— Верунчик, ну кто так буженину режет? Толсто! Гости к трём, а у тебя ещё горячее не ставлено! — Тамара Ивановна отобрала нож и махнула им в сторону духовки. — Шевелись, милая. Семьдесят лет раз в жизни бывает.
Вера вытерла руки о фартук и промолчала. Она стояла у этой плиты с шести утра. Холодец сварен ещё в четверг, три салата в холодильнике с вечера, утка натёрта и ждёт своей очереди. Свекровь приехала в девять — «проконтролировать» — и с тех пор контролировала, сидя на табуретке с чашкой кофе.
— Никто так не умеет, как ты, — добавила Тамара Ивановна уже мягче, забрасывая в рот маслину. — Я всем говорю: моя невестка — золото. В ресторане такого не сделают.
За одиннадцать лет брака Вера слышала эту фразу перед каждым Новым годом, каждой Пасхой, каждым днём рождения Снежаны, Снежаниных детей и Снежаниного мужа. Безотказность вообще удобный тариф: подключается без ведома абонента и не требует абонентской платы.
— Олег где? — спросила Тамара Ивановна.
— За стульями пошёл. К соседям с пятого.
— Пусть коньяк не забудет. И скатерть белую постели, а не эту, в цветочек. Юбилей всё-таки, не посиделки.
Вера достала белую скатерть.
На подоконнике звякнул планшет Олега. Раз, другой, третий. Вера потянулась убрать его подальше от брызг — и экран засветился сам. Семейный чат «Родные». Её в этом чате не было, она знала. Никогда не спрашивала почему.
Сверху висело фото: белый кроссовер с алым бантом на капоте. Под ним — Снежана: «Олежек ещё раз спасибо за 380!!! машинка сказка дети визжат от счастья».
Вера поставила миску с оливье на стол. Медленно, чтобы не выронить.
Триста восемьдесят. Ровно столько лежало на Олеговой карте — три года её премий, три года отказов себе в отпуске, в сапогах, в парикмахерской чаще раза в квартал. Они договорились держать деньги у него: у Олега накопительный счёт под процент выше. Двенадцатого июля её маму ждали в клинике на Каширке — эндопротезирование тазобедренного сустава, всё должно было быть оплачено на следующей неделе. Мама уже год ходила по квартире, держась за стены.
Вера листнула чат выше.
Тамара Ивановна: «Снежаночке машина нужнее, у неё дети. А Вере пока ни слова. Она же у нас безотказная, куда она денется. Накопит ещё».
Снежана: «ахахах мам ну ты жжёшь)))»
Олег: «после юбилея сам скажу. не портите маме праздник».
Семейные чаты честнее семейных застолий — там пишут то, что за столом обычно запивают компотом.
— Верунчик, ты что застыла? — окликнула свекровь. — Утку ставь!
— Сейчас, — сказала Вера. — Руки помою.
В ванной она открыла воду на полную и заплакала — некрасиво, взахлёб, зажимая рот полотенцем с утятами. Потом умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Сорок три года. Безотказная. Куда она денется.
Она вышла и поставила утку в духовку.
Два часа Вера резала, крошила, раскладывала. Улыбалась. Отвечала «хорошо, Тамара Ивановна» и «конечно, Тамара Ивановна». Свекровь, почуяв, что сегодня уступают вообще всё, входила во вкус на глазах.
— И второе горячее сделай, одной утки мало. Что люди скажут — стол пустой?
— Хорошо.
— И Снежане потом судки собери с собой. У неё дети, ей готовить некогда.
— Конечно.
Вернулся Олег со стульями, поцеловал мать в щёку, Веру — в макушку. Мимоходом, как выключатель нажал. Открыл на планшете футбольные новости и не заметил, что чат читан.
В половине первого пришла тётя Валя — сестра юбилярши. Тётя Валя всю жизнь приходила на любые гости за два часа и приносила заливное, которое никто никогда не ел.
— Я пораньше, помочь! — объявила она и села рядом с Тамарой Ивановной пить кофе.
Вера сняла фартук. Взяла с подоконника свой телефон, открыла банковское приложение, выписку по переводам. Положила телефон на стол между чашками — экраном вверх.
— Двадцать восьмого июня, — сказала она. — Перевод. Триста восемьдесят тысяч. Снежане Игоревне М.
Стало тихо. Олег медленно поднял глаза от планшета.
— Вера, я хотел после праздника…
— Это мамина операция, Олег. Двенадцатое июля. Каширка. Ей позвонить, сказать, что не будет операции? Или ты позвонишь?
— Она вернёт! Снежана вернёт, с материнского… ну, постепенно…
— Из чата не похоже, что кто-то собирается возвращать, — Вера повернула телефон, где были открыты скрины. — «Безотказная, куда она денется». Это вы про меня, Тамара Ивановна?
Она ждала — сама не знала чего. Что Олег побледнеет. Что свекровь начнёт оправдываться. Что тётя Валя ахнет. Что мир, увидев чёрным по белому, устыдится.
Мир не устыдился.
