Молоко убежало ещё в четверг, а отскребала его Марина в субботу.
Корка присохла к решётке намертво, сода не брала, и Марина скоблила деревянной лопаткой, стараясь не задеть эмаль. В кухне держался сладковатый запах гари — тот самый, который потом неделями лезет из полотенец. На подоконнике в трёх банках из-под детского пюре пророс лук: белые нитки корней спутались в комок, вода помутнела и пахла болотом, менять надо было ещё позавчера. За окном валил мокрый апрельский снег, лип к стеклу и тут же сползал, оставляя кривые дорожки.
В коридоре Матвей качал колесо велосипеда. Насос шипел, сын останавливался, щёлкал ногтем по покрышке, слушал.
– Мам, а ниппель может травить?
– Может.
– А как понять?
– Мыльной водой намажь. Если травит — пузыри пойдут.
– У нас есть мыльная вода?
– Сделай. Тёплая вода и капля средства для посуды.
– А в тазике можно?
– В тазике можно.
Он ушёл в ванную, зашумел кран. Марина отложила лопатку, потянулась за жёсткой стороной губки и в этот момент услышала, как в замке провернулся ключ.
Игорь вернулся на четыре часа раньше. Он уехал в семь утра — сказал, к матери, отвезти ей лекарства и посмотреть, что там с бачком в туалете. Обычно эти поездки съедали весь день: Тамара Николаевна не отпускала сына, пока не накормит, не расскажет про соседку сверху и не перечислит все свои давления за неделю.
Марина вытерла руки о фартук и вышла в прихожую.
Игорь стоял в куртке, не разуваясь. С ботинок на линолеум натекло. В руке он держал синюю картонную папку на завязках — такие продают в киосках по сорок рублей.
– Ты чего в обуви? Я утром мыла.
Он не ответил. Посмотрел мимо неё, куда-то в кухню, потом на закрытую дверь ванной, откуда доносился плеск.
– Матвей дома?
– В ванной. Колесо клеит. Игорь, ты чего? Что-то с мамой?
– С мамой всё нормально.
Он прошёл в комнату, оставляя мокрые следы. Марина пошла за ним. Он положил папку на журнальный стол, сел на край дивана, снял очки, потёр переносицу двумя пальцами. Она знала этот жест. Так он делал, когда на работе накрывался квартальный отчёт.
– Игорь.
– Сядь.
– Я стоя постою. Что случилось?
Он надел очки обратно, развязал завязки на папке и вынул из неё несколько листов, скреплённых чёрной пластиковой пружиной. Положил на стол текстом вверх. Марина увидела шапку с логотипом — что-то с двойной спиралью и словом «Лаборатория».
– Я только что узнал, что Матвей не мой сын, – сказал он. Голос был ровный, почти скучный, как будто он зачитывал условия договора. – Собирай свои вещи сейчас же.
В ванной выключили воду. Стало слышно, как капает из крана — раз, два, три.
Марина стояла и смотрела на листы. Буквы прыгали, она не могла прочитать ни строчки, но и не наклонялась.
– Ты слышала, что я сказал?
– Слышала.
– И?
– И что ты хочешь услышать?
Он усмехнулся — коротко, одним углом рта.
– Вот это спокойствие, конечно. Я ждал слёз. Я всю дорогу ехал и думал: сейчас будут слёзы, крики, «как ты мог подумать». А ты стоишь как будто я сказал, что хлеб кончился.
– Хлеб не кончился. Я вчера брала два.
– Марина.
– Что «Марина»? – Она наконец шевельнулась, подошла ближе, но листы так и не взяла. – Ты пришёл в мокрых ботинках, сел на диван и говоришь мне собирать вещи. Я должна сначала понять, откуда это взялось.
– Оттуда, – он кивнул на бумаги. – Вероятность отцовства ноль целых ноль десятых. Ноль. Понимаешь, что такое ноль?
