— Двадцать лет — это много, Лена. Я устал. Хочу пожить.
Олег стоял в прихожей с дорожной сумкой через плечо. Той самой, синей, спортивной, с которой пять лет назад ездил в онкоцентр на капельницы. Лена эту сумку собирала. Складывала туда термос, сменное бельё, упаковку с таблетками, расписанными по часам её рукой на бумажке.
Теперь он собрал её сам. И уходил.
— Пожить, — повторила Лена. Не вопросом даже. Просто вернула слово обратно, как сдачу.
— Ну ты же понимаешь. — Он переступил с ноги на ногу. — Я как из тюрьмы вышел. Пять лет — больницы, диеты, анализы эти. Хочу нормально. Пока могу.
«Пока могу». Лена смотрела на него и думала, что эти два слова он впервые за пять лет произнёс не про неё, а про себя. Раньше «пока могу» было: пока могу — донесу его до машины. Пока могу — выйду на вторую смену. Пока могу — не разревусь при нём.
— Ясно, — сказала она.
На кухне сидела Римма Павловна. Свекровь приехала с утра «помочь сыночке собраться» и теперь резала на блюдце ту самую сырокопчёную колбасу, которую Лена держала на праздник. Палка была в нарядной плёнке, Римма Павловна снимала её толстыми пальцами, золотые кольца блестели.
— Правильно, Олежек, — сказала она громко, чтобы из прихожей было слышно. — Поживи. Заслужил. Намучился с этой.
С этой. Не «с болезнью». С этой.
Лена прошла на кухню. Налила воды. Поставила стакан на стол ровно, без стука.
— Я в смысле — намучился человек, — Римма Павловна развернулась к ней всем телом. — Лежал пластом, не вставал. А теперь оклемался, кровь играет, жить хочет. А ты ему что? Кашу диетическую да упрёки?
— Я ему пять лет колола уколы, — сказала Лена. Ровно.
— Так а кто ж тебя просил! — Свекровь всплеснула руками, колбаса осталась на ножике. — Жена должна! Это твоя обязанность, а не подвиг! Чего ты теперь медаль требуешь?
Лена молчала. В прихожей звякнули ключи — Олег снимал с общей связки свой ключ от квартиры. Аккуратно, чтобы не поцарапать остальные.
Квартира была её. Двушка от матери, в Подольске, семьдесят квадратов почти, кирпич. Мать оставила по завещанию ей одной, ещё до брака с Олегом. Лена об этом сейчас не думала специально — просто звон ключей напомнил, чей это ключ снимается с чьей связки.
— Ты, Леночка, не держи зла, — Римма Павловна понизила голос до сахарного. — Поживёт мужик, перебесится, может, и вернётся. А может, и нет. Тут уж как Бог даст.
— Перебесится, — повторила Лена.
— Ну а что! Мужчина в самом соку. Пятьдесят два года, не старик. Это вы, бабы, к этому возрасту уже всё, отцвели. А мужику жить да жить.
Удар прошёл вскользь, но прошёл. Лене было сорок восемь. Пять из них она не спала ночами, дежурила у его кровати, считала его дыхание. Отцвела. Лена поставила стакан. Помолчала ровно две секунды — те самые две секунды, по которым видно, что дошло. Потом убрала стакан в раковину.
— Бывает, — сказала она.
Тут в прихожей хлопнула входная дверь — без звонка, своим ключом. Лариса. Сестра Олега, золовка. У неё был свой ключ от Лениной квартиры — Олег когда-то дал, «вдруг что, родная же кровь». Лена тогда промолчала, как молчала много лет.
— Ну что, увозим барахло? — с порога заявила Лариса, не разуваясь, прямо в босоножках прошла в комнату. — Олег, плазму берём? Я Витьку с машиной внизу оставила.
— Берём, — сказал Олег из прихожей.
— Плазму берём, — повторила Лена.
— А чего нет-то? — Лариса уже стояла перед телевизором, прикидывая, как снимать с кронштейна. — Братов телевизор. Он выбирал.
Плазму, кстати, купила Лена. С премии, в девятнадцатом году, до того, как Олег слёг. Чек у неё лежал в папке с гарантиями. Но Лариса уже отщёлкивала провода с уверенностью хозяйки на собственной кухне.
— Микроволновку ещё, — деловито перечисляла золовка, открывая Ленины шкафчики на кухне один за другим. — Мультиварку. Это всё в общий быт шло, считай совместное. Олег, сервиз чей?
— Сервиз мамин, — встряла Римма Павловна. — Я на свадьбу дарила!
Сервиз Римма Павловна дарила, это правда. На свадьбу. Двадцать лет назад. Из которых пять последних Лена мыла из него тарелки, пока её муж лежал в спальне под капельницей. Лена смотрела, как золовка достаёт чашки и заворачивает в Ленины же кухонные полотенца с васильками.
