Нина Васильевна подписала последнюю страницу соглашения о разделе имущества и положила ручку не на стол, а на подоконник. Потом сама не поняла, зачем туда. Нотариус посмотрела поверх очков, но ничего не сказала.
Геннадий забрал свой экземпляр, сложил в прозрачную папку и щёлкнул кнопкой. Этот звук потом долго стоял у Нины в ушах. Такой аккуратный, деловой щелчок. Будто закрыли не тридцать два года брака, а какой-то рабочий проект.
— Ну вот и всё, — сказал он уже в коридоре.
Нина поправила ремешок сумки. Сумка была старая, коричневая, с протёртым углом. Она хотела сказать что-то вроде «удачи», но во рту пересохло, и вместо слова получился только кивок.
Геннадий кивнул в ответ и пошёл к лифту. Нина пошла к лестнице. Четвёртый этаж она одолела медленно, держась за перила. Не потому что ноги подвели. Просто торопиться было некуда.
Соседка Рая узнала первой. Не от Нины. Геннадий вернулся домой раньше и на её вопрос «Где Нина?» ответил коротко: «Развод».
Рая позвонила в дверь через полчаса. Принесла банку вишнёвого варенья и выражение лица, которое обычно приберегала для похорон.
— Нин, ты чего натворила?
Нина открыла банку, достала две ложки и поставила их на стол.
— Развелась.
— Это я поняла. А квартиру зачем отдала? И дачу? Мне Генка сказал, что ты сама предложила.
Нина зачерпнула варенье. Вишня была кислая, не доспела.
— Сама.
— Ты совсем, что ли?
Нина не ответила. Рая подождала, повертела ложку, потом спросила тише:
— Он тебя заставил?
— Нет.
— Тогда я не понимаю.
— И не надо, Рай.
Рая ушла через двадцать минут. Варенье осталось на столе. Нина закрыла крышку, убрала в холодильник, села на табуретку и просидела так минут пятнадцать, глядя на стену. На стене остался прямоугольник от снятой фотографии. Геннадий забрал их свадебное фото. Она не возражала. Она вообще мало чему возражала в последние месяцы, и именно это больше всего пугало окружающих.
История их брака была простая. Так казалось со стороны.
Познакомились в восемьдесят девятом, на турбазе под Тверью. Ему было двадцать пять, ей двадцать четыре. Он работал инженером на заводе. Она преподавала русский язык в школе. Свадьбу сыграли через полгода, в ноябре, и Нинина мать потом всю жизнь повторяла, что ноябрьские свадьбы к беде. Мать ошиблась. Беда пришла не из-за месяца. Она пришла из-за характера.
Геннадий был человеком правильным. Он не пил, не бил, не гулял. Зато он знал. Знал, как правильно воспитывать дочь. Как правильно тратить деньги. Как правильно разговаривать с его матерью. Как правильно запекать курицу, хотя сам ни разу в жизни не стоял у плиты.
Нина тридцать лет подстраивалась. Тихо, без скандалов. Носила те юбки, которые он считал приличными. Ездила к его матери в Калугу каждый месяц. Не спорила, когда он решил, что дочери Кате не нужно поступать на журналистику, а нужно идти на экономический. Катя послушала отца. Первый курс ненавидела учёбу, потом бросила экономический и поступила заново, уже в другом городе. В Питере. И звонила оттуда только Нине.
Это, кстати, важная деталь. Катя звонила только матери. Отцу она писала коротко, сухо, раз в две недели: «Всё нормально. Учусь. Денег не надо». Геннадий думал, что это подростковый период. Кате к тому моменту было двадцать шесть.
Развод Нина задумала не вчера. И даже не в прошлом году.
Она задумала его, когда ей было пятьдесят три. Просто тогда ещё не было слова «развод». Было другое слово. Слово «устала».
В тот вечер Нина сидела на кухне и проверяла тетради. Девятый класс, сочинение на тему «Счастливая семья». Один мальчик написал: «Счастливая семья — это когда никто не боится прийти домой». Нина поставила ему пятёрку. А потом закрыла тетрадь и долго смотрела в окно.
Она не боялась Геннадия. Он не был страшным. Он был тяжёлым. Как зимнее пальто, которое давно вышло из моды, но его жалко выбросить, потому что тёплое. Только плечи от него к вечеру ноют.