– Понимаю. Я в школе училась.
– Откуда анализ? – спросила Марина.
– Какая разница.
– Большая. Ты у него что брал? Кровь ты у него не брал, я бы знала.
– Щётку зубную.
– Когда?
– В прошлое воскресенье.
– В прошлое воскресенье, – повторила она. – То есть неделю ты ходил и молчал.
– Я ждал результат.
– Нет. Результат делают три-четыре дня. Значит, дня три ты знал и молчал. Ходил на работу, ел мой суп, спал рядом. И молчал.
– Я думал, как сказать.
– И придумал в мокрых ботинках.
Он снова усмехнулся, но уже без всякого веселья.
– Ты не понимаешь, в каком я состоянии.
– Понимаю. – Марина взяла со стола пульт, зачем-то положила его на подоконник, потом обратно. Руки надо было куда-то деть. – Игорь, а зачем ты вообще это сделал?
– Что «это»?
– Тест. Просто так же не делают. Человек живёт двенадцать лет и вдруг в воскресенье берёт зубную щётку. Что-то должно случиться.
Он не ответил.
– Мама подсказала? – спросила она тихо.
– При чём тут мама.
– При том, что ты сегодня ездил к маме. И вернулся оттуда с папкой.
– Папку я забрал в лаборатории.
– Лаборатория на Малышева работает с девяти. Ты уехал в семь. – Она смотрела ему прямо в лицо. – Ты сначала был у неё.
Игорь встал и пошёл на кухню. Она услышала, как открылся кран, как он пьёт прямо из-под крана, не взяв стакан.
Дверь ванной приоткрылась. Матвей высунулся — в руке пластиковый тазик с мутной мыльной водой, на футболке мокрое пятно.
– Мам, а если пузыри в двух местах?
Марина обернулась. Улыбнулась — и почувствовала, как это ей далось.
– Значит, камера дырявая в двух местах. Заклеим оба.
– А папа приехал?
– Приехал.
– Пап! – крикнул мальчик в сторону кухни. – Пап, у меня камера травит! Поможешь?
Тишина. Только вода в кране.
– Пап?
– Он устал, – сказала Марина. – Иди, ставь тазик, я сейчас подойду.
Матвей постоял ещё секунду, глядя на закрытую кухонную дверь, и ушёл.
Марина зашла на кухню и прикрыла за собой дверь.
– Он тебя звал.
– Я слышал.
– И?
Игорь поставил стакан — всё-таки взял стакан, – и посмотрел на неё.
– Я не могу сейчас.
– Не можешь клеить камеру?
– Я не могу с ним разговаривать. Ты понимаешь, что я не могу?
– Не понимаю.
– Марин, я двенадцать лет думал, что это мой сын.
– Он твой сын.
– Ноль процентов!
– Тише я сказала.
Он сел на табурет и вдруг ссутулился весь, как будто из него выпустили воздух. Марина смотрела на его затылок, на седину, которая пошла у него как-то сразу, за одну зиму, — и ей было его почти жалко. Почти.
– Кто он? – спросил Игорь, не поднимая головы.
– Кто?
– Отец.
Марина оперлась поясницей о столешницу. Плита так и осталась недоскобленной, коричневая корка блестела от воды.
– Ты правда хочешь, чтобы я сейчас отвечала на этот вопрос?
– Правда хочу.
– Хорошо. Тогда ответь сначала ты на один мой.
– Я тебе не на допросе.
– И я не на допросе, – сказала она. – Игорь, скажи мне честно. Только честно, один раз. Ты сделал этот тест, потому что тебя что-то мучило? Или потому, что тебе нужен был повод?
Он поднял голову.
– Какой ещё повод.
– Вот такой. Который позволяет сказать «собирай вещи» — и при этом остаться в белом.
– Ты с ума сошла.
– Может быть. – Она отвернулась к раковине, взяла губку. – Ладно. Собирать так собирать.