— Полотенца оставь, — сказала Лена. Ровно, без нажима.
— Да мне в чё-то заворачивать надо!
— Газету возьми. Под мойкой.
Лариса фыркнула, но полотенца положила. Достала газету.
Эскалация шла волной. Олег ходил по квартире и тыкал пальцем: лыжи в кладовке — мои, дрель — моя, удочки — мои. Лариса складывала, Витька снизу таскал к машине. Римма Павловна руководила из кресла:
— Одеяло пуховое не забудьте! Олежеку нужнее, он мёрзнет!
— Одеяло я покупала, — сказала Лена.
— Так Олег под ним спал! — отрезала свекровь, будто это решало вопрос собственности.
Лена не спорила. Она стояла у косяка и смотрела, как из её квартиры по частям выносят двадцать лет. Не вещи было жалко. Жалко было, с какой лёгкостью трое родных людей разбирают её дом, ни разу не спросив её — будто её тут и нет, будто она мебель, которую забыли вынести.
В какой-то момент Лариса застряла в спальне — рылась в комоде.
— Лен, а где Олега документы? Полис, выписки из онкоцентра. Ему ж теперь самому в поликлинику бегать, пусть с собой возьмёт.
— В синей папке, верхний ящик, — сказала Лена.
Папку она пять лет вела сама. Подшивала каждый анализ, каждое заключение, расписание препаратов. Олег ни разу в неё не заглянул — за него всё держала в голове Лена. Теперь Лариса вытряхнула папку, не глядя, в пакет.
— Порядок, — сказала золовка. — Всё, кажись.
Олег появился в дверях кухни. Уже в куртке.
— Мам, ну ты чего завелась. Лена нормально всё восприняла. Да, Лен?
— Нормально, — сказала Лена.
— Вот видишь. — Он обрадовался, что обошлось без сцены. Мужчина не любил сцен. За пять лет болезни он усвоил у Лены одну вещь: можно молчать, и тебя всё равно обслужат. — Я остальное потом, если что.
— Потом, — кивнула Лена.
— Лиза ждёт, поехали уже, — поторопила Лариса, подхватывая пакет.
Лиза. Имя выпало само, как монета из дырявого кармана. Олег осёкся, глянул на мать. Римма Павловна и бровью не повела — значит, знала. Знала и колбасу резала.
— Лиза, — сказала Лена будничным голосом, каким переспрашивают название лекарства в аптеке.
— Это так, знакомая, — буркнул Олег. — Поможет с жильём первое время.
— С жильём, — кивнула Лена.
Они ушли. Витька внизу газанул, машина с Лениной плазмой и Лениным одеялом выехала со двора. Дверь Олег придержал — не хлопнул, воспитанный человек.
Лена осталась в квартире, из которой вынесли половину. Прошла по комнатам. Пусто было не от вещей — вещи дело наживное. Пусто было оттого, что двадцать лет умещались в один пакет и одну машину, и никому из троих в голову не пришло, что у этих двадцати лет есть второй владелец.
Она не плакала. Достала телефон, открыла мессенджер. В общем чате с Олегом висело двадцать лет переписки — от «купи хлеба» до «температура 38, выезжаю». Лена пролистала вверх, до позапрошлого года. Ночь, палата, Олег ей пишет: «Ленусь, если что — квартиру на тебя оставлю, ты её заслужила. Ты у меня одна. Прости за всё». Она тогда не ответила — он уснул к утру, отпустило.
Лена не стала перечитывать дальше. Закрыла приложение. Сообщение никуда не делось. Лежало.
Прошла неделя, и началась вторая волна.
Олег с Ларисой явились в субботу — снова без звонка, золовкиным ключом. На этот раз Лена была дома, на кухне, крутила фарш в мясорубке, телефон лежал на клеёнке.
— Лен, мы за остальным, — объявила Лариса, проходя. — Олег, диван-то заберём? Угловой, хороший.
— Диван я покупала в кредит, — сказала Лена, не отрываясь от мясорубки. — Выплатила в прошлом году. Чек есть.
— Да кто там разберёт, чей чек, — отмахнулась Лариса. И, не понижая голоса, набрала кого-то по телефону, включила громкую — руки у неё были заняты, придерживала спинку дивана. — Мам, алё! Тут Ленка кочевряжится из-за дивана.
Голос Риммы Павловны разнёсся по кухне на всю громкость:
— А ты не спрашивай! Бери да выноси! Чего там — она ж на всё готовенькое к Олегу пришла, голытьба подольская, у самой ни кола ни двора было! Квартира эта и то ему по-хорошему отойти должна, я Ларке давно говорю — пусть юриста найдёт, оттяпаем!
