Галина Петровна привезла два чемодана и кота. Она была уверена, что сын не откажет. Но квартира принадлежала не сыну.
Галина Петровна позвонила в дверь в четверг, без предупреждения. Два чемодана, переноска с рыжим котом и пакет, из которого торчали стебли укропа.
Лера открыла и отступила на шаг. Не от удивления. От запаха: свекровь пахла поездом, мятными леденцами и чем-то приторно-цветочным, чем обычно пахнут плацкартные подушки.
— Лерочка, принимай. Я насовсем.
Кот в переноске издал утробный звук. Лера посмотрела на чемоданы, на свекровь, на укроп. И ничего не сказала.
Они жили в этой квартире четвёртый год. Двушка на Бабушкинской, третий этаж, окна во двор. Лера купила её до свадьбы, на деньги от бабушкиной квартиры в Туле, которую продала через полгода после бабушкиного ухода. Документы были оформлены на неё. Ипотеки не было. Брачного договора тоже.
Костя, её муж, об этом знал. Галина Петровна, его мать, не знала ничего.
Она была уверена, что сын купил квартиру. Костя не стал уточнять. Пять лет назад, когда они только начали встречаться, он сказал матери по телефону: «У нас квартира». И Галина Петровна услышала то, что хотела услышать.
— Ты даже чай не поставишь? Я двадцать часов ехала.
Лера поставила чайник. Руки двигались сами: кружка, заварка, ложка. Пальцы чуть дрожали, но она этого не заметила.
— Галина Петровна, а Костя знает, что вы приехали?
— Конечно знает. Я ему вчера написала.
Лера достала телефон. Открыла переписку с мужем. Последнее сообщение от Кости: «Буду поздно, не жди». Ни слова про мать.
Чайник щёлкнул. Лера налила кипяток, и пар поднялся к потолку, к люстре, которую она сама вешала в первую неделю после переезда. Костя тогда сказал, что люстра кривая. Лера сказала: «Зато моя».
Галина Петровна устроилась в большой комнате. Расстелила на диване своё покрывало, бордовое, с вышитыми маками. Выпустила кота. Кот обошёл периметр, понюхал батарею и лёг точно в центре ковра.
— Это Барсик, он тихий, не бойся.
Лера не боялась кота. Она боялась другого. Того разговора, который придётся вести. И не знала, с кем: с Костей или со свекровью.
Она ушла на кухню и набрала мужа.
— Костя, твоя мама у нас.
— В смысле?
— В прямом. С чемоданами. Говорит, насовсем.
Тишина в трубке длилась четыре секунды. Лера их считала.
— Я перезвоню.
Он не перезвонил. Ни через час, ни через два. Лера мыла посуду, которая была чистая, протирала стол, который был сухой, и поправляла полотенце на крючке, хотя оно висело ровно.
Галина Петровна вышла из комнаты в тапочках, которые привезла с собой. Мягкие, розовые, с помпонами.
— Лера, у тебя крупа есть? Я кашу сварю утром. Я всегда варю кашу.
— Есть.
— Какая?
— Гречка.
— Ну, гречка так гречка.
Она сказала это так, будто гречка была личным оскорблением. Но промолчала. Прошаркала обратно. Барсик двинулся за ней, как рыжая тень.
Костя пришёл в одиннадцатом часу. Лера сидела на кухне. Свет она не включала. Только экран телефона освещал её лицо снизу, и от этого тени ложились непривычно, делая скулы резче.
— Привет.
— Привет. Ты знал?
Он снял куртку, повесил на крючок. Снял ботинки. Выровнял их у стены.
— Она написала вчера. Я думал, шутит.
— Она не шутит. У неё два чемодана и кот.
Костя сел напротив. Потёр переносицу большим и указательным пальцем, как делал, когда не хотел разговаривать.
— Ну и что теперь?
— Это ты мне скажи.
— Лер, ну куда я её выгоню? Она мать.
Лера сжала челюсти. Нижние зубы упёрлись в верхние так, что в ушах щёлкнуло.
— Никто не говорит «выгони». Я говорю: мы не обсуждали.
— А что тут обсуждать?
Он сказал это спокойно. Как будто вопрос был про то, какой фильм посмотреть. Лера посмотрела на него долгим взглядом. Костя отвёл глаза первым.
— Ладно, завтра поговорим.
— Мы сейчас говорим.
— Лер, я устал.
