— Возьми сегодня машину, я весь день в офисе, никаких объектов. — Игорь положил ключи на тумбочку рядом с моей сумкой. — И к маме заскочи, забери банки, она третий день напоминает.
В тот четверг муж был особенно внимателен.
Я допила кофе, спустилась во двор, села за руль и ткнула в экран штатного навигатора — до свекрови ехать через полгорода, не хотелось собирать все пробки подряд. Он услужливо развернул список «Недавние адреса».
Офис Игоря в списке был. Один раз, в прошлый понедельник. Зато жилой комплекс «Черёмуховый квартал» встречался пять раз за две недели. Вторник, пятница, снова вторник, ещё одна пятница — и суббота, та самая, когда он «ездил на склад за образцами плитки».
Я сидела и смотрела на экран. Менеджер по продажам стройматериалов, конечно, мотается по объектам. Только объекты у Игоря — застройщики и подрядчики: бытовки, прорабы в оранжевых жилетах, отгрузка вагонами. Частников он не ведёт и всегда этим гордился: «с физиками возни на сто тысяч, а выручки на три». А «Черёмуховый квартал» сдали два года назад: там давно живут люди, сушат бельё на лоджиях и воюют за парковку.
Дебет с кредитом не сходился ровно на один жилой комплекс.
Я завела двигатель и поехала к свекрови. Не потому, что была спокойна — потому что пятнадцать лет вожусь с чужими балансами, из них восемь главным бухгалтером в транспортной компании, и профессия въелась намертво: сначала собери первичку, потом делай проводки. Истерика — операция без подтверждающих документов, аудит такое не пропускает.
Пока стояла на мосту в пробке, разложила по полочкам то, что имелось. Двенадцать лет брака. Двушка, в которой мы живём, куплена мной за год до свадьбы: бабушкина однушка плюс всё, что я успела отложить с премий. Игорь въехал туда с чемоданом и кофемашиной. Прописываться не стал: так и остался зарегистрирован у Нины Степановны. Она считала, что сыну надёжнее держаться за прописку в её трёшке, и настояла — как настаивала вообще на всём. Машина — та, в которой я сидела, — куплена два года назад в кредит: оформили на него, платёж уходит пятого числа и будет уходить ещё три года. Семь месяцев назад он урезал свой взнос в семейный бюджет почти вдвое — «премии срезали, кризис в отрасли». Я тогда кивнула и молча закрыла дыру своей зарплатой. Кризис в отрасли — это святое, с этим не спорят.
Свекровь открыла дверь в фартуке и с видом человека, у которого всё под контролем: и духовка, и страна, и чужая семейная жизнь.
— Верочка, банки в коридоре. Ты чего такая бледная? Питаешься плохо. Игорёк вон тоже осунулся — ты бы готовила ему нормально, а не сидела в своей бухгалтерии до ночи.
— Осунешься тут, — согласилась я. — Плитку нынче тяжело продавать. Особенно по субботам.
— Работящий он у меня. — Свекровь горделиво поправила фартук. — Весь в отца. Кстати, какой молодец: Кристиночке, дочке Галины Антоновны, с переездом помог. Девочка одна, квартиру сняла в новом доме, красота — черёмуха прямо под окнами. Кто ей мебель соберёт? Игорёк собрал. Воспитание!
— Черёмуха, — повторила я. — Под окнами. Действительно красота.
Пазл щёлкнул так громко, что я удивилась, как Нина Степановна не услышала. Она не услышала — она рассказывала про то, что черёмуху в её время сажали в каждом дворе, а теперь всё газоны да парковки.
Домой я везла шесть банок лечо и одну рабочую гипотезу.
Вечером Игорь пришёл в восемь, поцеловал меня в макушку и сел ужинать с телефоном экраном вниз. Телефон экраном вниз — это отдельный жанр. Раньше его телефон валялся где попало, а теперь лежал при хозяине, как служебная собака.