– Что?
– Вещи, – сказала Марина. – Ты же велел.
Чемодан лежал на антресолях, за коробкой с ёлочными игрушками. Марина достала его, вытерла тряпкой пыль с крышки и поставила на пол в спальне.
Игорь стоял в дверном проёме.
– Ты серьёзно?
– А ты серьёзно?
– Я в состоянии аффекта сказал.
– Ты сказал это ровным голосом, сидя на диване, после того как неделю обдумывал формулировку. – Она открыла шкаф. – Это не аффект. Это решение.
Она снимала вещи с плечиков и складывала не глядя: две блузки, чёрные брюки, свитер, второй свитер. Ноги двигались сами. В голове было тихо и очень ясно — так бывает, когда за ночь спадает температура и мир вокруг делается резким.
– Марина, прекрати.
– Ты можешь пока выйти? Ты мне свет загораживаешь.
– Я не хотел, чтобы прямо сегодня.
– А когда? В понедельник? Дай мне дожить до понедельника в квартире, где мне сказали, что мой сын — чужой ребёнок?
– Он не мой ребёнок. Это не одно и то же.
Она остановилась с джемпером в руках.
– Игорь. Он одиннадцать лет называет тебя папой. Он вчера в тетрадке писал сочинение «Профессия моего отца». Про твою логистику. Он у тебя спрашивал, чем отличается фура от полуприцепа, помнишь?
– Помню.
– Так вот, пока ты будешь решать, «твой» он или «не твой», он будет сидеть в коридоре с тазиком.
Игорь ударил ладонью по косяку. Не сильно — но звук вышел резкий.
– Ты меня выставляешь чудовищем! А кто из нас двенадцать лет врал?!
– Я тебе не врала.
– Ноль процентов, Марина! Ноль!
– Я тебе. Не врала. – Она сказала это медленно, по слову. – Ни одного дня. Ни разу. И если ты сейчас сядешь и подумаешь спокойно, ты и сам это знаешь.
Он смотрел на неё, тяжело дыша.
– Что я должен знать?
– Всё, – сказала Марина. – Совершенно всё.
И отвернулась к шкафу.
Она собирала долго, потому что каждые две минуты вспоминала про очередное: зарядка, документы, коробочка с линзами, ингалятор Матвея. Ингалятор она положила отдельно, в наружный карман, — это была одна из тех вещей, которые в их доме всегда лежали на одном месте, и вынуть его из тумбочки оказалось почему-то самым трудным.
Матвей заглянул, когда она застёгивала молнию.
– Мам, ты куда?
Марина выпрямилась.
– Мы с тобой к тёте Оксане поедем на несколько дней.
– Зачем?
– Так надо.
– А велик?
– Велик оставим. Он никуда не убежит.
– А школа?
– Школа в двух остановках от Оксаны. Будешь ездить на семнадцатом.
Мальчик стоял, держась за косяк, и смотрел то на чемодан, то на неё. Ему было двенадцать, и он был не дурак.
– Вы поругались?
– Мы поговорили.
– Из-за чего?
– Из-за взрослого.
– Это не ответ.
– Это пока весь ответ, который у меня есть, – сказала Марина. – Иди собери рюкзак. Зарядку не забудь, учебники на понедельник и вторник, ингалятор я взяла.
Он ушёл. Она услышала, как он в своей комнате сдвинул стул, потом стало тихо надолго, потом опять зашуршало.
Игорь сидел в зале с папкой на коленях и не поднял головы, когда она прошла мимо.
– Ключи оставлять? – спросила Марина.
– Что?
– Ключи. От квартиры. Оставлять?
Он посмотрел на неё снизу вверх, и ей на секунду показалось, что он сейчас скажет что-то человеческое.
– Оставь, – сказал он.
– Хорошо.
Она сняла с общей связки два ключа — от верхнего и нижнего замка — и положила на стол рядом с папкой. Аккуратно, чтобы не звякнуло.
