К закрытому ужину в ресторане «Часы» готовились с полудня. Гостей было всего двенадцать, но Павел Егорович велел пересчитать бокалы дважды и проверить, чтобы на скатертях не было ни одной складки. Он любил порядок не сам по себе, а как способ напомнить всем, кто здесь может испортить людям жизнь из-за вилки, положенной не с той стороны.
Жанна работала в зале шестую неделю. В личной карточке она значилась Матвеевой: после развода оставила фамилию матери. В учредительных бумагах гостиницы она была Ланской, дочерью Сергея Ланского, одного из прежних владельцев. Её небольшая доля денег не приносила: «Часы» третий год закрывали убытки и обещали дивиденды «после стабилизации». Но к доле прилагалось право вето: без подписи Жанны нельзя было отдавать исторический зал в долгую аренду, менять его назначение и сокращать штат больше чем на десять процентов.
Она устроилась сюда не из любви к проверкам под чужим именем. Сделка с инвестором была почти готова, отец уже не мог ездить на встречи после инсульта, а юрист присылал сухие письма: «рекомендую личную оценку рисков». Жанна решила посмотреть не на презентацию, а на то, как будущий управляющий разговаривает с людьми, которым потом скажут выйти через служебную дверь.
Перед ужином Павел Егорович остановился у кофейной станции, где Надя раскладывала ложки.
— Креманки не трогай. Твои руки сегодня только чашки носят, поняла?
— Поняла, — ответила Надя.
У неё всегда получалось так, будто она извиняется заранее.
Павел Егорович повернулся к Жанне:
— Центральный стол обслуживаете без самодеятельности. Господин Бессонов сюда не за душевностью приехал.
— Сначала рыба или горячие закуски? — спросила Жанна.
Он сузил глаза. Ему хотелось, чтобы сотрудники боялись, но без вопросов кухня работала хуже.
— Рыба. И чай после подписи протокола, не раньше.
Бессонов приехал позже остальных. Без охраны, без громких звонков, в сером костюме, который не требовал комплиментов. Он задержался у окна и кивнул на старое пианино.
— Это убрать. После ремонта у окна будут два кабинета.
Аркадий Семёнович, пианист, сложил ноты в папку. Ему было семьдесят четыре, и в «Часах» он играл с тех времён, когда зал ещё называли банкетным.
— Кабинеты дают выручку, — добавил Бессонов помощнику. — Музыка — настроение. Настроение в отчёт не поставишь.
За столом говорили о крыше, кухне и новом входе. Бессонов не врал во всём: крыша действительно текла, плита на кухне доживала последние месяцы, брони на будни падали. Поэтому его слушали. Он предлагал деньги, ремонт и жёсткое управление. Взамен хотел долгую аренду части зала и «оптимизацию сервисного блока». На бумаге эта фраза выглядела безобидно. В голосе — нет.
Когда Жанна подала чай, Бессонов потянулся за телефоном. Манжета зацепила ручку чайника, локоть сдвинул поднос. Жанна успела поймать чайник, но две капли упали на край скатерти. Одна легла рядом с ключом от его автомобиля.
Бессонов посмотрел на пятно.
— Вот это уровень.
— Я заменю скатерть, — сказала Жанна. — Ваши вещи сухие.
— Мне не нужна скатерть. Мне нужны люди, которые не создают поводов.
Павел Егорович подлетел к столу, сам промокнул ткань и трижды извинился. Бессонов говорил уже не с Жанной, а через неё:
— Объясните сотруднице, что обслуживающий персонал не спорит с гостями.
— Чайник толкнули вы, — сказала Жанна.
У Нади у кофейной станции звякнула ложка. Павел Егорович замер.
Бессонов поднял глаза.
— Вы сейчас решили сделать меня виноватым?
— Я сказала, как было.
— Как было, записывают те, кто отвечает за результат. Остальные не мешают.
После ужина он не уехал. В малом кабинете дверь закрыли неплотно. Жанна принесла кофе и услышала достаточно.
— Эту официантку завтра в зал не ставить, — сказал Бессонов. — Пусть напишет, что не рассчитала расстояние до стола. Бумага нужна сегодня утром.