И ведь я это видела. Месяц видела, два. Просто мозг устроен удобно: подбирает объяснение попроще и закрывает вопрос. Телефон изнанкой вверх — устал от чатов. Взнос урезал — кризис. Суббота на складе — работящий, весь в отца. Я объясняла, потому что так было спокойнее жить.
В тот вечер объяснения кончились. Всё, что я полгода складывала в папку «ничего особенного», сошлось в одну строку — и строка мне не понравилась.
Я дождалась, пока Игорь уснёт, и взяла с тумбочки его телефон.
Код я знала. Пароли Игорь придумывать не любил: одни и те же четыре цифры стояли у него и на телефоне, и в банковском приложении. Три года назад он сам мне их назвал — попросил оплатить страховку на машину, потому что «ты у нас по цифрам». С тех пор я плачу за неё каждый декабрь. Цифры он так и не поменял.
Деньги у нас были устроены просто, как у половины страны. Каждый месяц скидывались фиксированной суммой на общую карту — продукты, бензин, коммуналка. Карта была оформлена на меня, Игорю банк выпустил дополнительную, и на этом его интерес к вопросу закончился. Остальным каждый распоряжался сам. В личный счёт мужа я не лезла двенадцать лет. Не из деликатности — просто незачем.
Общая карта, кстати, всегда сходилась. Падало фиксированное, к концу месяца оставалась мелочь. Игорь урезал перевод — я стала докладывать своё, и мелочи оставалось ровно столько же. Всё сошлось до копейки. В этом и фокус, за который мне платят на работе: баланс — вещь честная и совершенно бесполезная. Он показывает, сколько осталось, и никогда — на что ушло.
Теперь я смотрела туда, куда не смотрела ни разу. Загрузила историю операций по его карте за год, открыла ноутбук и завела таблицу, четыре колонки: дата, сумма, назначение, комментарий. Дальше пошло то, что я умею лучше всего.
Хотя руки я держала на клавиатуре не очень ровно. Я ведь ещё надеялась. Не на то, что ошибаюсь, — с цифрами я ошибаюсь редко. Надеялась найти что-нибудь скучное: ставки, долг приятелю, поручительство, о котором он постеснялся сказать. Поругалась бы и пошла разгребать, я умею разгребать. Двенадцать лет — это много, человеку хочется дать шанс объясниться.
Мне просто нужно было знать, что происходит с моим мужем.
Я узнала за сорок минут. Строки ложились в таблицу сами, одна к одной.
«Цветочная мастерская Флора» — три тысячи четыреста в апреле и две восемьсот в июне. Мне за это время достался один букет — мимозы к восьмому марта, и я хорошо помнила жёлтый ценник «по акции».
Ресторан «Терраса» на другом конце города — пять семьсот, четыре триста, шесть сто. Мы с Игорем в ресторанах не были с его дня рождения, и это была «Хинкальная № 1» возле дома.
Ювелирный — двадцать три тысячи восемьсот, конец мая. Я машинально потрогала свои уши. Серьги на мне были те же, что и пять лет назад.
Переводы «Кристине Владимировне В.» — девять тысяч, двенадцать, восемь пятьсот. И жемчужина коллекции: каждый месяц он снимал наличными двадцать семь тысяч, аккуратно между двадцать третьим и двадцать пятым числом. Семь раз подряд. Так не снимают «на запчасти». Так платят за аренду — день в день, как порядочный квартиросъёмщик. Доказать я это не могла: наличные дальше банкомата не отслеживаются. Но гипотеза была стройная, а стройные гипотезы у меня обычно подтверждаются.
Платёж за машину я в таблицу не понесла — он и так уходил пятого числа, честно, как часы. Заодно посмотрела остаток: миллион сто две. Единственная строка в этой выписке, за которую Игорю не было бы стыдно.
