно и то же. Ему разнообразие нужно. Я ему каждый день новое блюдо готовила. Каждый день, Марина.
— Могу представить, Галина Фёдоровна. У вас же не было другой работы.
Свекровь вздёрнула подбородок.
— Моя работа — семья. Этого ты не понимаешь. Вместо того чтобы бегать по своим зверинцам…
— Ветеринарная клиника.
— …по своим клиникам, ты бы лучше за мужем смотрела. Мужчина должен приходить в чистый дом, к горячему столу. А тут…
Она провела пальцем по подоконнику. Палец был безупречно чистый — но это не помешало ей посмотреть на него так, будто она обнаружила биологическую угрозу.
— Пыль, Марина. Пыль и запущенность.
— Я протирала вчера.
— Значит, плохо протирала. Геночка к такому не привык.
Геночка привык к тому, что носки можно бросать рядом с корзиной для белья — не в неё, а рядом. Что тарелку после еды можно оставить на столе, потому что «я же не домработница». И что слово «спасибо» — это излишество, которое он экономил для клиентов.
— Галина Фёдоровна, если хотите — могу составить список, что именно Геночка делает по дому. Правда, он уместится на салфетке. Мелким почерком.
Свекровь поджала губы, но промолчала. Видимо, список и правда был бы коротким.
Она покивала с удовлетворением полковника, принявшего капитуляцию, и переместилась в комнату.
К семи вернулся Гена — бросил куртку на вешалку, сунул голову на кухню.
— О, мам! Ты чего здесь?
— А что, матери уже нельзя к сыну заехать? — Галина Фёдоровна подставила щёку для поцелуя. — Я тут посмотрела, как у вас дела. Пыль на подоконнике, ужин опять плов. Решила помочь.
— Молодец, мам, — Гена чмокнул её в щёку и расплылся в улыбке.
Галина Фёдоровна тут же метнулась к плите, отодвинула мой плов на край, как ненужный реквизит, и загремела сковородками с видом полевого командира.
Через полчаса на кухне стоял запах жареной курицы.
— Вот, Геночка, — она вынесла тарелку с торжественностью знаменосца. — Курочка, как ты любишь. С корочкой.
— Спасибо, мам, — Гена принял тарелку, даже не взглянув на казан с пловом.
Я стояла в дверях кухни, скрестив руки. Два ужина на одну семью — это, конечно, роскошь, но Галина Фёдоровна рассматривала это не как расточительство, а как акт справедливости. Её еда — настоящая. Моя — так, самодеятельность.
— Марина, курочку будешь? — свекровь обернулась с выражением великодушия на лице.
— Спасибо, я пловом обойдусь.
— Ну, как знаешь. Только у тебя рис слипся.
— Он рассыпчатый, Галина Фёдоровна. Это зирвак его склеивает. Технология такая.
— Технология, — она покачала головой. — Раньше женщины просто умели готовить. Без технологий.
Бескорыстная помощь — благородный порыв, который неизменно планируется за счёт чужого самолюбия.
После ужина свекровь переместилась в детскую — инспектировать Тёмины игрушки.
— Что это за чудовища? — она подняла тираннозавра двумя пальцами, как грязную тряпку. — Мальчику нужны нормальные игрушки. Конструкторы, машинки. А не уродцы пластиковые.
— Это динозавры, бабушка, — Тёма смотрел на неё снизу вверх, серьёзно. — Они жили двести миллионов лет назад. А потом вымерли. Все.
— Вот видишь, — Галина Фёдоровна повернулась ко мне. — Даже динозавры не выжили. А ты ребёнка к ним приучаешь.
Логика была настолько совершенна в своей абсурдности, что я на секунду потеряла дар речи. Потом нашла.
— Галина Фёдоровна, динозавры вымерли из-за астероида. Не из-за плохого воспитания.
Она фыркнула и ушла на кухню — мыть свою сковородку. Мою посуду она принципиально не трогала. Видимо, боялась заразиться неумением.