Он встал, вышел из кухни. В коридоре столкнулся с Барсиком, тихо выругался. Дверь спальни закрылась.
Лера осталась сидеть. Тикали часы над плитой. Из большой комнаты доносился приглушённый звук телевизора. Свекровь смотрела что-то про ремонт.
Утром Галина Петровна встала в шесть. Лера знала это, потому что слышала шарканье тапочек, звон кастрюли и запах, от которого проснулась: гречка с маслом. Много масла.
Она лежала в постели рядом с Костей, который спал на боку, отвернувшись к стене. Между ними было сантиметров двадцать. Или двадцать лет.
— Доброе утро! Каша готова!
Голос свекрови прилетел из кухни звонко, по-хозяйски. Так кричат люди, которые уверены, что их дом их кормит, а они кормят его.
Лера оделась и вышла. На столе стояли три тарелки. Свекровь сидела над своей и помешивала, хотя мешать было нечего.
— Садись, пока горячая.
— Спасибо.
Лера села. Каша была вкусная. Это бесило ещё больше.
— А Костик ещё спит?
— Спит.
— Пусть спит, намаялся. Он у меня работящий.
«У меня». Лера отметила это «у меня» и запомнила. Положила ложку.
— Галина Петровна, вы надолго планируете остаться?
Свекровь подняла глаза. Серые, чуть выпуклые, с сеточкой красных капилляров в белках. Она моргнула дважды.
— Я же сказала. Насовсем. Мне квартиру в Кирове сдавать будут, а я здесь, при вас. Помогать.
— Помогать с чем?
— Ну, по хозяйству. И внуки когда-нибудь будут. Надо же кому-то.
Лера встала. Отнесла тарелку к раковине. Включила воду и стояла так, спиной к свекрови, пока вода текла по тарелке, по пальцам, по запястьям.
— Мы с Костей обсудим, хорошо?
— А что обсуждать-то? Квартира большая. Две комнаты. Мне много не надо.
Вода текла. Лера закрыла кран.
Днём, пока Костя был на работе, а Галина Петровна гуляла с Барсиком во дворе на шлейке, Лера села за стол и открыла папку с документами. Свидетельство о регистрации права. Её имя, её фамилия, до замужества. Она не меняла фамилию и не меняла документы на квартиру. Всё было чисто.
Она сфотографировала свидетельство и отправила Косте. Без подписи. Без вопроса. Просто фото.
Ответ пришёл через двенадцать минут: «И что?»
Два слова. Лера перечитала их трижды. «И что». Как будто это ничего не меняет. Как будто место, где ты живёшь, не имеет значения, если оно принадлежит не тебе.
Она написала: «Это моя квартира. Я решаю, кто в ней живёт».
Костя ответил голосовым. Лера нажала на воспроизведение. Его голос звучал глухо, он явно говорил в сторону.
— Лер, не начинай. Мама пожилой человек. Ей шестьдесят два. Куда ей ехать? В Киров обратно? Там ей нечего делать. Квартиру сдаст, деньги будут. Нам всем проще.
Она прослушала три раза. «Нам всем проще». Нам. Всем.
Она убрала телефон в карман халата. Вышла на балкон. Внизу во дворе Галина Петровна водила Барсика по газону. Кот упирался и нюхал бордюр. Свекровь тянула шлейку и что-то говорила ему ласково.
Ветер дул с севера. Пахло мокрым асфальтом и чьим-то шашлыком с соседнего балкона. Лера стояла, прислонившись к перилам, и чувствовала, как холодный металл впивается в локти через ткань.
Вечером Костя пришёл раньше обычного. Лера заметила: рубашка выглажена, но не та, в которой он ушёл утром. Он переоделся где-то. Она не спросила.
— Мам, привет.
— Костик! Я борщ сварила. Настоящий, с чесноком. Как ты любишь.
Кухня пахла свёклой, лавровым листом и укропом. Тем самым, из пакета. Галина Петровна разлила борщ по тарелкам. Три тарелки. Три ложки. Три куска хлеба.
Лера села, взяла ложку. Борщ был густой, тёмно-бордовый, с белой каплей сметаны по центру. Она поднесла ложку ко рту. Горячо. Вкусно.
Костя ел быстро, как в детстве. Мать смотрела на него с тем выражением, которое Лера за четыре года научилась читать: мой мальчик, моя кровь, моё.
— Вкусно, мам.
— Ещё бы. Я тридцать лет варю этот борщ.