Внизу таблицы я вывела итог: двести шестьдесят четыре тысячи шестьсот рублей. Ровно те семь месяцев, что Игорь урезал перевод на общую карту и жаловался на кризис в отрасли. Он не обеднел. Он просто переложил продукты и коммуналку на меня, а высвободившееся пустил в дело.
Я не плакала. Я форматировала ячейки. Потом закрыла ноутбук, легла рядом с мужем и до четырёх утра слушала, как на кухне гудит холодильник. В четыре встала, выпила чаю и поняла, что самое обидное — не черёмуха и не серьги. Самое обидное, что нехватку в семейном бюджете я закрывала из своих денег. Я спонсировала конкурирующую организацию.
Семейный бюджет — удивительная вещь: дыры в нём всегда латает тот, кто их не проделывал.
Следующую неделю я жила как обычно. Варила суп, уходила на работу, кивала на «я сегодня допоздна, объект горит». Объект горел стабильно, по графику, два раза в неделю.
Внутри было плохо. Врать не буду: пару раз я стояла над кастрюлей и ясно понимала, что могу развернуться, швырнуть ему распечатку в лицо и выставить за дверь в одних носках. Хотелось до дрожи в пальцах. Я даже репетировала — молча, губами, у плиты.
Но скандал — штука милосердная. К виноватому. После него разговор идёт уже не о том, что сделал он, а о том, как кричала я. Приехала бы мама защищать сына от истерички, и про двести шестьдесят четыре шестьсот забыли бы к утру. Я эти фокусы вижу на каждой инвентаризации: начинается ор — и недостача превращается в «личный конфликт».
Ора не будет, решила я. Будет акт сверки.
А я собирала первичку. Скриншоты каждой строки из его приложения. Заверенная выписка по общей карте — не картинка с экрана, а бумага с печатью. Фотографии документов на квартиру. Уведомления по своему счёту — все до одного, теперь пусть звенят. И остаток на накопительном: триста сорок восемь тысяч, копили на ремонт. Вклад тоже был оформлен на меня — по той же причине, по которой я двенадцатый год плачу за его страховку.
В пятницу за ужином я провела стресс-тест.
— У нас на работе сокращение затевают, — сказала я, глядя, как Игорь наливает себе компот. — Говорят, бухгалтерию режут первой. Возможно, с осени останемся на одну твою зарплату.
Компот он не долил. Замер с кувшином в руке, как официант, которому не дали чаевых.
— В смысле — на одну? А… накопительный? Его же трогать нельзя, это на ремонт.
— Нельзя, — согласилась я. — А ты бы потянул нас двоих? Ну, временно.
— Я? — Игорь посмотрел на меня с искренним ужасом человека, у которого уже расписан каждый рубль. — Вер, ну ты чего. У меня самого премии срезали. Кризис в отрасли.
— И что тогда будем делать?
Он завис. Не на секунду — надолго, глядя в кувшин с компотом, будто там были варианты.
— Ну… кредит возьмём, — сказал он наконец. — Тысяч триста. Перекантуемся, пока ты новую работу не найдёшь. Потом отдадим.
— Отдадим, — повторила я.
— Ну да. — Он оживился: решение найдено, кризис преодолён, можно доливать компот. — Только оформлять на тебя придётся. У меня нагрузка сейчас… ну, ты понимаешь. А у тебя зарплата белая, тебе дадут.
Я понимала. С каждым днём всё лучше.
Стресс-тест был пройден. Результат: при падении моих доходов система предлагает мне взять кредит на себя, чтобы содержать себя же. Муж в этой схеме проходит консультантом.
Вечером он час стоял на лоджии с телефоном. Говорил тихо, но лоджия у нас смежная с кухней, а вытяжку я не включала. «Ну потерпи… я решу вопрос… нет, со вклада сейчас не получится…»
Вопрос он решил в понедельник: снял шестьдесят тысяч наличными с общей карты. Одной операцией, в банкомате у своего офиса. Уведомление упало мне на телефон в обед, и я его ждала. Счёт-то мой, а допкарта к нему только пристёгнута сбоку. Мой муж пять лет носил в кармане мою карту и был совершенно уверен, что она его. В банковских продуктах он вообще был не силён. Он был силён в продажах плитки.