— А что такого?! — Тамара Ивановна грохнула чашкой о блюдце. — Семье помог! Родной сестре! Святое дело! У Снежаны двое детей, ей возить их надо, а твоя мать — что твоя мать? Пожила уже! По квоте прооперируют, не барыня! Ишь, следователь нашлась — выписки она достаёт, учёт мужу устроила, жлобиха!
— Пожила, — повторила Вера. — Значит, пожила.
— Своих-то не родила! — свекровь встала, упёрла руки в стол. — Вот и трясёшься над копейкой да над мамашей своей! Была бы матерью — понимала бы, что детям Снежаночкиным нужнее!
Веру качнуло. Из глаз опять потекло — зло, горячо, — она не стала вытирать. Одиннадцать лет она носила эту тему в себе, а вытащили её вот так, щипцами, при заливном.
— Олег, — сказала она сорванным голосом. — Ты слышишь, что она говорит?
Олег смотрел в планшет.
— Вер, ну не сейчас, а? Юбилей же. Гости через два часа. Давай вечером всё… спокойно…
Олег умел исчезать, не выходя из комнаты, — талант, который в этой семье передавался по мужской линии. Тётя Валя сосредоточенно перекладывала своё заливное на праздничную тарелку.
И Вера поняла простую вещь: козырей у неё нет. Выписка — не козырь, когда деньги уже стали кроссовером. Скрины — не козырь, когда всем в этой кухне и так всё известно, и всех всё устраивает. Она готовилась выиграть спор, а спорить оказалось не с кем: её здесь просто не считали стороной.
Она выключила духовку. Утка не дожарилась — ну и пусть.
Сняла фартук с утятами и повесила на крючок. Прошла в комнату. Достала с антресолей сумку, положила паспорт, ноутбук, зарядку, мамину папку с анализами и направлением. Переоделась. На всё ушло минут семь — руки делали сами.
В прихожей стояли все трое.
— Ты куда это собралась? — Тамара Ивановна загородила дверь. — А стол? А гости? Ты мне юбилей сорвать удумала?!
— Праздник ваш, — сказала Вера. — Долг теперь тоже ваш. Скажете гостям, что безотказная закончилась.
Она взялась за ручку двери. Тамара Ивановна рванулась следом, зацепила локтем стол в прихожей — ваза с гвоздиками опрокинулась, вода потекла на приготовленную стопку белых салфеток.
— Стой! Стой, я кому сказала! Неблагодарная! Голодранка!
Вера не остановилась. Последним, что она услышала на лестнице, был голос Олега — не ей вслед, а в квартиру:
— Мам, ну успокойся, сейчас салфетки другие найдём…
Мама открыла не сразу — пока дошла от кресла до двери, держась за стенку, прошла минута. Увидела Верино лицо и сумку, ничего не спросила, только посторонилась.
Вечером, когда Вера всё рассказала, Галина Сергеевна долго молчала, раскладывая по ячейкам понедельничной коробочки свои таблетки — она называла это «выдать себе паёк».
— Значит, по квоте, — сказала она наконец. — Проживу и с очередью. Стены в квартире крепкие, держаться есть за что.
— Мам.
— Что — мам? Я тридцать восемь лет мам. Ты вот что скажи: назад пойдёшь?
Вера посмотрела на свои руки. Они всё ещё пахли луком и чужим праздником.
— Нет.
В понедельник она подала заявление на развод.
Юрист, немолодая женщина с усталыми глазами, выслушала про переводы и покачала головой: деньги лежали на карте мужа, в браке они общие, а общими средствами супруг распорядился — подарил сестре. Можно судиться, требовать признать, что тратил не в интересах семьи, учесть при разделе. Год судов, экспертизы, пошлины, нервы. Шансы — так себе.
— Думайте, — сказала юрист. — Некоторые идут из принципа.
Вера подумала два дня и не пошла. Принципа у неё осталось ровно на то, чтобы не вернуться, — тратить его на год войны за кроссовер Снежаны она не стала.
О том, чем кончился юбилей, ей через три недели рассказала тётя Валя — позвонила сама, мялась, извинялась непонятно за что. Гости пришли к трём и застали сырую утку, юбиляршу с давлением и Олега, который заказывал пиццу и роллы на двадцать человек. Тамара Ивановна объявила всем, что невестку «увезли с нервным срывом». Легенда держалась до момента, когда во двор въехала Снежана на белом кроссовере с остатками банта на зеркале, — тут даже дальняя родня начала переглядываться и считать в уме.
Снежана, к слову, через месяц притёрла машину во дворе и теперь требовала с Олега «на покраску, ты же обещал помогать семье». Олег дважды приезжал к маминому Вериному подъезду, стоял с гвоздиками, писал «вернись, всё обсудим». На развод согласие в итоге дал — Тамара Ивановна, по словам тёти Вали, лично велела: «Пусть катится, найдём тебе нормальную». Новую невестку пока не нашли, и судки Снежане теперь собирать некому.
Ипотечную двушку предстояло делить — это Вера понимала и не ждала от раздела ничего хорошего. Документы на квоту для мамы приняли; очередь подошла бы к марту. Девять месяцев на стенах и ходунках — вот цена белого кроссовера, и никакая выписка этой цены не отменила.
Вера подошла к холодильнику, вытащила из-под магнита листок с надписью «12 июля, Каширка, 9:00» и порвала его над ведром.