Вот тогда Нина начала считать. Не деньги. Время.
Сколько ей осталось. Сколько из этого она хочет провести здесь, в этом «правильном» доме, с этим «правильным» человеком, с этой «правильной» тишиной, за которой ничего нет.
Четыре года она готовилась. Медленно, аккуратно. Так, чтобы никто не заметил.
Вот чего не знала Рая. И Геннадий не знал. И никто не знал, кроме Кати, которая узнала позже.
Нина за четыре года сделала несколько вещей.
Она прошла дистанционную профессиональную переподготовку по логопедии и оплатила её из тех денег, что откладывала с репетиторства. Геннадий знал про репетиторство, но не знал, сколько она зарабатывает. Он вообще не интересовался её деньгами, потому что считал, что «основной доход» в семье его.
Далее Нина решила снять комнату. стала комната. Не квартира, нет. Комната в коммуналке на Ткацкой, в старом доме с высокими потолками и батареей, которая еле грела. Четырнадцать тысяч в месяц. Нина сняла её за полтора года до развода и всё это время платила, хотя ночевать ещё не оставалась. Хозяйка, пожилая Антонина Марковна, жила в соседней комнате и сдавала жильё «только приличным». Нина показалась ей приличной.
Она потихоньку перевезла туда кое-что. Зимние вещи. Любимые книги. Мамину вазу, которую Геннадий всё равно хотел выбросить. Швейную машинку. Два комплекта постельного белья. Всё это появлялось в комнате на Ткацкой в течение года, и ни разу Геннадий не спросил, куда делась швейная машинка.
Деньги Нина откладывала понемногу, с каждого урока и каждой консультации. Логопедические занятия сначала вела бесплатно, для практики, а после получения диплома стала брать оплату. Нина скопила за четыре года триста девяносто тысяч рублей. На отдельном счёте, о котором Геннадий не подозревал.
И она подготовила документы. Аккуратно. Через знакомую юристку Свету, которая работала в соседней школе и бесплатно консультировала учителей. Света посмотрела на Нину странно, когда та пришла с вопросом про раздел имущества.
— Ты хочешь отдать всё?
— Да.
— Нина Васильевна, вы понимаете, что квартира, дача, машина и накопления на счетах считаются совместными? В соглашении придётся отдельно указать, кому что остаётся.
— Я понимаю.
— Я хочу, чтобы квартира, дача и машина остались ему. Деньги на счетах пусть каждый оставит себе.
Света отложила ручку.
— Зачем?
Нина помолчала. За окном школьники играли в футбол прямо на асфальте. Мяч стучал по бордюру, и каждый удар звучал по-своему.
— Если я начну делить, он будет воевать. Года два, может три. Он упёртый, вы не знаете, какой он упёртый. Будет суд, потом апелляция, потом он что-нибудь перепишет, потом я буду доказывать. Мне пятьдесят пять, Свет. У меня нет трёх лет на войну.
— Развестись вы можете отдельно, а имущество делить потом, — сказала Света.
— Я знаю. Но я не хочу ещё несколько лет жить с этой войной в голове.
— А на что у вас есть?
— На жизнь. Свою.
Света долго молчала. Потом написала на листке три пункта: что нужно подготовить, куда обратиться, какие бумаги иметь при себе. Лист был в клетку, из ученической тетрадки. Нина сложила его вчетверо и убрала в кошелёк.
Геннадий не поверил сразу.
Когда Нина сказала: «Я хочу развод», он посмотрел на неё так, будто она сообщила, что записалась на прыжки с парашютом.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Из-за чего?
Нина стояла у раковины. В раковине лежала его тарелка с недоеденной кашей. Она смотрела на эту тарелку и думала: тридцать два года я мою её, и ни разу он не сказал: «Оставь, я сам».
— Я устала, Гена.
— От чего? Я тебя не бью. Не пью. Деньги в дом приношу.
— Я знаю.
— Тогда что?
Она выключила воду. Вытерла руки полотенцем. Полотенце было влажное, и она повесила его криво, не разгладив. Раньше бы разгладила.
— Я записалась в ЗАГС. Завтра подадим заявление вместе.
Вот тогда он испугался. Не потому что любил. А потому что не контролировал.