А вечером в понедельник позвонила свекровь. Я как раз домывала посуду.
— Верочка. — Голос у Нины Степановны был участливый, как у страхового агента. — Игорёк сказал, у тебя на работе сокращение. Ты, главное, не паникуй. Но и глупостей не делай.
— Каких глупостей, Нина Степановна?
— Ну… — она замялась ровно на столько, чтобы стало ясно: звонок отрепетирован. — Деньги ваши общие ты не дёргай. Игорёк сам всё распределит, у него голова светлая. Мужчина должен управлять финансами, а женщина — домом. Я с Витей тридцать лет так… то есть он меня… в общем, у нас было распределение!
— У нас тоже, — заверила я. — Очень чёткое. Я даже таблицу веду.
— Вот и умница. Игорёк воспитанный, он семью не бросит. Он в детстве даже хомяка кормил по расписанию!
— По расписанию — это он умеет, — согласилась я. — Два раза в неделю, минута в минуту.
Свекровь попрощалась довольная собой: воспитательная работа проведена, галочка стоит. А я домыла посуду и подумала, что хомяку хотя бы не предлагали оплачивать собственный корм.
Во вторник я взяла отгул и сходила к юристу. Аккуратная женщина в очках выслушала меня, полистала документы и сказала ровно то, что я хотела проверить:
— Квартира добрачная, оформлена на вас — при разводе не делится. Вклад ваш, закрывайте хоть сегодня, никто не остановит. Но деньги нажиты в браке: половина по закону его, и эту половину он вправе с вас потребовать. Измена суд не интересует, а вот траты общих средств не в интересах семьи — интересуют: при разделе это учитывается.
— У меня скриншоты его операций. Этого хватит?
— Сами по себе — слабовато, — женщина сняла очки. — Но вам и не надо доказывать. Вам надо знать, что просить: выписки по его счетам суд истребует сам, по ходатайству. Ваше дело — назвать банк и период, а скриншоты будут шпаргалкой. По своей карте выписку закажите заверенную.
— Уже, — сказала я.
— И что вы хотите отсудить? — спросила она, доставая бланк.
— Ничего.
Ручка остановилась.
— В смысле?
— Квартира моя, её делить нечего. Вклад пополам, машина за вычетом кредита пополам — я посчитала, расходимся почти в ноль. Мне не надо у него выигрывать. Мне надо, чтобы он не выиграл у меня, и чтобы всё кончилось в один вечер, а не через два года заседаний.
Она отложила бланк.
— Тогда бумаги вам нужны не для иска. Они вам нужны, чтобы иска не было.
— Именно, — сказала я.
Дальше юрист разговаривала со мной так, как разговаривают с коллегой, а не с клиенткой.
В среду я открыла счёт в другом банке и написала заявление на перевод зарплаты туда. В четверг утром закрыла вклад, перевела все триста сорок восемь тысяч на новый счёт и одной кнопкой заблокировала допкарту мужа. Заявление на развод подала по дороге на работу.
Про развод Игорь узнал позже, чем про карту: в час дня ему отказали на заправке. В банке ему вежливо объяснили, что карта заблокирована владельцем счёта. Владельцем счёта была я. К двум часам он позвонил четыре раза, к вечеру влетел в квартиру, не разуваясь.
— Что ты там нахимичила?! Карта не проходит! Меня кассир на заправке три раза прогнал, при полной очереди! Ты вообще соображаешь, что делаешь? И главное — зачем?!
— Кристина Владимировна В., — сказала я.
На кухне стало тихо. Даже суп перестал булькать — я как раз убавила газ.
