— Тесто сделай тоньше, Марина, мясо прокрути дважды, а лук трижды обдай кипятком, чтобы у Аллы Григорьевны не было изжоги.
Виктор грохнул на кухонный стол помятый пакет, из которого с металлическим лязгом средневекового тарана, штурмующего мои личные границы, вывалилась старая форма для выпечки.
Я оторвалась от книги и посмотрела на мужа.
Внутри пакета сиротливо жались две сморщенные луковицы, синеватая куриная грудка размером с кулачок воробья и закопчённая, покрытая темным нагаром алюминиевая форма для выпечки, повидавшая, судя по вмятинам, еще штурм Измаила.
— В эту субботу кулебяку вези к одиннадцати, — продолжал вещать Виктор, усердно избегая моего взгляда.
— К маме придут приличные люди из профкома, она обещала их угостить твоей фирменной мясной кулебякой.
— Ну, тебе же не трудно, ты всё равно по выходным у плиты стоишь. И да, форму она передала свою, чтобы ты в нашей плебейской разъемной не пекла.
Ничто так не экономит чужие силы, как абсолютная уверенность в том, что другой человек занят исключительно твоими проблемами.
Это был уже четвертый «заказ» за месяц.
Сначала свекрови требовался «маленький кусочек просто так, на один зубок», потом «половинка пирога для соседки», теперь же аппетиты Аллы Григорьевны выросли до масштабов полноценного кейтеринга на дому.
Причем платить за банкет предлагалось моим временем, моими нервами и моими же продуктами.
Ведь из принесенной куриной грудки можно было приготовить разве что диетический суп для грустного котенка, но никак не сочную начинку для праздничной кулебяки.
Я медленно закрыла книгу, закрутила горловину пакета и пододвинула его обратно к мужу.
— Витя, скажи, а когда твоя мама оформляла на меня абонемент бесплатного комбината питания, она какой тариф выбрала? «Все включено» или «Без права на собственную жизнь»?
— Мариночка, ну что ты начинаешь? — завел привычную шарманку Виктор.
— Это же мама. Ей семьдесят один год, у нее давление, суставы… Ей тяжело печь самой.
— А у тебя талант! Тебе что, сложно порадовать пожилого человека?
— Мне не сложно порадовать пожилого человека, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в глаза.
— Мне сложно работать поваром без зарплаты, выслушивая после каждого пирога, что корочка была «слегка пересушена», а начинка «могла бы быть и побогаче».
— Поэтому план такой: раз ты пообещал маме кулебяку — ты ее и печешь.
— Я?! — Виктор отшатнулся так, словно я предложила ему вручную вскопать гектар вечно мерзнущей тундры. — Но я же не умею!
— Ничего сложного, дорогой. Ты же сам сказал — ты всё равно по выходным дома сидишь. Вот и расстарайся.
— Рецепт я тебе продиктую. Форма у тебя есть, грудка-героиня — тоже. Дерзай.
Впрочем, на этом Алла Григорьевна не успокоилась.
В пятницу вечером она звонила лично, чтобы проконтролировать процесс.
— Марина, тесто не делай толстым, как в прошлый раз, — с ходу заявила она вместо приветствия.
— И мяса не жалей, у меня люди приличные будут. Не хочу краснеть перед профкомом за твою экономию.
— Алла Григорьевна, — ласково спросила я, — а продукты, что вы передали — они на пирог или на светлое воспоминание о пироге?
— Хорошая хозяйка из ничего сделает богатый стол! — назидательно отчеканила свекровь и повесила трубку.
«Вот именно, — подумала я. — Из ничего она его и получит».
Пятничный вечер в нашей квартире продолжился не ленивым отдыхом перед телевизором, а звуками, напоминающими подготовку к боевым действиям.
Дрожжевое тесто — субстанция с характером капризного подростка и физическими свойствами строительной пены — категорически отказалось подчиняться Виктору.
Оно липло к его пальцам, оседало на локтях, загадочным образом оказалось на его лбу и даже на настенных часах.