Он начал звонить Кате. Катя не брала трубку. Он позвонил своей матери в Калугу. Мать сказала: «Я всегда знала, что она неблагодарная». Потом набрал друга Бориса. Тот ответил: «Ну, значит, другую найдёшь».
Никто не сказал ему то, что он должен был услышать. Или, может, не хотел.
Самое трудное было не подписать бумаги. Самое трудное было выдержать месяц между подачей заявления и разводом.
Геннадий менял тактику каждые три дня.
Сначала он молчал. Демонстративно. Ходил по квартире, громко закрывал двери, не ел ужин, хотя она продолжала готовить по привычке. На четвёртый день начал разговаривать, но только о практических вещах: кто заплатит за электричество, кто вызовет сантехника.
Потом попробовал мягкость. Принёс ей цветы. Гвоздики, четыре штуки. Нина посмотрела на них и вспомнила, что за тридцать два года он дарил цветы четыре раза: на свадьбу, на рождение Кати, на её пятидесятилетие и вот сейчас. Четвёртый раз за тридцать два года.
Она поставила гвоздики в банку и ничего не сказала.
Потом он попробовал давление. Вечером сел напротив, положил руки на стол и сказал:
— Ты без меня пропадёшь.
Нина наливала себе чай. Пакетик раскис, и она достала его пальцами, обожглась, бросила в раковину.
— Может быть.
— Квартира моя. Дача моя. Машина моя.
— Да. А деньги на счетах остаются каждому свои, как мы и договорились.
— И ты хочешь уйти только со своими накоплениями?
— Да.
Он откинулся на стуле. Скрипнула ножка. Он долго смотрел на неё, ища подвох. Нина дула на обожжённый палец. Подвоха не было. Точнее, он не там искал.
Развод оформили тихо, через ЗАГС. Катя была взрослой, оба супруга согласились, поэтому суд не понадобился. Имущество они разделили отдельным нотариальным соглашением.
Нина забрала из квартиры чемодан с одеждой, документы и пакет с обувью. Геннадий стоял в дверях и, кажется, ждал, что она заплачет. Или попросит. Или скажет: «Ладно, давай попробуем ещё раз».
Она не заплакала. Сказала: «До свидания» — и пошла к лифту. На этот раз к лифту, не к лестнице. Чемодан был тяжёлый.
Комната на Ткацкой встретила её холодом и запахом старой побелки. Батарея шипела, но грела еле-еле. Нина поставила чемодан, села на кровать, и кровать скрипнула так жалобно, что Нина неожиданно рассмеялась. Не от радости. От абсурда. Ей пятьдесят семь лет, она начинает всё заново и сидит в чужой коммуналке с чемоданом и пакетом обуви. А квартира, дача и машина достались человеку, который ни разу за тридцать два года не помыл свою тарелку.
Она смеялась, пока не начала икать. Потом выпила воды из-под крана, разобрала чемодан и поставила мамину вазу на подоконник. Ваза была маленькая, керамическая, с потёртым рисунком. Стояла криво, потому что подоконник был скошенный.
Нормально. Всё было нормально.
Первые три месяца были самые тяжёлые.
Не из-за денег. Деньги были. Скромные, но были. Нина устроилась логопедом в частный центр на полставки. Плюс три ученика, плюс две логопедические группы по субботам. Получалось около пятидесяти тысяч в месяц, и с комнатой за четырнадцать это было не жирно, но терпимо.
Тяжело было из-за тишины. Другой тишины. В квартире Геннадия тишина давила. Здесь она была пустой. Как комната без мебели. Нина к ней привыкала медленно.
По вечерам она звонила Кате. Катя жила в Питере, работала в издательстве, была не замужем, и у неё был кот по имени Гриша. Гриша часто орал в трубку во время разговоров, и Нина к этому привыкла.
— Мам, ты как?
— Нормально. Потолок побелила.
— Сама?
— А кого мне просить?
Пауза. Гриша мяукнул. Катя вздохнула.
— Может, переедешь ко мне?
— Нет, Кать. Мне здесь хорошо.
— Там батарея не греет.
— Я купила обогреватель.
— Мам.
— Что?
— Ничего. Просто… ты молодец.
Нина Нина после этого общения сидела с телефоном в руках минут десять. разговора сидела с телефоном в руках минут десять. Потом встала и заварила чай. Чай был дешёвый, в жёлтой коробке, но горячий.