— «Черёмуховый квартал». Однушка, черёмуха под окнами, двадцать семь тысяч наличными каждое двадцать пятое число. Вторники и пятницы. Иногда суббота — та самая, когда ты ездил на склад за образцами плитки. Семь месяцев, Игорь.
— Вер, ты чего… — он попятился и упёрся спиной в косяк. — Это не то, что ты думаешь! Кристина — клиент, я ей объект веду!
— Ты десять лет мне объяснял, что с физиками не работаешь. Что твой минимальный заказ — фура керамогранита. У Кристины в однушке что, фура?
Игорь открыл рот. Закрыл. Снова открыл. С таким лицом обычно смотрят на кассовый аппарат, который вдруг заговорил.
— Так ты в телефоне моём рылась! — Игорь почти обрадовался: нашлось наконец хоть что-то, в чём виновата я. — Вер, ты вообще берега попутала. Ты жена или следователь?
— Код от него ты назвал мне сам. Три года назад, чтобы я оплатила тебе страховку. — Я сняла суп с плиты. — С той же карты, Игорь, с которой ты в мае брал серьги за двадцать три восемьсот. Покажи, кстати. Очень хочу взглянуть на этот… образец плитки.
Серьги он не показал.
— Так вот, зачем, — сказала я. — В четверг я подала на развод. А ночевать ты сегодня будешь не здесь. Две сумки у двери, я собрала, пока тебя не было: бритва, ноутбук, зарядки, документы, рубашки на неделю. Остальное вывезешь в субботу.
— Ты… ты не имеешь права меня выгонять!
— Квартира моя, добрачная. Ты в ней не собственник и не прописан ни одного дня — Нина Степановна двенадцать лет назад очень просила тебя не выписываться. Так что я прошу тебя уйти сегодня. Не захочешь по-хорошему — будем решать через суд, и я решу. Но жить с тобой я больше не буду, Игорь. Это единственное, что не обсуждается.
Он открыл рот, чтобы возразить, и закрыл: возражать было нечем. Мама всё сделала правильно. Просто не в ту сторону.
— А деньги?! Карта, вклад — ты что с ними сотворила?!
— Карту заблокировала. Вклад закрыла и перевела в другой банк. Карта моя, счёт мой — право имею. А деньги в нём общие, тут ты прав. Поэтому садись, посчитаем. Ты же любишь, когда финансами управляет мужчина.
Я вытерла руки и достала листок.
— Вклад — триста сорок восемь. Нажит в браке, значит общий. Твоя половина — сто семьдесят четыре.
Теперь машина. Тоже куплена в браке, тоже общая. Но она в залоге у банка, и автокредит на неё — такой же общий, как и она сама. Кто забирает машину, забирает и долг, отдельно они не ходят.
— Ну и?
— Ну и я смотрела объявления. Твоя: тот же год, тот же пробег — миллион пятьсот семьдесят. Минус остаток по кредиту, миллион сто две. Чистыми машина стоит четыреста шестьдесят восемь. Моя половина в ней — двести тридцать четыре.
— Машина моя! Я на ней работаю!
— Работай. Я её у тебя и не забираю. — Я подчеркнула цифру ногтем. — Дальше совсем просто. Ты забираешь машину и отдаёшь мне мою половину в ней: двести тридцать четыре. Я забираю вклад и отдаю тебе твою половину в нём: сто семьдесят четыре. Одно вычитаем из другого. Разница — шестьдесят тысяч в мою пользу. И ещё тридцать: моя половина из тех шестидесяти, что ты снял в понедельник с общей карты. Они тоже были общие, Игорь. Итого девяносто. Возвращаешь девяносто — машина остаётся тебе, вклад мне, и мы расходимся.
— Это общие деньги! На ремонт!
— Общие, — кивнула я. — Кстати, передай хозяину квартиры, что он мог бы брать с тебя меньше — в «Черёмуховом» однушки подешевели, я смотрела объявления.