Я созерцала эту битву титанов с кухонного диванчика, лениво переворачивая страницы романа.
— Марина! Оно не поднимается! Оно вообще сдохло! Что туда добавить? — в панике вопил муж, пытаясь отодрать бледную липкую массу от скалки.
— Любовь и терпение, Витенька. И еще полстакана муки.
— Ты же говорил, что печь — это отдых. Отдыхай, милый, не отвлекайся.
К десяти вечера кухня напоминала полигон после испытания мучной бомбы.
Куриное мясо, которое Виктор пытался изрубить вручную (ведь блендер, по его мнению, «убивает текстуру»), разлетелось по кафелю.
Лук, который он резал со слезами на глазах, пах на всю квартиру так, словно мы открыли филиал овощебазы.
Семейная гармония строится не на умении вовремя промолчать, а на способности вовремя позволить близким совершить их собственную глупость.
К полуночи Виктор окончательно перестал говорить «тебе же нетрудно».
Это выражение, видимо, навсегда утонуло где-то между третьей порцией муки и луком, который мстил ему за всех женщин нашего рода.
К двум часам ночи на противне наконец лежало оно.
Это существо трудно было назвать кулебякой.
Оно выглядело как мучное предупреждение всем мужчинам, которые привыкли раздавать обещания за чужой счет.
Пирог перекосило на левый бок, корочка местами напоминала угольный брикет, а из щели в защипе сиротливо выглядывал сухой кусок пережаренной курицы.
— Сойдет, — прохрипел измученный муж, оттирая лоб испачканной в саже рукой.
— Подруги мамы старенькие, зрение слабое, не заметят…
Субботним утром мы поехали к свекрови вместе.
Я просто не могла отказать себе в удовольствии понаблюдать за финалом этого кулинарного шедевра.
В гостиной Аллы Григорьевны уже сидели две ее главные подруги — Надежда Петровна, дама с прической «улей» и манерами завуча на пенсии, и тихая Клавдия Семеновна.
На столе красовался парадный фарфоровый сервиз.
— Ой, ну наконец-то! — громко, чтобы все слышали, запричитала свекровь, завидев нас на пороге. Демонстративно повернулась к гостьям.
— Девочки, сейчас вы попробуете настоящую кулебяку. Я Марину приучила: сказала — испекла.
— Молодых сейчас в строгости держать надо, а то быстро на шею садятся. Я её жестко контролирую, у меня не забалуешь!
— Ну-ка, Мариночка, показывай, что там у нас!
Алла Григорьевна сдернула полотенце с принесённого нами блюда.
В комнате сделалось так тихо, что стало отчетливо слышно гудение старого холодильника в коридоре.
Надежда Петровна медленно поправила очки на переносице.
Клавдия Семеновна испуганно моргнула и вжалась в спинку кресла.
На парадной тарелке возлежал бледный, местами обугленный мучной динозавр, скособоченный, угрюмый и явно недовольный своей судьбой.
Свекровь переменилась в лице. Ее щеки мгновенно налились густым свекольным соком.
Она повернулась ко мне, и её голос из приторно-сладкого в секунду превратился в прокурорский:
— Марина! Это что за издевательство?! Ты решила меня перед уважаемыми людьми опозорить?
— Что это за подошва кирзовая? Ты вообще умеешь готовить или руки только под маникюр заточены?
— Я просила тонкое тесто и сочное мясо! А это… это же преступление против кулинарии!
Она ждала, что я начну оправдываться, лепетать про плохие дрожжи или неисправную духовку.
Но я лишь молча улыбнулась и сделала шаг назад, уступая сцену главному герою.
Виктор, чьи руки до сих пор украшали свежие ожоги от противня, тяжело вздохнул.
В его глазах, подернутых сонной дымкой после бессонной ночи, медленно разгоралось пламя прозрения.
— Мама, — тихо, но очень отчетливо произнес он. — Закрой, пожалуйста, рот.