Про Геннадия она узнавала случайно. Рая звонила иногда, хотя Нина не просила.
Через два месяца после развода Геннадий привёл в квартиру женщину. Раина формулировка звучала так: «Молодая. Ну, относительно. Лет сорок пять. Крашеная. С маленькой собачкой».
Нина слушала и раскладывала стирку. Носки, два полотенца, футболка. Она не испытала ничего. Вообще ничего. Это её удивило больше, чем новость.
Через три месяца Рая сообщила, что женщина вроде бы переехала к Геннадию.
— С собачкой?
— С собачкой.
— Ну, пусть живут.
Рая помолчала.
— Нин, ты точно в порядке?
— Рай, я в порядке. Мне надо идти, у меня ребёнок на три часа.
Она правда была в порядке. Не в счастье, нет. В порядке. Это, кстати, разные вещи, и Нина только сейчас поняла разницу. Счастье она не обещала себе. Она обещала себе покой. И покой наступал, медленно, неровно, как тот обогреватель, который долго гудел, прежде чем комната начинала нагреваться.
К пятому месяцу Нина перестала считать дни после развода. Это был хороший знак.
Она работала. Утром центр, днём ученики, по субботам группы. В воскресенье она ходила в парк у Измайловского кремля, покупала чай в бумажном стаканчике и садилась на лавку у пруда. Иногда брала с собой тетрадку и записывала упражнения для детей. Иногда просто сидела.
Антонина Марковна, хозяйка, приносила ей иногда пирожки. Не из доброты, а из любопытства. Она хотела понять, почему Нина всегда спокойная.
— У вас горе, а вы будто ничего не случилось.
— У меня не горе, Антонина Марковна.
— А что?
Нина откусила пирожок. С капустой. Тесто было плотное, чуть пересолено.
— Свобода, наверное.
Антонина Марковна хмыкнула и ушла. Но пирожки приносить не перестала.
На седьмом месяце позвонила Катя и сказала то, чего Нина не ожидала.
— Мам, отец мне написал.
Нина мыла яблоко. Яблоко выскользнуло и упало в раковину.
— Что написал?
— Длинное сообщение. Что он скучает. Что хочет наладить. Что Ирина… Ирина, кажется, её зовут… что Ирина хорошая женщина, но ему не хватает семьи.
— Какой семьи?
— Ну, настоящей. Так он написал.
Нина достала яблоко из раковины. Вытерла его полотенцем. На кожуре осталась вмятина.
— И что ты ответила?
— Ничего пока. Я хотела сначала тебе позвонить.
— Кать, это твой отец. Отвечай как хочешь.
— Мне не хочется.
Тишина. Гриша молчал. Видимо, спал.
— Тогда не отвечай.
— А если он обидится?
Нина усмехнулась. Не зло. Устало.
— Он и так обижен, Кать. На весь мир. С двадцати лет. Ты от этого не спасёшь.
Катя помолчала ещё. Потом сказала: «Ладно» — и перевела разговор на Гришу, который разодрал новый диван.
Нина повесила трубку и долго стояла у окна. Не думала ни о чём конкретном. Просто стояла. За окном женщина выгуливала таксу, и такса отчаянно тянула поводок к луже.
На девятом месяце Рая позвонила с новостью: Ирина ушла.
— С собачкой?
— С собачкой и с телевизором.
— С каким телевизором?
— С тем, который на кухне стоял. Она, видимо, свой принесла, а теперь забрала.
Нина засмеялась. Она не хотела смеяться, но представила Геннадия, который стоит перед пустой тумбочкой и не понимает, куда делся телевизор. Он всегда смотрел новости за ужином.
— Рай, а почему ушла-то?
— А ты как думаешь?
Нина не стала отвечать. Может, Ирина ушла по той же причине. А может, по своей. Рая всё равно знала только то, что успевала увидеть из окна.
Геннадий остался один. С квартирой, дачей, машиной и без телевизора на кухне.
А потом наступила зима.
Нина купила себе новое пальто. Недорогое, из магазина на Щёлковской, серое, с большими карманами. В карманы помещались и ключи, и телефон, и пакетик с мятными леденцами, которые она теперь всегда носила. Логопеды часто пьют воду и сосут леденцы, горло устаёт.