— Вер. — Он вдруг сел. — Вер, подожди. Ты же не серьёзно. Скажи, что это шутка. Дай я объясню, всё совсем не так, как ты… я тебе сейчас по порядку всё…
Я подняла руку. Он замолчал на полуслове — так замолкают на совещании, когда руку поднимает главбух.
— По порядку я уже посмотрела. Семь месяцев, сто восемьдесят три строки. Объяснять там нечего, Игорь: там всё подписано твоей картой.
— А если я не соглашусь? — выговорил он наконец.
— Тогда суд. Там считать будут всё: машину по оценке, кредит, вклад, переводы Кристине Владимировне и двести шестьдесят четыре шестьсот, которые ты спустил со своей карты, пока я закрывала твою половину продуктов. Вот это в размен не входит. Это лежит отдельно и ждёт — на случай, если ты передумаешь. Я к такой арифметике готовилась неделю. А ты?
Он побледнел. Глаза забегали по кухне — по плите, по столу, по листку с расчётом — и нигде не нашли, за что зацепиться. Ещё несколько секунд он смотрел на листок, потом отвёл глаза.
— Ладно. Девяносто верну. Только машину оставляю себе.
— Машину и оставляй. Я тебе это последние пять минут и предлагаю. Собирайся.
Ночевать ему было негде. То есть было: однушка в «Черёмуховом квартале», черёмуха под окнами, двадцать семь тысяч в месяц семь месяцев подряд. Но Игорь достал телефон и набрал маму.
— Мам, я к тебе. Сегодня. Да, с сумками. — Он отвернулся к окну и понизил голос, будто я могла не услышать его на собственной кухне. — Потом объясню. Вера… она с ума сошла.
Я убрала листок в папку и подумала, что за семь месяцев аренды он не выслужил даже права переночевать.
Потом он вышел в коридор и молча поднял сумки. У двери обернулся.
— Не думал, что ты так со мной. Ты ещё пожалеешь. Слышишь?
— Может, и пожалею, — сказала я, не вставая. — Только тебе-то какая разница? Ты смотри, чтобы сам не пожалел. Что-то мне подсказывает: кроме двадцати семи тысяч в месяц от тебя там ничего не ждут.
— Ну-ну.
Дверь он хлопнул так, что в серванте звякнули бабушкины рюмки. За двенадцать лет он так не хлопал ни разу. Он до последнего не верил, что всё вскрылось.
В субботу Игорь приехал за коробками. Не один: Нину Степановну никто не звал, но она прибыла к одиннадцати, в парадном платье и с тортом — укомплектованная по описи. Села за стол, торт положила перед собой, как папку с обвинительным заключением.
— Так, — начала она. — Вера. Мне Игорёк всё рассказал. Ты устроила слежку за мужем, забрала деньги и наговариваешь на него какие-то гадости. Мой сын хорошо воспитан! Он в жизни копейки чужой не взял! Это ты со своими цифрами совсем заработалась — вам в бухгалтерии всюду мерещится!
Я молча положила перед ней три листа. Распечатка операций по карте Игоря, заверенная банком выписка по общей карте — и отдельно моя сводная таблица: помесячно, с итогом в последней строке, жирным. Я всё-таки главбух: подача документов — половина успеха.
— Что это? — свекровь отодвинула листы, не глядя.
— Воспитание вашего сына в цифрах. Двести шестьдесят четыре тысячи шестьсот за семь месяцев. Вы же сами рассказывали, как Игорёк помогал Кристиночке с переездом. Он ей до сих пор помогает. Два раза в неделю, по графику.
Нина Степановна всё-таки взяла листы. Читала она долго, шевеля губами, и с каждой строчкой парадности в ней становилось меньше. На «ювелирном» она схватилась за сердце — почему-то с правой стороны.
— Это какая-то ошибка… Банк перепутал…
— Банки путают копейки, — сказала я. — Двести шестьдесят четыре тысячи они не путают никогда.
