— Мы на всё лето, дом же всё равно пустует, — сообщила золовка, заходя с чемоданами.
Вера отложила секатор. За спиной у Кати уже топтались муж Гена и двое подростков с рюкзаками, а на дорожке белел бок минивэна с распахнутым багажником.
— Здравствуй, Катя.
— Ну ты чего застыла-то? Помоги лучше сумки затащить. Дети голодные с дороги.
Дом стоял в тишине сорок минут назад. Вера полола клубнику, слушала, как на участке у соседей стучит перфоратор, и не знала ещё, что к обеду в её собственной спальне будет жить чужая семья.
Дом достался Вере от деда. Кирпичный, крепкий, пять комнат, участок пятнадцать соток — Веру сюда привозили ещё девочкой, здесь она стелила деду постель, когда он слёг, здесь его и хоронили. Оформили на неё за три года до знакомства с Серёжей. Добрачное. Своё до последнего гвоздя.
А Катя была Серёжина сестра. И вела себя так, будто гвозди эти забивала лично.
— Так, мальчишек я на второй этаж, там две комнаты, — Катя уже шла по коридору, распахивая двери. — Ген, тащи чемоданы наверх. А мы с тобой, Гена, в большой спальне встанем, она попросторнее.
— Катя, в большой спальне сплю я.
— Ой, да ты одна, тебе и маленькой хватит. А нас двое, нам развернуться надо. — Она уже откинула покрывало на Вериной кровати, пощупала матрас. — Нормальный. Только бельё смени, тут не пойми кто спал.
Тут спала Вера. Каждую ночь одиннадцать лет.
— Ясно, — сказала Вера.
Она вышла на кухню. Гена — Катин муж, вялый мужчина в растянутой майке с надписью «Рыбалка — это спорт» — уже сидел за столом и щёлкал пультом от телевизора.
— Вер, а пиво холодное есть? — не оборачиваясь, спросил он.
Серёжа — Верин муж — стоял в дверях и разглядывал носки своих тапок с большим вниманием.
— Серёж, — позвала Вера.
— Ну а что, Вер, — тихо сказал он. — Родня же. Сестра всё-таки. Пусть поживут, лето большое.
Вера посмотрела на него. Серёжа перевёл взгляд обратно на тапки.
Первый обед золовка приняла как должное. Вера накрыла на шестерых — борщ, котлеты, салат. Катя попробовала борщ, отложила ложку.
— Пресно. Ты соль-то жалеешь, что ли? — Она встала, открыла верхний шкафчик, порылась, будто у себя. — И где у тебя нормальный перец? Один чёрный молотый, как в столовке.
— Другого нет.
— Купишь. Мы с перчиком любим. — Катя села обратно. — И вообще, Вер, ты составь список, что закупать. Нас теперь шестеро, на твоих котлетках не протянем. Мальчишки растут.
Мальчишки — четырнадцати и шестнадцати лет — методично выгребали из общего блюда всю ветчину, оставляя огурцы.
— Дети, овощи тоже ешьте, — сказала Вера.
— Они овощи не едят, — отрезала Катя. — Ты им лучше пельменей набери, побольше. И сосисок. Молочных, а не тех, что ты купила, мы такие не берём.
Вера убрала со стола. Список она, конечно, записала. В голове.
К вечеру дом гудел, как вокзал. Старший поставил колонку на подоконник, младший гонял по коридору на скейте — по дедову паркету, который Вера каждую осень натирала сама. Гена перетащил кресло из гостиной на веранду, поближе к розетке, и подключил зарядку для эхолота. Катя развесила своё бельё на Вериной сушилке в саду, сняв Верино и сложив его комом на скамейку.
— Твоё-то досохло уже, я убрала, — сообщила она.
Свои правила.
Вера молчала. Она вообще с этого дня говорила мало. Смотрела.
Смотрела, как Катя переставляет в её серванте посуду — «а то у тебя всё как попало». Как достаёт из холодильника Верину банку варенья, ту самую, которую Вера варила из своей вишни, и ставит её детям на стол со словами «ну хоть варенье у тебя приличное». Как командует Серёжей: «Серёж, сгоняй за хлебом», — и Серёжа, муж Веры, покорно сгоняет.
Свой дом Вера теперь видела чужими руками. Каждый предмет кто-то трогал, двигал, оценивал.
На третий день Катя вынесла вердикт.