Вечером того же дня, когда Тёма уснул, я сидела на балконе с чашкой чая. Чашка — белая, с рыжим косоглазым котом на боку. Бабушкина. Когда я приезжала в гости, она всегда наливала мне чай именно в эту — «Твоя кружка, Мариночка, больше никому не дам». Кот на боку косил глазом и выглядел слегка пьяным. «Кривоватый, зато честный», — говорила бабушка. Когда её не стало, из всей квартиры я забрала только эту чашку и ключи.
Бабушкина однушка на Левом берегу стояла пустой с весны — уже больше полугода. Наследство я оформила, документы получила, но дальше дело не двинулось. Маленькая, с балконом на водохранилище, чуть выцветшие обои, но чистая, тёплая. Сдавать пока не могла — рука не поднималась пускать чужих в бабушкины стены. Глупо, но так. Гена знал о квартире, но считал её «ерундой» — однушка в спальном районе, по его меркам, не стоила внимания.
А зря.
В следующий вторник Гена превзошёл себя. Я задержалась на работе — экстренный случай, спаниель проглотил резиновую утку, пришлось извлекать. Приехала домой к девяти вечера, уставшая, с запахом антисептика на руках. Тёму забрала из сада соседка — мы договаривались на такие случаи.
Гена сидел на диване с пустой тарелкой.
— Девять часов, Марина. Девять.
— Экстренный случай.
— Мне плевать на твои случаи! — он повысил голос. — Ребёнок у соседки, дома есть нечего, а ты возишься со своими шавками!
— С собаками, Гена. Они хотя бы рычат по делу.
— Знаешь что? — он встал, подошёл вплотную. — Ты в моём доме живёшь. На моей жилплощади. Ешь мою еду. И смеешь мне указывать? Ещё раз так — вылетишь отсюда как пробка.
Тёма стоял в дверях детской, прижимая динозавра к груди. Молчал.
— Гена, — я сказала очень тихо, — ты сейчас при ребёнке. Подумай, что он запомнит.
Он посмотрел на Тёму, осёкся. Взял куртку и вышел. Дверь хлопнула так, что в сушилке звякнули тарелки.
Стало тихо. Только кран на кухне капал — мерно, равнодушно. Пальцы мелко дрожали — хорошо, что Тёма уже ушёл в комнату и не видел. Я постояла, выдохнула, потом прошла в детскую и присела перед ним на корточки.
— Всё хорошо, малыш. Папа устал.
— Мам, а ты правда ешь его еду?
— Нет, солнышко. Я покупаю свою. У нас общий холодильник, но не общие правила. Пока.
Гена вернулся за полночь — от него пахло пивом и табаком. Видимо, опять у Лёхи сидел. Лёг молча, отвернулся к стене. Утром ушёл на работу, не сказав ни слова. Как будто ничего не было.
На следующий день в обеденный перерыв я рассказала обо всём Жанне — хирургу, которая работала в клинике дольше всех и обладала тем спокойным цинизмом, который появляется после двадцати лет извлечения носков из собачьих желудков.
— Классика, — Жанна наливала себе кофе в ординаторской, не отрывая глаз от снимка перелома таксы. — Доминантный самец в связке с альфа-самкой старшего поколения. Незавершённое отлучение. У павианов то же самое.
— У павианов хотя бы бананы делят. А тут делят меня.
— Знаешь, что самое смешное? Они искренне не понимают, что делают. Для них это норма. «Мой дом, мои правила» — это не наглость, это мировоззрение. Пока ты не поставишь зеркало, они будут думать, что прекрасно выглядят.
— Зеркало?
Жанна отпила кофе и посмотрела на меня поверх чашки.
— Ну да. Помести их в ту же ситуацию — и посмотри, сколько продержатся. Мы же с тобой каждый день это видим. Хозяин кричит: «Почему собака не слушается?!» Ставишь его на поводок — через пять минут скулит. Принцип тот же.
Я засмеялась. А потом перестала — потому что идея засела в голове, как заноза.
Через две недели повод нашёлся сам. У Галины Фёдоровны прорвало трубу горячего водоснабжения — прямо под раковиной, залило кухню, просочилось к соседям. Аварийщики перекрыли воду, объявили: ремонт стояка — две-три недели, жить затруднительно.
Вечером свекровь стояла у нас в прихожей с чемоданом и мокрым подолом пальто. Вид — как у генерала, отступившего с позиций, но не признавшего поражение.