Лариса дёрнулась к телефону — выключить. Поздно. На кухне всё слышали.
Лена выключила мясорубку. Стало тихо.
— Оттяпаем, — повторила она. Спокойно, как переспрашивают цену на ценнике.
— Мам, ты на громкой! — рявкнула в трубку Лариса.
В трубке коротко охнули и сбросили.
— Это она не то имела в виду, — забормотала золовка. — Это так, эмоции.
— На всё готовенькое, — сказала Лена. — В квартиру, которую мне мать оставила по завещанию. До свадьбы. Голытьба подольская, у которой семьдесят метров кирпича. Любопытная арифметика, Лариса.
Олег стоял в дверях и молчал. Он эту арифметику знал лучше всех.
— Лен, ну мать сгоряча, — выдавил он. — Ты же её знаешь.
— Знаю, — сказала Лена. — Теперь и записано есть, как знаю.
Она вытерла руки, взяла со стола свой телефон. Спокойно, не торопясь.
— Лариса, у тебя ключ от моей квартиры. Положи на тумбочку у двери. Сейчас.
— С какой это стати!
— Квартира моя. Ключ ты получила от Олега, а Олег здесь больше не живёт. По собственному заявлению. — Лена держала тон ровным, как линейку. — Положишь сама или мне замок поменять и счёт за личинку тебе прислать?
Лариса побагровела, но ключ с брелока сняла — пластиковый брелок с логотипом сетевого магазина, дешёвый — и бросила на тумбочку.
— Подавись своей квартирой, — прошипела она.
— Спасибо, — сказала Лена. — Диван оставьте. Чек у меня в папке. Той самой, которую вы на той неделе с документами Олега в пакет смахнули, кстати. Полис там же был. Надеюсь, не потеряли — Олегу пригодится.
Олег побледнел чуть-чуть. Папку, кажется, уже где-то посеяли.
Они уехали без дивана. Витька снизу зря прождал.
Прошёл год.
За этот год Лена сделала немного и всё — для себя. Сменила обои в спальне, которые двадцать лет были «как Олег любит». Купила новый матрас — широкий, без вмятины посередине. Перевела свою зарплату аналитика, сто шестьдесят на руки, с общей карты на отдельный счёт, а общую закрыла. Тихо, без объявлений. Поменяла личинку в замке — два ключа, оба её.
Про Олега доходило по чуть-чуть. Соседка снизу, тётя Галя, чей зять одно время работал с Олегом в одном гараже, передавала через площадку:
— Лен, а твой-то, говорят, с молодой разбежался уже. Полгода пожили — и всё.
— Бывает, — говорила Лена.
— Она, эта Лиза, его, говорят, сама и попросила. Денег нет, романтики нет, лежит на диване да телевизор смотрит. Молодой ого-го нужен, а этот — отдохни.
— Отдохни, — кивала Лена.
Олег съехал от Лизы на съёмную комнату в Климовске. Восемнадцать тысяч в месяц. Лена знала это не потому, что следила, а потому, что тётя Галя знала всё.
А в начале июля, в субботу, в дверь позвонили.
Лена открыла. На пороге стоял Олег. Похудевший. Серый — тем нехорошим серым, по которому пять лет назад всё начиналось. В руке — та самая синяя сумка.
— Лен, — сказал он. — Можно?
— Что можно, — сказала Лена. От двери не отступила.
— Пустишь? Мне… плохо опять. Анализы плохие. — Он сглотнул. — Я подумал — ты ж медик почти. Ты ж умеешь. Со мной. Никто так не умеет, как ты.
«Ты умеешь со мной». Не «я виноват». Не «прости». Сразу к делу — к тому, что Лена умеет, и значит, обязана.
За его спиной на лестнице маячила Римма Павловна. Постаревшая, в том же плаще. Выглянула из-за сына и затараторила:
— Леночка! Ну вот видишь, как жизнь повернула! Я ж говорила — семья святое! Пусти его, родная, он же больной, куда ж ему! Ты ж добрая, я знаю!
— Я добрая, — сказала Лена.
— Вот именно! — Свекровь придвинулась. — Двадцать лет вместе. Это ж не выкинешь. Он муж твой перед богом!
— Он мне не муж, — сказала Лена ровно. — Мы развелись в марте позапрошлого. По его заявлению. Он подал, чтоб на Лизе жениться. Не женился, но развёлся.
Римма Павловна осеклась на полсекунды. Потом нашлась:
— Ну так распишетесь обратно! Делов-то! Главное — пусти, выходи его, а там само образуется!
А «оттяпать» квартиру через юриста, значит, не вышло. Иначе пришли бы не проситься, а с бумагой.