— Вер, тут такое дело. — Она устроилась на веранде в перетащенном Гениным кресле, поджала ноги. — Мы тут посовещались и решили. Раз уж мы всё лето, надо кое-что переделать. Мангал у тебя не там стоит, дым в окна идёт. Гена его к забору перенесёт. И грядки твои с клубникой — их бы под парковку, а то машину ставить некуда, по траве елозим.
Клубнику Вера сажала три года. Отсаживала усы, укрывала на зиму.
— Клубнику не трогай.
— Да господи, клубника-то. В магазине она копейки стоит. — Катя махнула рукой. — Мой дом — мои правила, я всегда говорю. Раз живём, значит, обустраиваемся под себя. Ты не жмись, Вер, мы ж родня. Свои люди.
— Твой дом, — повторила Вера.
— Ну а чей. Где живу, там и дом. — Катя засмеялась, довольная. — Ты не бери в голову. Всё по-семейному.
Вера кивнула и ушла в маленькую комнату — ту, куда её выселили в собственном доме.
Дом моего деда, подумала она. Комод в углу — дедов. Часы на стене — дед заводил. А хозяйка тут теперь — Катя, которая приехала позавчера.
Перелом случился на четвёртый вечер. Катя собрала всех на веранде — «семейный совет», как она выразилась, — и Вера впервые услышала, что именно эта родня решила про её жизнь.
— Значит, так, — Катя разложила на столе тетрадку, будто прораб. — На следующее лето предлагаю так. Гараж дедов — под мастерскую Гене, он там лодочный мотор чинить будет. Комнату наверху, где Кирилл, за ним закрепим, он парень уже большой, ему своё пространство надо. А эту, маленькую, Вере оставим, ей одной хватит. Серёжка, ты чего молчишь? Твоя же семья, распоряжайся.
Серёжа изучал столешницу.
— Ну а осенью, — продолжала Катя, — как участок оформлять начнём, надо будет долю Гене выделить, он тут труда вложит немало, мангал, парковка. По справедливости.
Она делила Верин дом. Раздавала комнаты, гараж, землю — то, чего у неё не было ни на грамм. Раздавала так уверенно, будто держала выписку в кармане.
Вера поставила чашку на блюдце. Тихо.
— Катя. А с чего ты решила, что можешь тут что-то оформлять?
— Ну а что такого-то? Семья же общая.
— Дом мой. Дедов. Оформлен на меня. Добрачное имущество. Ни к Серёже, ни к тебе, ни к Гене он отношения не имеет.
За столом стало тихо. Гена оторвался от эхолота.
— Вер, ну ты чего разошлась, — начал было Серёжа.
— Погоди, — Катя прищурилась. И голос у неё стал другой — не барственный, а жёсткий. — Ты, значит, вот как. Мы к ней по-родственному, всей душой, а она нам — «моё». Дом у неё, видите ли. А то, что мой брат тут одиннадцать лет живёт, отопление проводил, крышу латал — это ничего? Это не считается?
— Крышу латал кровельщик Пал Петрович, из соседней деревни. За мои деньги.
— Да плевать, кто латал! — Катя привстала. — Серёжка мой родной брат, и он тут прописан!
— Прописан, — согласилась Вера. — Прописка — это не собственность, Катя. Это регистрация. Хочешь, объясню разницу?
Катя открыла рот. Закрыла. Прописку она, видимо, до этой минуты считала чем-то серьёзным.
— Знаешь что, — процедила она. — Раз ты так, то мы это лето доживём, а осенью с Серёжкой отдельно поговорим. Есть же способы. Не всё так просто, как ты думаешь. Гена, налей мне.
Гена налил. Вера встала и ушла.
А ночью, в маленькой комнате, она достала телефон.
Наутро Вера уехала. Сказала — в район, по делам. Катя даже обрадовалась: «Вот и славно, заодно продукты закупишь, я тебе список надиктую».
В районе Вера сделала три вещи. Забрала из сейфовой ячейки в банке папку с документами на дом — правоустанавливающие, свежую выписку из реестра. Заказала у мастера новую личинку на входной замок и запасной комплект ключей. И зашла к юристу — на двадцать минут, уточнить одну формулировку, которую хотела произнести правильно.
Домой она не вернулась.
Позвонила Серёже с чужой темы — коротко.
— Серёж. Я поживу пока у Люды, подруги. А ты подумай, с кем ты — с сестрой или в моём доме.