— Геночка, у меня потоп. Мне некуда идти.
Гена немедленно кивнул:
— Конечно, мам, поживёшь у нас.
Я посмотрела на нашу двушку, в которой и так было тесно, представила свекровь на расстоянии вытянутой руки двадцать четыре часа в сутки — и внутри что-то щёлкнуло. Тихо, точно, как замок на клетке.
— У меня есть вариант получше. Бабушкина квартира.
Гена поднял глаза.
— Серьёзно? Ты же сдавать её собиралась.
— Пока не сдала — там кран подтекал, хотела сначала подлатать. Так что квартира свободна. Галина Фёдоровна может пожить, пока у неё ремонт. Бесплатно.
Свекровь переглянулась с сыном. На её лице промелькнуло выражение, которое я обычно наблюдаю у кошек, когда им предлагают новый корм: настороженный интерес, смешанный с врождённым недоверием.
— А далеко от центра? — уточнила она.
— Сорок минут на автобусе. Зато тихо, зелено, балкон с видом на воду.
— Ну, если бесплатно… — Галина Фёдоровна поправила причёску. — Но учти, Марина, я привыкла к комфорту.
— Учту, — я улыбнулась. Той самой улыбкой, которую использую в клинике, когда хозяин просит поставить коту «капельницу от грусти». Вежливая. Профессиональная. Непроницаемая.
Свекровь переехала на следующий день. Я помогла перевезти чемодан, застелила диван свежим бельём, показала, где что лежит.
И начала.
Клиника была по дороге на Левый берег — пятнадцать минут крюка после смены, пока Тёма оставался в саду до шести. Так что заезжать получалось без лишних жертв.
На второй вечер я позвонила.
— Галина Фёдоровна, добрый вечер. Как устроились?
— Терпимо. Обои старые. И кран в ванной капает.
— Починю при случае. Кстати, вы переставили тумбочку от окна к стене. Верните, пожалуйста. Бабушка всегда держала её у окна, я сохраняю порядок.
Пауза.
— Тумбочку?
— Да. Она стоит неудобно у стены — загораживает розетку. Бабушка специально так рассчитала.
Свекровь хмыкнула, но промолчала. На третий день я приехала лично. Прошлась по квартире, провела пальцем по подоконнику — жест, подсмотренный у самой Галины Фёдоровны.
— Пыль, — сказала я задумчиво.
— Где?!
— На подоконнике. Я привыкла, чтобы в моей квартире было чисто. Если вам тяжело — могу составить график уборки, повесить на холодильник.
Галина Фёдоровна уставилась на меня так, будто я предложила ей пройти вакцинацию от бешенства.
— Ты мне — график уборки?!
— Почему нет? Вы мне каждую неделю объясняете, как правильно мыть пол. Решила ответить взаимностью.
На четвёртый день я заехала утром по дороге на работу — проведать, как дела. В ванной горел свет, на тумбочке стояла фотография Галины Фёдоровны в рамке.
— Галина Фёдоровна, свет в ванной всю ночь горел. Электричество в моей квартире оплачиваю я. Буду признательна, если вы будете выключать за собой.
— Я забыла! Один раз!
— Конечно. Бывает. И ещё — фотографию вашу на тумбочке увидела. Это мило, но я предпочитаю, чтобы в квартире оставался бабушкин интерьер. Можно убрать в ящик?
Свекровь побагровела, но я уже шла к двери.
— Хорошего дня, Галина Фёдоровна. Вечером загляну.
Вечером, после смены, я забрала Тёму из сада, завезла домой, оставила с Геной и поехала на Левый берег. Свекровь открыла дверь в халате, с поджатыми губами.
— Привезла вам полотенца, — я протянула пакет. — И моющее для ванной, у бабушки старое засохло.
— Могла бы и не утруждаться, — Галина Фёдоровна взяла пакет кончиками пальцев, будто я привезла не полотенца, а биологический образец.
— Ну что вы, мне не сложно. Я же хозяйка — должна следить, чтобы гостям было удобно.
Слово «гостям» повисло в воздухе. Свекровь дёрнула бровью, но промолчала. Я прошла на кухню, заглянула в холодильник.