Пальто ей нравилось. Геннадий бы сказал, что серое старит. А ей было всё равно.
В центре её повысили. Не то чтобы официально. Просто дали больше часов и подняли ставку. Директор, Павел Андреевич, сказал:
— Нина Васильевна, родители вас хвалят. Ванечку Горохова теперь почти все понимают.
Ванечке было четыре. Он не выговаривал двенадцать звуков, а теперь не выговаривал только три. Его мать плакала на последней консультации, и Нина дала ей салфетку, а потом ещё одну, потому что первая промокла насквозь.
Смешно. Тридцать лет она учила чужих детей русскому языку. Но чувство, что её ценят именно за её работу, пришло только сейчас, в этом маленьком центре, где пахло апельсинами от детских перекусов и линолеум был стёрт у входа.
Двенадцатый месяц. Декабрь.
Нина возвращалась с работы. Было темно, фонари горели через один, и она чуть не наступила на кота, который лежал прямо на ступеньках подъезда. Кот обиженно мяукнул и ушёл.
Дома она открыла дверь и зажгла свет. В комнате зашумел обогреватель. На общей кухне Нина поставила чайник и достала из пакета хлеб и яйца. Обычный вечер. Каких уже было много.
Телефон зазвонил в половине восьмого. Номер был Геннадия.
Она смотрела на экран несколько секунд. Потом взяла.
— Алло.
— Нин, это я.
— Я знаю.
Пауза. Она слышала, как он дышит. Тяжело, с присвистом. Он всегда так дышал зимой, у него с бронхами было нехорошо.
— Можно я приеду?
— Зачем?
— Поговорить надо.
Она хотела сказать «нет». Слово уже было на языке. Но в его голосе слышалось что-то непривычное, растерянное, и Нина решила выслушать.
— Приезжай.
Он приехал через час. Наверное, ехал долго, потому что жил теперь в Бутово, а она на Ткацкой. Или просто долго сидел в машине перед подъездом. Нина не спрашивала.
Когда она открыла дверь, она не сразу его узнала. Нет, лицо было то же. Глаза, нос, подбородок с ямочкой. Но он похудел. Рубашка висела, как на вешалке. И в руках у него был пакет. Прозрачный. В пакете были документы.
Он вошёл, снял ботинки. Посмотрел на комнату. Маленькая. Кровать, стол, стул, подоконник с вазой. Обогреватель, который гудел, как маленький самолёт.
— Нормально ты устроилась, — сказал он.
Это не было сарказмом. Это была растерянность.
Нина показала на стул. Он сел. Она осталась стоять у подоконника.
— Говори.
Он положил пакет на стол. Не открыл.
— Я продал дачу.
Нина моргнула.
— Зачем?
— Надо было. Крыша текла, забор сгнил, налог за участок опять пришёл. Я один не тяну.
Она молчала.
— Квартиру тоже. Хочу продать.
— Это твоя квартира, Гена. Делай что хочешь.
— В том-то и дело.
Он замолчал. Потёр лоб. Рука была сухая, с потрескавшейся кожей. Нина заметила, что он не мажет руки кремом. Она раньше оставляла ему крем в ванной, рядом с бритвой. Кто ему теперь оставляет?
Никто.
— Я не справляюсь, — сказал он.
Она ждала.
— С квартирой. С коммуналкой. С готовкой. С… — Он махнул рукой. — Со всем.
Нина налила чай себе в чашку, а ему в обычный стакан. Не из заботы. Просто разговор мог затянуться.
— Гена, ты ко мне приехал зачем? Чтобы пожаловаться?
— Нет.
Он открыл пакет. Достал бумаги. Положил на стол. Нина посмотрела. Это были документы на квартиру.
— Я хочу переписать половину на тебя.
Тишина. Обогреватель загудел громче, будто тоже удивился.
— Половину квартиры?
— Да.
— Почему?
Он не сразу ответил. Повертел край пакета. Пакет зашуршал.
— Потому что я дурак, Нин. Тридцать два года я думал, что всё правильно. Что я главный, что я решаю, что так и должно быть. А оказалось… — Он не закончил. Встал. Сел обратно. — Вышло так, что без тебя ничего этого не стоит. Ни квартира, ни дача, ни машина. Пустые стены.
Нина отпила чай. Чай был горячий, она обожгла нёбо, но не поморщилась.