— Она работает нормально, — тихо сказал Павел Егорович.
— Нормально — это пока не стоит денег. Мне не нужен ресторан, где люди на окладе считают себя участниками переговоров.
Через десять минут Павел Егорович положил перед Жанной готовую объяснительную. В ней уже было напечатано: «Не рассчитала расстояние при подаче напитков, допустила невнимательность, прошу принять меры дисциплинарного характера». Пустыми оставались дата и подпись.
— Подпиши, и вопрос закроется, — сказал он. — Всем надо дожить до ремонта.
— Это ложь.
— Это бумага. Бумаги пишутся не для правды, а чтобы завтра ресторан открылся.
Жанна взяла ручку. В голове стоял Катин список: подготовительные курсы, дорога, общежитие, книги. Дочь написала внизу карандашом: «если не выйдет, останусь дома». Продать долю быстро было нельзя, дивидендов не было, зарплата официантки шла на текущие платежи. Подпись могла стать ценой спокойной недели.
— Я отвечу утром, — сказала Жанна.
Павел Егорович решил, что она согласилась.
Дома Катя сидела над задачником. Макароны под тарелкой остыли, на подоконнике сохла её единственная белая рубашка для собеседования.
— Опять задержали? — спросила она.
— Проверяли, умею ли я молчать.
— И умеешь?
Жанна посмотрела на список расходов и не стала переворачивать лист, как делала раньше.
— Плохо умею.
Ночью она открыла отцовскую папку. Устав, акционерное соглашение, протокол о защитной доле. Всё, что юрист объяснял ей сухими словами, теперь стало практическим инструментом. Жанна подняла переписку по сделке. Две недели назад её насторожил пункт: «оператор кабинетов определяется дополнительным соглашением». В предложении для совета оператор не назывался. В рабочем приложении, которое прислал бухгалтер по ошибке вместе с таблицей ставок, стояло ООО «Северный формат». По выписке оно было зарегистрировано на адрес холдинга Бессонова. Доход от новых кабинетов уходил бы не ресторану, а этой фирме; ресторану оставались ремонтные обязательства и сокращения.
Жанна сфотографировала неподписанную объяснительную, приложила выписку, таблицу ставок и рабочий проект. Письмо ушло членам совета, юристу гостиницы и представителю управляющей компании. Отдельно она написала Наде: «Ничего не подписывай без копии. Даже если скажут, что это формальность».
Утром Надя прислала фото расписания. Напротив фамилии Жанны красным маркером стояло: «Не выводить в зал. Проверить дисциплину». Ниже Павел Егорович приписал: «Надю тоже. Слышала разговор».
К одиннадцати в малом зале собрались те же люди, которые должны были обсуждать финальную редакцию договора. Теперь в повестке был ещё один вопрос — о конфликте интересов. Жанна пришла без формы, в тёмном костюме. Пальто она повесила на крючок у служебного входа, как всегда.
Павел Егорович перехватил её у стойки.
— Ты что устроила?
— Внесла вопрос в повестку.
— Ты официантка.
— По трудовому договору — да. По уставу — участник общества.
Она положила перед ним копию паспорта и соглашения. Он прочитал фамилию, потом отчество.
— Жанна Сергеевна Ланская… Значит, шесть недель вы нас проверяли?
— Я смотрела, что происходит, когда рядом нет собственников.
— Красиво сказано.
— Неприятно увидено.
Бессонов вошёл ровно в одиннадцать. Увидел Жанну за столом рядом с юристом и не сразу понял, куда деть улыбку.
— Компенсацию за вчерашний чай обсуждают проще.
— Мы обсуждаем не чай, — сказала Жанна. — Мы обсуждаем проект, по которому двадцать два сотрудника уходят, а лучшие места зала переходят оператору, связанному с вашим холдингом.
Помощник Бессонова открыл ноутбук, но юрист уже вывел таблицу на экран. В первой колонке были кабинеты у окна, во второй — ставки, в третьей — ООО «Северный формат». Бухгалтер, маленькая женщина с жёсткой папкой на коленях, поправила очки.