— Что на ужин, Галина Фёдоровна?
— Сосиски.
— Сосиски — это несерьёзно. Женщина вашего возраста должна питаться полноценно. Салат, горячее, обязательно крупа. Я вам оставлю список — на рынке за углом свежие овощи, недорого.
Свекровь побагровела. Ноздри раздулись, подбородок задрожал мелкой дробью — как у чихуахуа, которому наступили на достоинство. Она стукнула ладонью по столу — на безымянном пальце лак пошёл трещиной.
— Ты меня учить будешь, что мне есть?! Я сорок лет сама себе готовила! А тут явилась — и указывает, как девчонке!
— Галина Фёдоровна, вы мне три года указываете, что готовить Гене. Каждый визит. Я решила — раз это работает, попробую тоже. Правда, вам почему-то не нравится.
Свекровь открыла рот, закрыла. Потом выдохнула:
— Я не собираюсь это терпеть. В этой конуре.
— Конура — грубовато. Я бы сказала «компактное жильё с видом на водохранилище». Но если не нравится — у вас всегда есть ваша квартира. Правда, там мокро.
Она позвонила Гене через четыре минуты. Я знала — потому что Гена перезвонил мне через четыре с половиной.
— Ты издеваешься над моей матерью?!
— Нет. Я применяю вашу семейную педагогику. Ты мне пять лет говоришь: «Мой дом — мои правила.» Твоя мама мне три года говорит: «Гостья должна знать своё место.» Я подумала — раз система такая эффективная, надо масштабировать.
Тишина. За стеной у соседей ребёнок разучивал что-то на пианино — криво, старательно, бесконечно.
— Это другое, — наконец выдавил Гена.
— В чём?
— В том, что она — моя мать!
— А я — твоя жена. Но когда ты говоришь «вылетишь как пробка» — это нормально. А когда я попросила маму не переставлять мебель — это издевательство. Занятная арифметика, Ген.
Если позволить кому-то вытирать о тебя ноги один раз, то из тебя молча сделают придверный коврик. А потом ещё и обидятся, что ты недостаточно мягкий.
Он бросил трубку.
В субботу Гена привёз мать обратно. Галина Фёдоровна вошла с чемоданом и видом оперной дивы, которую выселили из гримёрки. На ней было то самое пальто цвета кофе с молоком, но причёска растрепалась — пять дней без парикмахерской сделали своё дело.
— Больше я в эту дыру ни ногой, — объявила она, усаживаясь на диван. — Марина, у тебя совесть есть?
— Есть. И память. Вы мне три года говорили: «Жена в доме — гостья. Главный — мужчина.» Я решила проверить: каково это — быть гостьей?
— И что?
— Результат: вы продержались пять дней. Я держусь пятый год.
Свекровь открыла рот, закрыла. Снова открыла. Напоминала карпа на прилавке — жабры работают, а кислорода нет.
— Это хамство!
— Нет, Галина Фёдоровна. Хамство — это когда ваш сын говорит мне, что я живу на его жилплощади и ем его еду, потому что я задержалась на экстренном случае. Хамство — это когда вы проводите пальцем по моему подоконнику с видом санитарного инспектора. Хамство — это ваш ключ, которым вы входите без звонка. А я всего лишь попросила не двигать тумбочку.
Гена стоял в дверях, скрестив руки.
— Ты устроила весь этот цирк, чтобы унизить мою мать?
— Я устроила всё это, чтобы вы оба поняли, каково это — слышать каждый день одно и то же. Каждый вечер. «Мой дом. Мои правила. Вылетишь как пробка.» Пять лет, Гена. А твоя мама не выдержала пять дней. Даже с балконом и видом на воду.
Тёма стоял в коридоре с тираннозавром в руке. Тихо, серьёзно, совсем не по-детски.
— Мам, мы куда-то едем?
— Пока нет, малыш.
— А бабушка Галя останется?
— Это зависит не от меня.
Галина Фёдоровна медленно встала с дивана. Причёска окончательно перекосилась на левый бок, придавая ей вид актрисы, забывшей текст на сцене. Она взяла пальто, застегнула пуговицы — одну пропустила, но не заметила. Посмотрела на сына. Потом на меня.