Лера положила ложку.
— Костя, нам нужно поговорить. Втроём.
Свекровь перестала жевать. Костя не поднял глаз.
— Может, после ужина?
— Нет. Сейчас.
Лера повернулась к Галине Петровне. Та сидела прямо, руки по бокам тарелки, как будто защищала свой борщ.
— Галина Петровна, вы знаете, кому принадлежит эта квартира?
— Конечно. Костику.
Тишина. Костя взял хлеб. Разломил пополам. Положил обратно. Не откусил.
— Костя?
Он молчал.
— Костя, скажи маме.
— Лер.
— Скажи.
Он провёл ладонью по лицу, от лба к подбородку. Жест, который Лера видела, когда он опаздывал на работу, когда терял ключи, когда забывал годовщину. Жест маленького мальчика, которого поймали.
— Мам, квартира Лерина.
Галина Петровна не двинулась. Только глаза сузились чуть-чуть, на миллиметр. И пальцы на правой руке сжались вокруг ложки.
— Как это Лерина?
— Она купила. До свадьбы.
— На какие деньги?
— На бабушкины, Галина Петровна, — Лера сказала это ровно. Без нажима. — Моя бабушка оставила квартиру в Туле. Я её продала.
— Подожди. То есть мой сын живёт в чужой квартире?
— Он живёт в моей квартире. Он мой муж.
— Но это же ненормально.
— Что именно?
— Что мужчина живёт у жены! Костик, ты что, сам не мог?
Костя развёл руками. Буквально. Ладони вверх, плечи приподняты. Жест капитуляции.
— Мам, ну так вышло.
— Так вышло? Я тебя растила одна, работала на двух работах, в три смены. И ты мне говоришь «так вышло»?
Её голос поднялся на полтона. Барсик, спавший в коридоре, поднял голову и навострил уши.
Лера положила руки на стол, ладонями вниз. Она чувствовала, как клеёнка липнет к коже. Скользкая, прохладная.
— Галина Петровна. Я вас не выгоняю. Но жить здесь постоянно, без моего согласия, вы не можете.
— Костик, это что, она тебя настраивает?
— Мам.
— Нет, скажи. Она тебя против матери натравливает?
Лера встала. Стул скрипнул по линолеуму. Звук был резким, как чиркнула спичка.
— Я не натравливаю. Я говорю факт. Это моя квартира. Я рада, что вы приехали в гости. Но переезд сюда мы не обсуждали, и я его не одобряла.
— Да ты кто такая?
Лера вышла из кухни. Прошла по коридору мимо Барсика, который смотрел на неё снизу вверх жёлтыми внимательными глазами. Зашла в спальню. Закрыла дверь.
Села на кровать. Край одеяла был подвёрнут так, как она подворачивала утром. Ничего не изменилось. И всё изменилось.
За стеной глухо звучали голоса: Галина Петровна говорила быстро, сбивчиво. Костя отвечал тихо, отрывисто. Слов было не разобрать, но Лера слышала ритм: нападение, защита, нападение, защита.
Она легла, закрыла глаза. На потолке плавали пятна от фонаря с улицы. Оранжевые, тёплые, медленные.
Минут через двадцать дверь открылась. Костя вошёл и сел на край кровати.
— Она плачет.
— Я слышу.
— Что мне делать, Лер?
— Ты взрослый мужчина. Тебе тридцать четыре. Решай.
Он молчал. Она слышала, как он дышит: неровно, с тихим присвистом через нос. Так он дышал, когда злился, но не хотел показывать.
— Ты хочешь, чтобы я выбирал между тобой и матерью?
— Нет. Я хочу, чтобы ты разговаривал со мной до того, как твоя мать появляется на пороге с чемоданами.
— Я не знал, что она серьёзно.
— Ты не спросил. Это другое.
Костя лёг рядом. Не раздеваясь, в носках, в джинсах. Лежал на спине и смотрел в потолок. Лера смотрела туда же. Два человека, параллельно, в одной кровати, в разных историях.
На следующий день Галина Петровна вела себя так, будто ничего не случилось. Сварила овсянку. Помыла пол в прихожей. Переставила Лерину обувь в другом порядке: по цвету.
Лера вернулась с работы и увидела, что на кухне висят новые шторы. Жёлтые, с подсолнухами.
— Откуда это?
— На рынке купила. Те были серые, тоскливо.