— Вер, ты чего, какой мой дом… — залепетал он.
— Вот именно, — сказала Вера и положила трубку.
Три дня она жила у Люды. А на четвёртый Катя позвонила сама — Вера видела, как высветился незнакомый номер, и включила громкую, потому что руки были в муке, Люда как раз затеяла стряпню.
— Ты где ходишь?! — голос Кати заполнил кухню. — У нас газ кончился в баллоне, готовить не на чем! И горячей воды нет, ты бойлер, что ли, отключила перед отъездом?! Мы тут как в лесу живём! Немедленно приезжай и всё включи!
— Не приеду, — сказала Вера.
— Как это не приедешь?! Тут дети! Мы жрать не можем приготовить!
— Магазин в двух километрах. Там готовое продают.
— Ты… — Катя задохнулась. — Да это твой дом, ты обязана нас обеспечить! Мы гости!
— Гости уезжают через три дня, Катя. Вы живёте месяц.
В трубке было слышно, как Катя прикрыла микрофон ладонью и зашипела кому-то в сторону: «Ген, она с ума сошла, говорит, не приедет! А, ну и что, что её дом, — сами разберёмся, документы-то у Серёжки где-то валяются, найдём, оформим втихаря, она и не заметит…»
Люда перестала месить.
Вера молчала. Ждала.
— …ну не по телефону же, — договорила Катя в сторону и вернулась к трубке уже слаще: — Вер, ну ты приезжай, чего мы ругаемся. Родня же. Свои. Разберёмся по-семейному.
— Разберёмся, — сказала Вера. — Документы на дом искать не надо. Они у меня. И замок я поменяла. Ключей у вас больше нет.
Пауза.
— Какой замок?
— Входной. Личинку заменили вчера. Ваши ключи не подойдут. Вещи ваши Серёжа вынесет на веранду, веранда не запирается, заберёте спокойно.
— Ты не имеешь права! Мы тут живём!
— Имею, — ровно сказала Вера. — Это моё добрачное имущество. Ни Серёжа, ни его родня не имеют на него доли. «Оформить втихаря» не получится: дарственную или продажу подписываю только я, лично, у нотариуса. А я не подпишу. Всё, что вы можете, — забрать чемоданы. С которыми пришли.
Катя замолчала первой. Поняла раньше, чем придумала, что ответить.
Вера нажала отбой.
За окном у Люды стучал перфоратор — соседи и тут что-то строили.
Замок Катя штурмом не взяла. Серёжа вынес чемоданы на веранду, как ему велели, — молча, в тех же тапках. Помог сестре загрузить минивэн, а сам остался стоять у калитки, не зная, в какую сторону идти.
Он звонил Вере ещё дней десять. Сначала обиженно — «это ты нас поссорила, я теперь с сестрой не разговариваю из-за тебя». Потом жалобно — что в квартире у матери, куда его пустили, тесно, что стирать некому, что Катя с ним теперь тоже холодна, потому что «братец родной за родню не вступился». Вера слушала одну минуту и клала трубку. На одиннадцатый день перестала брать вовсе.
Про Катю Вере рассказала тётя Валя — соседка по улице, которая всё лето поливала Верины помидоры и всё видела через забор. Катя с Геной пробовали было тем же летом набиться на дачу к другой родне, к свату по Гениной линии. Погостили неделю — и их попросили. Что-то там Катя тоже начала переставлять и обустраивать под себя.
Гену, по словам тёти Вали, на семейных сборах теперь сажают с краю и разговаривают с ним неохотно — эхолот свой он на чужой веранде забыл, никто не повёз возвращать. А мальчишки к бабке ездить перестали: у бабки скучно, скейт негде гонять.
Катя же осталась при своём столе — при своей кухне, при своём Гене, при своих пельменях. Только за этот стол больше никто не набивается на всё лето. Родня, узнав историю с замком, вдруг вспомнила, что у Кати гостить дорого выходит: приедешь на выходные — уедешь без грядок.
Вера вернулась в дом через две недели. Обошла комнаты. Скатала в саду Катино забытое полотенце, отнесла в мусор. Переставила посуду в серванте обратно — как было при деде.
Клубнику под парковку так и не выкопали — не успели. Вера прошлась по грядке, поправила те кустики, что помяли скейтом.
Запасной ключ убрала в комод — дедов, в дальний ящик.