— В варианте для совета этой строки не было.
— Потому что это рабочая модель, — сказал Бессонов. — Не финальный договор.
— Но оценка аренды заказана на эту модель, — ответила Жанна. — И сокращения считались под неё.
Он посмотрел на неё внимательнее. Без раздражения, почти с интересом.
— Вы понимаете цифры, но делаете вид, что разговор о людях всё меняет. Ресторан убыточен. Кухня старая. Крыша течёт. Пианист у окна не оплатит ремонт.
Аркадий Семёнович сидел у стены с закрытой папкой нот.
— Я и не обещал, — сказал он спокойно. — Мне бы предупредили по-человечески, я бы сам ушёл после сезона. А в вашем списке я узнал себя по возрасту.
В зале стало тише.
Павел Егорович поднялся.
— Давайте без сцены. Можно решить в узком кругу. Люди всё равно не поймут документов.
— Вчера вы попросили меня подписать документ, который я понимала слишком хорошо, — сказала Жанна. — Вы готовы подтвердить, что объяснительная была нужна по требованию Бессонова?
Он провёл ладонью по столу, будто искал там подсказку.
— Мне сказали убрать риск.
— Кого именно вы назвали риском?
Павел Егорович не ответил. Надя, стоявшая у двери, опустила глаза, но не ушла.
Бессонов постучал пальцем по столу.
— Вы хотите сорвать сделку ради демонстрации достоинства. Хорошо. Через полгода эти же люди спросят, почему им задерживают зарплату. У меня предложение с деньгами. У вас — претензия к форме подачи.
Жанна достала лист с правками.
— У меня условия. Доход от кабинетов проходит через счёт ресторана. Оператор выбирается советом, не вашей второй компанией. Сокращения — только после независимого аудита и предложений по переводу. Исторический зал сохраняет вечернюю программу. Объяснительная уничтожается как составленная под давлением.
— Это мои инвестиции.
— Это наше решение. Без него ваших инвестиций здесь нет.
— Другого инвестора вы не найдёте.
— Возможно, найдём хуже. Но этот договор я не подпишу.
Телефон Бессонова завибрировал. Он отошёл к окну. Разговор длился меньше минуты. Сначала он говорил резко, потом слушал, потом повернулся к помощнику.
— Они получили пакет?
Помощник кивнул.
Представитель управляющей компании открыл почту на планшете.
— Совет холдинга приостановил финансирование до внутренней проверки. До выяснения аффилированности мы не можем продолжать подписание.
Бессонов вернулся к столу уже без улыбки.
— Вы всё рассчитали.
— Нет. Я поздно перестала ждать, что кто-то другой это сделает.
— Не путайте задержку сделки с победой.
— Не путаю.
Жанна подняла свою перечёркнутую объяснительную.
— Просто теперь начнём с тех бумаг, где написано то, что было.
Через неделю совет гостиницы отменил эксклюзив Бессонова. Обеспечительный платёж остался на счёте «Часов»: в предварительном соглашении был пункт о недостоверных сведениях и скрытом конфликте интересов. Ремонт начали с крыши и кухни. Сокращения отложили до аудита; тем, чьи ставки могли исчезнуть, обязались предложить другие места внутри гостиницы.
Павел Егорович сам подал заявление. В последний день он сложил ключи в коробку для служебных карт и попросил у Нади ручку, потому что свою потерял. Надя молча дала. Ему было неловко не из-за должности, а из-за того, что теперь неловкость видели те, кого он раньше торопил и одёргивал.
Вечером Аркадий Семёнович снова сел к пианино. Инструмент не убрали; его отодвинули от батареи и вызвали настройщика. Первые гости заняли столы у окна.
Надя подошла к Жанне с подносом. На нём стоял чайник с плотно закрытой крышкой.
— Проверила два раза, — сказала она.
— Хорошо.
— И всё равно руки трясутся.
Жанна взяла салфетку, вытерла маленькую каплю с носика и поставила чайник обратно на поднос.
— Тогда не спеши. Стол подождёт.