— Мам, я всё объясню, — встрял Игорь. — Это временное… я запутался…
— Запутался он! — свекровь развернулась к сыну, и я впервые увидела, как её праведный гнев меняет направление на сто восемьдесят градусов, не снижая скорости. — Я тебя как учила? Если уж… — она осеклась, покосилась на меня и перестроилась на ходу: — Верочка, ну ты пойми, все мужчины оступаются. Он осознает. Семью надо сохранять! Вы двенадцать лет вместе!
— Одиннадцать с половиной, — уточнила я. — Последние семь месяцев он провёл в другом проекте. Нина Степановна, торт разрезать? Разговор всё равно короткий: всё посчитано ещё в четверг, при нём. Он согласился. Сегодня забирает коробки.
— А жить я где буду?! — Игорь наконец задал главный вопрос своей жизни.
— В «Черёмуховом квартале». — Я пожала плечами. — Аренда двадцать семь тысяч, ты справишься. Ты же семь месяцев справлялся.
— Зря ты, Верочка, так с плеча, — сказала Нина Степановна, поднимаясь. — Пожалеешь ведь. Женщина должна быть умнее. Простила бы — и жили бы дальше как люди.
— Умнее, — повторила я. — Знаете, за эту неделю мне это обещают уже второй раз. Игорь в четверг стоял вон у той двери и говорил ровно то же: пожалеешь. Вы бы хоть сверялись, Нина Степановна. А то текст один, а исполнение разное.
Свекровь посмотрела на меня с обидой — так смотрят на кассира, не принявшего просроченный купон, — и ушла первой, забыв торт. В коридоре она долго не попадала ногой в туфлю — новую, лаковую, купленную явно не на пенсию, — и туфля дважды уехала по плитке. Игорь вынес коробки за два захода, молча и печально, как разорившийся филиал. Когда за ним закрылась дверь, стало слышно, как во дворе кто-то паркуется — долго, с третьей попытки. Впервые за семь месяцев никто не клал рядом со мной телефон экраном вниз.
Через месяц состоялось заседание. Развод прошёл буднично, как сдача квартального отчёта: явился, промолчал, ушёл. Судиться за накопления Игорь не стал — юрист ему, видимо, объяснил, что суд истребует выписки по его счетам и «это по работе» придётся объяснять уже под протокол.
А через полтора месяца позвонила Нина Степановна.
— Верочка… это я. Ты трубку не бросай. Я ведь тебе не чужая какая-нибудь, двенадцать лет всё-таки. Взгрустнулось вот, дай, думаю, позвоню.
Голос был постный, воскресный. Так звонят не поговорить, а с просьбой, до которой ещё надо дойти.
— Ты знаешь, эта Кристина хитрая девица оказалась. Как узнала, что у Игорька ни квартиры, ни накоплений, а за машину ещё три года платить — так сразу и выставила. Договор-то на неё оформлен, а Игорёк только платил. Он у меня теперь живёт, на диване. Худой, глаза грустные… Может, встретились бы, поговорили? Он же всё осознал. Он же воспитанный мальчик!
— Вот и взгрустнулось, — сказала я. — Воспитание, Нина Степановна, — актив неликвидный. Продать нельзя, дохода не приносит, а на балансе висит у мамы.
— Верочка, ну что ты как неродная…
— А ещё вы в субботу сказали, что женщина должна быть умнее. Я подумала и согласилась. Умная женщина такое не прощает. Умная женщина такое списывает.
Трубка помолчала. Потом в ней стало коротко и ровно: Нина Степановна сбросила первой. Она вообще всегда уходила первой и всегда была уверена, что это её решение.
Вечером я открыла банковское приложение. Зарплата на месте, накопительный растёт. Баланс сошёлся до копейки — он и раньше сходился, только семь месяцев под ним лежало враньё. А теперь под ним не было ни одной левой проводки.
Я же главбух. Я такое ценю.
