Мы жили в её квартире. Точнее, в квартире Аллы Петровны, моей свекрови. Своего жилья у нас с Вадимом не было, ипотека, которую взяли два года назад, застыла в стадии «одобрено, но денег нет». Я работала на удалёнке в колл-центре. Красная помада, купленная на прошлой неделе в переходе, была единственным ярким пятном в моей жизни. Каждое утро перед обзвоном клиентов я красила губы. Своего рода ритуал.
Алла Петровна терпеть не могла эту помаду.
— Фи, — морщилась она, когда я выходила на кухню за чаем. — Как легкого поведения. Вадим, ты видишь, как твоя жена разрисовывается?
Вадим отмалчивался, уткнувшись в телефон. Он работал в такси, приходил поздно, уставал. Дома хотел только тишины. Но тишины не было. Была Алла Петровна и моя помада.
Я мыла посуду после ужина. Вадим уехал на смену, мы остались вдвоём. Алла Петровна сидела на кухне, пила чай и смотрела, как я тру сковородку.
— Знаешь, сколько стоит эта краска? — спросила она, не глядя на меня. — На эти деньги можно купить нормальное мясо. А не эти ваши сосиски.
— Помада стоит двести рублей, — ответила я ровно. — Купила на свои.
— На свои, — передразнила она. — А кто платит за эту твою «работу»? Мой сын! Он деньги в дом приносит, а ты сидишь в наушниках, тараканишь что-то и красишься.
Я промолчала. Это было её любимое оружие — обесценивать мой заработок. Я зарабатывала в два раза меньше Вадима, но платила за продукты, за коммуналку, иногда одалживала Аллу Петровну, когда ей не хватало до пенсии.
Вернулась из единственной за неделю поездки в офис, уставшая, с натёртыми ногами. Вошла в квартиру, сняла туфли. Моя помада, лежавшая на тумбочке в прихожей, была вся в белых разводах. Алла Петровна тёрла ею что-то, пыталась отмыть дверцу шкафа.
— Что это? — спросила я.
— О, твоя мазня? — спокойно ответила она. — Я пятно выводила. На дверце. Вечно свои жирные руки оставляешь. Не жалей, купишь ещё. Своих же денег.
Она сказала «своих» с таким презрением, что у меня свело скулы. Вечером я пожаловалась Вадиму. Он лежал на диване, закрыв глаза, вяло отмахивался:
— Наташ, ну мама старая. Ну купишь новую. Из-за копейки сыр-бор разводишь. Она тебе добра желает. Не красилась бы ярко — не было бы проблем. Привыкни.
— Привыкни, — повторила я. Внутри что-то сжалось. Я посмотрела на него. На человека, за которого вышла замуж пять лет назад. Вдруг поняла: он не на моей стороне. Он там, на диване. В нейтралитете.
Пришли гости — сестра Аллы Петровны с мужем. Я накрывала на стол, помогать никто не собирался. Оделась по-праздничному, надела любимое платье, накрасила губы. Моя защита. Маска уверенности.
За столом Алла Петровна, улыбаясь гостям, сказала:
— А невестка у нас артистка! Аж вся светится. В театр ей надо, а не в колл-центр. Вадим, подарил бы билет в театр. А то она и так вся в красках.
Все засмеялись. Я улыбнулась, хотя от смеха тошнило. Гости переглянулись. Тётя Галя, сестра Аллы Петровны, поджала губы:
— Алла, не придирайся к девочке. Ну красится — и пусть. Молодая ещё.
— Молодая? — фыркнула свекровь. — В её возрасте я уже мужа в люди вывела и дом построила. А она что? Тряпки да помады.
Я взяла салат и вышла на кухню. Вадим не пошёл за мной. Сидел и ел, слушая мать.
Обычный день. Я работала, Алла Петровна смотрела телевизор. К пяти часам вышла на кухню, сделать чай и разогреть обед. Надела наушники, не слышала её шагов.
— Наталья, — сказала она строго.
Я повернулась, снимая один наушник. Губы накрашены — перекрасилась после обеда.
— Опять эта гадость, — процедила она. — Сколько можно, Наталья? Тебе тридцать пять. Кому ты нужна с этим ртом?