Лера подошла к окну. Потрогала ткань. Плотная, дешёвая, с запахом синтетики и типографской краски. Подсолнухи были нарисованы крупно, каждый с её кулак.
Она сняла шторы. Аккуратно, с одного края, потом с другого. Сложила. Положила на стул.
— Это мои шторы, Галина Петровна. Я повешу свои обратно.
— Да господи, из-за штор-то что разводить?
— Не из-за штор.
Она повесила старые. Серые, льняные, с едва заметной полоской. Она выбирала их полтора часа в магазине на Павелецкой, трогала каждый образец, смотрела на свет. Костя тогда ждал в машине и написал: «Это же просто шторы».
Не просто. Никогда не просто.
В субботу Лера пришла домой из магазина и застала картину: Галина Петровна сидела в кресле в большой комнате. На стене, над диваном, висела фотография в рамке. Костя-первоклассник, с букетом, в белой рубашке с коротким рукавом. Фотография была не Лерина.
— Я из своих привезла. Пусть висит, мальчик красивый.
Лера поставила пакеты на пол. Молоко, хлеб, помидоры. Пакет немного осел, помидоры покатились.
— Галина Петровна.
— Что?
— Мне нужно, чтобы вы меня услышали.
Свекровь подняла подбородок. На шее выступили жилы, тонкие, как бечёвка.
— Я слышу.
— Это моя квартира. Юридически, фактически, по всем документам. Я не против того, чтобы вы гостили. Неделю, две. Но жить здесь постоянно, менять обстановку, вешать свои фотографии на мои стены, без моего разрешения. Так не получится.
— Лера. Я мать твоего мужа.
— Да. И я жена вашего сына. И это моя квартира.
— Ты это повторяешь, как заклинание.
— Потому что вы не слышите с первого раза.
Галина Петровна встала. Рост у неё был невысокий, метр шестьдесят, но спина прямая, как линейка. Привычка из молодости, когда работала библиотекарем, а потом продавцом в универмаге. Всегда прямая спина, всегда поднятый подбородок.
— Мне некуда ехать.
— У вас есть квартира в Кирове.
— Там пусто. Там никого нет.
И в этом «никого нет» Лера услышала то, чего раньше не слышала. Не упрямство. Не нахальство. Страх. Обычный, человеческий. Старость в пустой квартире, где никто не позвонит в дверь.
Она подобрала помидоры с пола. Один был мятый. Она положила его отдельно, в миску.
Вечером Лера вышла во двор. Села на лавочку у подъезда. Апрель, но холодно. Куртку она не надела, только накинула шарф. Шея мёрзла.
Набрала маму.
— Мам, у меня свекровь поселилась.
— Как это?
— Приехала с чемоданами. Говорит, насовсем.
— А Костя?
— Костя разводит руками.
Мать помолчала. Лера слышала, как она шуршит чем-то. Наверное, раскладывает бельё.
— Лер, ты помнишь, как бабушка Зина жила у нас последний год?
Лера помнила. Бабушка Зина, мамина мама. Маленькая, сухая, с привычкой прятать хлеб в полотенце. Она прожила у них год, и мама похудела на семь кило, а папа стал задерживаться на работе.
— Помню.
— Я её любила. Очень. Но тот год чуть не разрушил нам с папой всё. Потому что мы не договорились заранее. Не поставили границ. Я боялась обидеть маму, папа боялся обидеть меня. И все друг друга обижали.
— И что ты мне советуешь?
— Не бойся обидеть. Бойся потерять себя.
Лера прижала телефон к уху. Металл корпуса был холодным. На детской площадке скрипели качели, хотя детей не было. Ветер.
— Спасибо, мам.
— Лер.
— Что?
— Квартира твоя. Помни это.
В понедельник Лера взяла отгул. Дождалась, пока Костя уйдёт на работу. Галина Петровна была на кухне, пила чай.
Лера села напротив. Положила на стол лист бумаги. На нём было написано от руки, чёрной гелевой ручкой, крупным почерком:
«Правила проживания в квартире по адресу…»
Галина Петровна надела очки. Прочитала. Лицо её менялось: от недоумения к раздражению, от раздражения к чему-то, что Лера не сразу определила. Растерянность, может быть.
— Ты мне правила пишешь? Как ребёнку?
— Нет. Как взрослому человеку, с которым я хочу договориться.
— О чём тут договариваться? Я мать, я приехала к сыну.