— Я не приму.
Он поднял голову.
— Что?
— Не приму квартиру. Мне не нужно.
— Как не нужно? Ты живёшь в коммуналке!
— Я живу в своей комнате. Которую я сама нашла. Сама оплачиваю. Сама побелила потолок и сама купила обогреватель. Мне не нужна твоя квартира, Гена.
Он открыл рот и закрыл. Потом снова открыл.
— Ты меня наказываешь?
Нина поставила чашку на стол. Донышко глухо стукнуло.
— Нет. Я тебя не наказываю. Я просто больше ничего от тебя не хочу. Ни квартиру, ни дачу, ни машину, ни извинений. Ничего.
Он сидел и смотрел на неё. Долго. В его глазах было что-то новое. Не злость. Не обида. Что-то, чему Нина не сразу нашла слово. Потом нашла. Растерянность. Настоящая. Не та, которая появляется, когда человеку не дали того, чего он хотел. А та, которая появляется, когда человек впервые видит другого и понимает, что не знал его тридцать два года.
Он ушёл около десяти. Документы забрал.
Нина закрыла за ним дверь, повернула замок. Замок щёлкнул. Другой щелчок. Не как тот, в нотариальной конторе. Этот был тихий и принадлежал ей.
Она помыла чашку. Протёрла стол. Подвинула вазу на подоконнике, чтобы та стояла ровнее. Ваза всё равно накренилась. Подоконник был кривой, тут ничего не поделаешь.
Она легла и долго смотрела в потолок. Потолок был белый, свежий, она сама его красила ещё в январе. Кисточка тогда соскочила с ручки и упала ей на голову, и она полчаса вымывала краску из волос.
Телефон пискнул. Сообщение от Кати: «Мам, Гриша съел мой наушник. Левый. Правый пока цел».
Нина улыбнулась. Не широко. Одним углом рта.
Обогреватель гудел. Батарея шипела. За стеной Антонина Марковна смотрела какой-то сериал, и сквозь стену доносились невнятные голоса и музыка.
Через неделю позвонила Рая.
— Нин, он квартиру выставил.
— Знаю.
— Откуда?
— Он ко мне приезжал.
Рая задохнулась от любопытства.
— И что?
— Ничего, Рай. Чай попили.
— Ты же говорила, что у тебя одна чашка.
Нина рассмеялась.
— Он пил из стакана. А вчера я всё-таки купила вторую.
Рая помолчала.
— Ты его простила?
Нина подумала. За окном снова шёл снег. Мелкий, сухой, как соль из пакетика.
— Я его отпустила. Это не то же самое.
Нина не вернулась. Ни в квартиру, ни к Геннадию.
Он продал квартиру весной. Купил однушку где-то за Кольцевой. Нина не спрашивала подробностей.
Она осталась в комнате на Ткацкой. К весне батарею починили. Антонина Марковна снизила аренду на тысячу, не объяснив, зачем. Нина не спросила. Поняла и так.
В центре ей дали полную ставку. Ванечка Горохов не выговаривал уже только один звук, и мать его больше не плакала, а приносила Нине домашний хлеб в фольге. Хлеб был с изюмом, и Нина делила его с Антониной Марковной.
Катя приехала на майские. Привезла Гришу. Тот обнюхал всю комнату, залез на подоконник и толкнул вазу к самому краю. Нина успела переставить её на стол.
Катя смотрела на мать и молчала. Потом сказала:
— Ты стала другая.
— Какая?
— Не знаю. Спокойная.
Нина пожала плечами. На кухне закипел чайник. Она пошла снимать его, и Катя пошла за ней. В коридоре они столкнулись, потому что коридор был узкий. Нина засмеялась. Катя тоже.
Чайник свистел. Гриша мяукал. Антонина Марковна за стеной прибавила звук телевизора.
Нина достала две чашки. Одну свою, одну новую. Новая была синяя, с неровной ручкой. Она купила её на рынке у метро за сто двадцать рублей.
Чай был горячий. Сахар она не положила. Забыла. И не стала исправлять.
Так и сидели. Мать и дочь, в маленькой комнате, с кривым подоконником и маминой вазой на столе.
А за окном таял последний снег, застрявший у бордюра. Серый, залежавшийся, упрямый. Но таял.