Голос тихий, почти ласковый. Но в каждом слове — ненависть. Я смотрела на неё и вдруг поняла: сейчас не отступлю. Открыла рот, чтобы ответить. Она сделала шаг вперёд, схватила кастрюлю с вишнёвым компотом, который сварила утром, и плеснула мне в лицо.
Компот липкий, сладкий, тёплый. Стёк по волосам, по шее, за воротник. Я стояла онемевшая. Красные капли падали на светлую блузку. Стакан на столе остался цел, я видела его.
— Чтоб не красилась больше! — закричала она. — Чтоб я этого не видела в своём доме! Ты слышишь меня?
Я вытерла лицо рукавом. Компот был тёплым, не обжигающим — тут она не врала. Достала телефон, набрала «112».
— Здравствуйте, — сказала я спокойно, глядя в глаза Аллы Петровны. Она вдруг растеряла всю злость. — На меня напали, плеснули компотом в лицо, оскорбили. Приезжайте по адресу…
— Компотом?! — закричала она. — Ты глупая? Это же компот! Тёплый!
— Я хочу написать заявление, — продолжала я. — Об оскорблении и мелком хулиганстве.
Вадим приехал через час. Полицейские уже писали протокол. Алла Петровна рыдала, прижимала платок к глазам, причитала: это она пострадала, невестка истеричка, оскорбила первой.
Вадим смотрел на меня. Лицо покраснело от сахара, от трения рукавом. Волосы растрёпаны, блузка мокрая. Он молчал.
— Ты что наделала? — спросил шёпотом, когда полицейские вышли в коридор. — Она же мать. Могла просто уйти в комнату. Зачем вызвала полицию?
Я посмотрела ему в глаза. Только страх. И раздражение.
— Я ухожу.
— Куда?
— К подруге. Но не останусь здесь. И ты со мной не поедешь. Останешься, да? Потому что мама. Потому что ужин.
Я сняла с полки в ванной новую помаду. Ту самую, за двести рублей. Чистую, нетронутую. Положила в сумку. Единственная вещь, которую взяла. Маленький тюбик красного цвета. То, что она так ненавидела.
Я ушла к подруге. Через три дня сняла комнату в коммуналке за городом. Подала на развод. Вадим звонил много раз. Сначала угрожал, потом умолял, потом снова: «Мама старая, ты не права». Я слушала молча и клала трубку.
Алла Петровна писала в соцсетях. Давление, не хотела, я спровоцировала. Я не отвечала. Потом: лицемерка, у неё инфаркт был. Я прочитала и ничего не почувствовала. Ни злости, ни обиды. Пустоту.
На прощание я забирала вещи из квартиры. Вадим стоял у двери, смотрел в пол. Алла Петровна в комнате плакала в голос — показушно, громко. Я взяла с тумбочки ту самую красную помаду и повернулась к нему.
— Знаешь, — сказала я, глядя в глаза, — я думала, если буду терпеть — стану хорошей женой. Если буду молчать — тебе будет легче. Если не буду краситься — она полюбит меня сильнее. Ошиблась. Она не хотела меня менять. Она хотела меня уничтожить. А ты разрешал.
Вадим поднял голову. Глаза на мокром месте.
— Наташ, прости, — прошептал.
— Поздно.
Я вышла на улицу. Холодный осенний вечер. Достала помаду, открыла, в темноте подъезда накрасила губы. Так же ровно, как каждое утро. Улыбнулась своему отражению в стекле двери. Улыбка вышла кривой. Но это была улыбка свободной женщины.
До сих пор крашу губы. Каждый день. И знаете? Я вышла замуж второй раз. За мужчину, который приносит кофе и целует в эти красные губы, даже если нет времени на завтрак. Ему нравится этот цвет.
Но не в этом мораль. Не в том, что я нашла другого. А в том, что нашла себя. И запомнила одну вещь, которую выучила на своей шкуре.
Человек, который просит тебя измениться, чтобы полюбить, никогда не полюбит. Он просто ждёт, когда ты исчезнешь. А чтобы выжить — не надо становиться невидимкой. Надо уйти. И забрать свою помаду.