— Вы приехали в мою квартиру. К сыну вы можете приезжать когда угодно. Но жить здесь без моего согласия не получится.
Галина Петровна сняла очки. Потёрла переносицу. Тот же жест, что у Кости. Генетика.
— И что тут написано?
Лера перечислила. Спокойно, как читают список покупок.
Пребывание: максимум две недели. Далее перерыв не менее месяца. Перестановка мебели: только с согласия хозяйки. Шторы, картины, фотографии на стенах: только с согласия хозяйки. Кот: по договорённости, при наличии лотка в ванной, а не в коридоре.
— Это унизительно.
— Это границы.
— Какие границы? Я не чужой человек. Я бабушка будущих детей.
— Будущих. Пока их нет. И решение о них тоже принимаю я.
Галина Петровна поджала губы. Верхняя чуть наехала на нижнюю, и морщины вокруг рта стали глубже.
— Ладно. Допустим. А что, если я не соглашусь?
— Тогда я попрошу вас уехать.
— А если Костя будет против?
— Костя живёт в моей квартире. И он это знает.
Костя пришёл в семь. Лера сидела в спальне с книгой, которую не читала. Страница была открыта на том же месте полчаса.
Он заглянул.
— Мама говорит, ты ей ультиматум поставила.
— Я поставила правила.
— Лер, это моя мать.
— А это моя квартира.
— Ты мне это будешь каждый раз напоминать?
— Я буду напоминать, пока ты не услышишь.
Он вошёл. Закрыл дверь. Сел на стул у окна. Стул скрипнул. За окном горел фонарь, и тень от оконной рамы лежала на полу крестом.
— Ты вообще понимаешь, как это звучит? «Моя квартира, моя квартира». Мы же семья.
— Семья, в которой один человек принимает решения за всех. Только это не я. Это ты. Ты не сказал мне про мать. Ты не сказал ей про квартиру. Ты пять лет молчал.
— Я не молчал.
— Ты не уточнял. Это то же самое.
Он откинулся на спинку. Стул жалобно скрипнул.
— И что теперь?
— Теперь ты решаешь, кто ты. Муж, который разговаривает с женой. Или сын, который прячется за мамой.
Он посмотрел на неё. В полутьме его глаза казались почти чёрными. Лера держала его взгляд, не отводя. В животе было холодно, как будто проглотила льдинку.
— Мне надо подумать.
— Думай.
Он вышел. Лера слышала, как он прошёл на кухню, открыл холодильник, достал что-то, закрыл. Хлопнул дверцей. Ничего не налил. Ничего не съел. Просто стоял.
Среда. Четвёртый день. Галина Петровна больше не варила кашу. Сидела в комнате, смотрела телевизор. Барсик лежал на коленях. Она гладила его и разговаривала с ним тихо, как с человеком.
Лера проходила мимо и слышала обрывки.
— …ничего мне тут не рады… всю жизнь на них… думала, хоть на старости лет…
Она остановилась у двери. Не вошла. Постояла. Прислонилась плечом к косяку.
Через минуту вошла.
— Галина Петровна.
Свекровь подняла глаза. Без очков они казались больше, водянистые, с красными ободками.
— Чего тебе?
— Я хочу кое-что сказать. Не про квартиру.
Галина Петровна убавила звук.
— Мне не всё равно, как вы себя чувствуете. Я не хочу, чтобы вы были одна. Но я не могу жить в доме, где мои границы не существуют.
— Какие границы? Что за слово такое, «границы»? У нас в семье не было никаких границ.
— Может, поэтому мы здесь.
Галина Петровна моргнула. Барсик мяукнул и спрыгнул с коленей.
— Вы хорошая мать. Я это вижу. Костя вас любит. Но он взрослый. И я тоже.
— Ты хочешь, чтобы я уехала.
— Я хочу, чтобы мы договорились. Если вы можете жить по правилам, которые я предложила, я буду рада. Если нет, я помогу вам найти квартиру рядом. В пешей доступности. Чтобы вы были близко, но у каждого было своё пространство.
Галина Петровна молчала. Экран телевизора мерцал, там кто-то красил стены в бирюзовый. Свет падал на лицо свекрови, и морщины на лбу казались тенями от ветвей.
— Ты серьёзно?
— Я серьёзно.
— И ты заплатишь?
— Нет. Вы будете сдавать свою квартиру в Кирове. Этих денег хватит на аренду студии здесь.