— Любе позвоню, — сказала она негромко. — Подруге моей. У неё комната свободная.
— Мам, подожди… — Гена шагнул к ней.
— Не надо, Геночка. Я всё поняла. — Она натянула сапоги, замок правого заело на полпути, она дёрнула, он поддался с жалобным скрипом. — Ноги моей здесь больше не будет, — отрезала она. — Пока ты не разберёшься со своей женой, можешь мне не звонить.
Дверь закрылась — тихо, аккуратно, будто свекровь впервые не была уверена, что имеет право шуметь в чужом доме. Хотя нет — в сыновьем.
Секунду было тихо. Потом Гена развернулся ко мне — лицо красное, жилка на виске пульсирует.
— Ты вообще рехнулась?! — он почти кричал. — Мать из-за тебя ушла! Из-за твоих дурацких игр! Что ты устроила — пыль, тумбочки, графики?! Ты нормальная вообще?!
— Гена, тише. Тёма слышит.
— Да плевать! — он махнул рукой. — Ты довела мою мать! Она ушла! Ты видела её лицо?! Шестьдесят два года женщине — а ты её гоняла по чужой квартире, как прислугу!
— Как прислугу, — я повторила медленно. — Интересное слово. А как ты называешь то, что она делает со мной каждую неделю? Пыль на подоконнике, плов не тот, пол не так помыт. Это что — забота?
— Это другое!
— Третий раз за неделю, Гена. «Это другое» — твоя любимая фраза. Но разницы нет. Ни-ка-кой. Я пять лет слышу «мой дом» — и молчу. Твоя мама пять дней слышала «моя квартира» — и сбежала к подруге. Вот и весь эксперимент.
Он стоял, тяжело дыша. Кулаки сжаты, но бить было некого — только правду, а она не бьётся.
— Мать сказала — пока не разберусь с тобой, чтоб не звонил. Ты понимаешь, что ты наделала?!
— Понимаю. Я наделала ровно то, что вы оба делали мне пять лет. Только быстрее. И с балконом.
Он открыл рот, закрыл. Прошёлся по комнате, пнул тапок — тот улетел под диван.
— И что ты хочешь? — спросил он наконец, уже тише. Будто из него выпустили воздух.
— Жить нормально. Я устала, Гена. Пять лет — устала. Терпеть больше не собираюсь. У меня есть квартира, и я могу уйти туда с Тёмой хоть сейчас. Прямо сейчас. Но я даю тебе шанс. Один. Последний. Услышь меня: никаких инспекций, никаких ключей у твоей мамы, никаких «ты здесь гостья». Это наш дом. Наш. Не твой, не мамин — наш. И выбирай: мама или жена и мать твоего ребёнка. Я не шучу.
Она посмотрела ему в глаза — спокойно, без злости, без слёз. Просто смотрела. И он, видимо, впервые за пять лет понял, что она действительно не шутит.
Он хотел что-то сказать — дёрнулся кадык, — но промолчал. Прошёл в комнату, сел на кровать. Через стенку было слышно, как скрипнули пружины.
Прошла неделя. Гена вернул ключ — молча положил на тумбочку в прихожей. Перестал говорить «мой дом». Перестал считать минуты до ужина. Даже тарелку за собой отнёс в раковину — один раз, но я заметила.
Только стал тише. Не мягче — именно тише. Как человек, который привык командовать и вдруг обнаружил, что команды больше не работают. Вечерами сидел в телефоне, разговаривал односложно. Иногда я ловила на себе его взгляд — внимательный, оценивающий, будто он прикидывал что-то, но пока не решился.
Галина Фёдоровна не появлялась. Ни разу за неделю. Трубу ей починили, но звонков не было. Тёма спросил: «А бабушка Галя больше не придёт?» Я ответила: «Придёт. Бабушки всегда приходят».
И я знала — придёт. Вопрос только в том, с чем. С новыми правилами или со старыми.
Но теперь у меня была своя квартира, своя работа и свой ответ на любой вопрос. А на кухне, рядом с его курткой, по-прежнему висела моя — на одном крючке, на равных.
И убирать её я больше не собиралась.