Олег молчал. Смотрел на Лену с тем выражением, какое было у него пять лет в больнице, — выражением человека, уверенного, что сейчас за него всё сделают. Стоял на пороге её квартиры со своей синей сумкой, в которой опять лежали таблетки, и ждал, что она возьмёт сумку из его рук.
Лена сумку не взяла.
— Олег, — сказала она. — Когда ты уходил, ты сказал — хочешь пожить. Поживи.
— Лен, ну я же…
— Ты сказал — намучился со мной. — Она говорила спокойно, без нажима, будто читала вслух его же слова с бумажки. — Твоя мама колбасу резала и кивала: «заслужил, поживи». А через неделю по громкой кричала «оттяпаем». У меня записано, Олег. Лариса мне это устроила, спасибо ей.
— Так то ж сгоряча! — вступила Римма Павловна. — Кто ж старое поминает!
— Я поминаю, — сказала Лена.
В этот момент дверь напротив открылась. Вышла тётя Галя с мусорным пакетом — и встала, узнавая Олега. Олег её тоже узнал, ссутулился.
— О, вернулся, — сказала тётя Галя в пространство. — А я думала, ты пожить ушёл.
И понесла пакет к мусоропроводу, не оборачиваясь. Слово упало при свидетеле.
Олег поставил сумку на пол. Не у Лениной двери — на площадку. Будто понял, что внутрь её не внесут.
— Лен, мне правда плохо, — сказал он тихо. — Куда я пойду.
— В поликлинику по месту жительства, — сказала Лена. — Талон через приложение, к терапевту. Тебя примут. Это твоё право. Полис, надеюсь, не посеяли тогда с папкой.
— Жестокая ты стала, — выдохнула Римма Павловна. И вдруг голос её, всегда сахарный, всегда «Леночка-родная», на одной фразе стал не сахарным, а злым, настоящим: — Я ж тебя, дармоедку, в семью приняла, а ты!
Вот теперь — настоящая. Лена даже кивнула про себя: наконец-то без плёнки.
— Римма Павловна, — сказала Лена. — Дармоедка пять лет работала в две смены, чтобы ваш сын лежал на чистом и ел по часам. А вы приехали резать мою колбасу в тот день, когда он уходил. Дармоедка — это вы перепутали слово.
Свекровь открыла рот. И закрыла. Беззвучно.
— Квартира моя, — продолжала Лена тем же ровным голосом. — Мамина, по завещанию, до брака. Олег это знал. В позапрошлом году сам мне написал, что оставит её мне, потому что я заслужила. Сообщение не удалено. Так что заходить ему сюда не по какому праву — ни по семейному, ни по бумажному. И юрист ваш, видать, то же самое сказал, раз вы теперь проситься пришли, а не отнимать.
Олег смотрел в пол. Переписку он помнил. По лицу было видно — помнил.
— Я пошёл, — сказал он наконец. Поднял сумку.
— Иди, — сказала Лена.
Римма Павловна засеменила следом за сыном к лестнице, оборачиваясь, ловя ртом воздух, ища последнее слово — и не находя. Нашлось только:
— Ещё пожалеешь!
— Бывает, — сказала Лена и закрыла дверь.
Через две недели тётя Галя доложила: Олег лёг в стационар, по своему полису, как все. Идёт лечение, прогноз рабочий — поймали раньше, чем в прошлый раз. Живёт теперь у матери, в её однушке. Римма Павловна, по слухам, уже жалуется соседкам, что сын целыми днями лежит, есть просит по часам, а она старая, ей тяжело, и «хоть бы кто помог».
— Помощи ищет, — усмехнулась тётя Галя. — А ты, Лен, не вздумай.
— Не вздумаю, — сказала Лена.
Лариса с мужем, по тем же слухам, перестали к матери ездить — как узнали, что квартиру оттяпать не вышло, так интерес к больному брату у золовки и пропал. Сидит Римма Павловна с сыном вдвоём в своей однушке, и помогать обоим некому. Лиза, та самая, давно вышла за какого-то менеджера и переехала в Москву — тёти-Галин зять видел её в торговом центре под руку с новым, довольную.
Лена в тот вечер достала из папки чек на плазму. Посмотрела на дату — девятнадцатый год, её премия. Подумала и убрала обратно. Доказывать больше было некому и нечего.
А золовкин ключ — тот, что год назад Лариса бросила на тумбочку, — Лена так и не выбросила. Положила его в конверт, конверт заклеила и опустила в ящик стола. Мало ли пригодится показать, чей это был ключ и от чьей квартиры.
Замок она в тот вечер протёрла тряпкой, проверила, как ходит новая личинка. Ходила мягко. Два ключа на связке, оба её, звякнули — и звон этот был совсем другой, чем год назад в прихожей.