Она сказала «здесь» мягко. Не «в Москве». Не «где-то рядом». Здесь. Как будто это тоже был дом Галины Петровны. Просто другой.
Костя молчал два дня. Ходил на работу, возвращался, ел то, что было в холодильнике, ложился спать. Не разговаривал ни с Лерой, ни с матерью.
На третий день Лера нашла на кухонном столе записку. Костин почерк, мелкий, с наклоном влево.
«Ты права. Я должен был сказать ей давно. Прости».
Лера перечитала. Сложила записку вчетверо. Убрала в ящик стола, тот, где хранились квитанции, инструкции от техники и старая открытка, которую Костя подписал на их первый Новый год вместе.
Вечером они сидели на кухне втроём. Борща не было. Были бутерброды с сыром и чай.
— Мам, — Костя говорил медленно, подбирая слова, как подбирают камни на берегу: осторожно, переворачивая, проверяя, не скользкий ли. — Мам, Лера предложила хороший вариант. Квартира рядом. Близко. Мы будем видеться.
— Вы меня выселяете.
— Мы не выселяем. Ты не была здесь прописана.
— Костик.
— Мам, послушай. Я виноват. Я должен был сказать тебе про квартиру пять лет назад. Не сказал. Это моя ошибка.
Галина Петровна смотрела на сына. Долго. Без слов. Потом перевела взгляд на Леру.
— Ты его научила так говорить?
— Нет. Он сам.
Барсик прошёл по коридору и запрыгнул на подоконник. Сел, обернув хвост вокруг лап, и смотрел в окно, где темнело небо и загорались жёлтые квадраты чужих окон.
Галина Петровна уехала через неделю. Не в Киров. В студию на соседней улице. Двадцать три квадратных метра, балкон, первый этаж. Лера нашла объявление сама, сама позвонила, сама договорилась на просмотр.
В день переезда свекровь упаковала чемоданы молча. Бордовое покрывало с маками сложила аккуратно, свернула в рулон. Барсик сидел в переноске и молчал.
У двери Галина Петровна остановилась. Обернулась.
— Лера.
— Да?
— Шторы те, с подсолнухами. Они у тебя остались?
— Остались.
— Отдай мне. Я их себе повешу.
Лера принесла пакет. Протянула.
— Там ещё укроп, — сказала свекровь. — В холодильнике. Доедайте.
Она повернулась и пошла к лифту. Чемодан катился за ней, подпрыгивая на стыке плитки. Лера стояла в дверях и смотрела, как закрываются створки лифта.
Тихо. Квартира пахла борщом, которого уже не было, и мятными леденцами, которые свекровь забыла на полке в ванной.
Вечером Костя пришёл домой. Разулся. Повесил куртку. Прошёл на кухню. Лера стояла у окна. Серые льняные шторы были на месте.
— Тихо как-то, — сказал он.
— Да.
— Странно.
— Привыкнешь.
Он подошёл. Встал рядом. Не обнял. Просто встал.
— Лер.
— Что?
— Спасибо, что не стала терпеть.
Она повернулась к нему. Посмотрела. Его лицо было уставшим, с тенью щетины, которую он не брил третий день. Глаза чуть покраснели.
— Я не умею терпеть. Ты знал, когда женился.
— Знал.
Они стояли у окна. За стеклом горели фонари. Во дворе ветер гонял по асфальту пластиковый стаканчик, и тот катился, катился, катился, пока не застрял у бордюра.
В субботу Лера пришла к Галине Петровне. Принесла гречку, масло и рамку для фотографии. Деревянную, простую, без узоров.
— Вот. Для Кости-первоклассника.
Свекровь взяла рамку. Покрутила в руках. Провела пальцем по краю.
— Тут гвоздь нужен.
— Я принесла.
Они вместе повесили фотографию. Костя-первоклассник смотрел со стены белозубо, с букетом астр, в рубашке с коротким рукавом.
Галина Петровна отступила на шаг. Посмотрела.
— Криво.
— Чуть-чуть, — согласилась Лера.
— Ладно. Пусть.
Барсик вышел из-за шторы, той самой, с подсолнухами, и потёрся о Лерину ногу. Она наклонилась и почесала его за ухом. Кот заурчал, низко и ровно.
На подоконнике стоял стакан с укропом. Свекровь поставила его в воду, и он дал корни. Маленькие, белые, тонкие. Они тянулись вниз, к дну стакана, как будто искали почву, которой не было.
Но росли.