– Марин.
– Что?
– Ты ведь понимаешь, что я не могу иначе.
– Понимаю, – сказала она. – Ты всегда не можешь иначе.
Такси она вызвала на восемь вечера. Пока ждали, Матвей сидел на банкетке в куртке и в шапке, поставив рюкзак между ног, и смотрел в телефон, не листая. Игорь вышел в прихожую один раз — за сигаретами, которые лежали в кармане ветровки на вешалке.
– Пап, – сказал Матвей.
Игорь замер, не оборачиваясь.
– Пап, а камеру ты заклеишь? Она в тазике. Я два места нашёл.
Марина смотрела мужу в спину. Ей казалось, что она слышит, как в нём что-то скрипит.
– Заклею, – сказал он и ушёл на кухню.
В машине Матвей сидел, отвернувшись к окну. Мокрый снег превратился в дождь, город расплывался в оранжевых пятнах фонарей.
– Мам.
– Да.
– Мы надолго?
– Не знаю.
– Ты никогда не говоришь «не знаю».
Марина взяла его руку — большую уже, с обкусанными ногтями, с ссадиной у основания большого пальца.
– Значит, сегодня первый раз.
Телефон завибрировал, когда они уже выгружали чемодан у Оксаниного подъезда. Тамара Николаевна. Марина отклонила. Через минуту снова. Отклонила. Пришло сообщение — Тамара Николаевна писала как всегда, длинными предложениями, без запятых, с двумя восклицательными знаками в конце:
«Мариночка я тебя не осуждаю но ты сама виновата что довела до такого!! Игорь у меня сегодня чуть с инфарктом не слёг!! Я всегда знала что тут что то нечисто мальчик ни одной чертой не в нашу породу!! Ты хоть бы имя другое ему дала а то Матвей у нас в роду был Матвей!! Не звони пока!!»
Марина прочитала два раза. Потом убрала телефон в карман.
– Кто? – спросил Матвей.
– Реклама, – сказала она.
Оксана открыла в халате, увидела чемодан, увидела Матвея — и не задала ни одного вопроса.
– Проходите. Матвей, у меня в маленькой комнате диван разложен, там бельё чистое. И там ноутбук, если хочешь.
– Спасибо, теть Оксан.
Он ушёл. Оксана закрыла дверь на цепочку, повернулась к Марине и молча кивнула на кухню.
Они сели. Оксана поставила чайник, достала из холодильника кастрюлю с гречкой, сунула в микроволновку — всё это не говоря ни слова. Только когда микроволновка пикнула, она села напротив и сказала:
– Ну.
Марина рассказала. Ровно, по порядку, без выражения. Оксана слушала, подперев щёку, и один раз, на месте про зубную щётку, коротко выругалась.
– Двенадцать лет, – сказала она в конце. – Двенадцать лет — и зубная щётка. – Она пододвинула тарелку. – Ешь гречку.
В понедельник Матвей уехал в школу на семнадцатом, а Марина пошла на работу — она вела бухгалтерию в маленькой строительной конторе на Восточной. Никто ничего не заметил.
Игорь позвонил в среду.
– Мне надо, чтобы вы выписались.
Она отошла к окну — в офисе была тонкая перегородка.
– Здравствуй, Игорь.
– Здравствуй. Мне надо, чтобы вы с ним снялись с регистрации. Я хочу оформлять всё нормально.
– Что оформлять?
– Развод. И квартиру.
Марина смотрела, как во дворе мужик в жилетке колет ломом лёд у крыльца. Лёд не поддавался.
– Игорь, ты вообще ходил в МФЦ хоть раз?
– При чём тут МФЦ?
– При том, что человек, который «оформляет квартиру», обычно сначала смотрит документы. У тебя они где?
– В сейфе.
– В каком сейфе?
– В шкафу, в коробке. Ты знаешь.
– Знаю, – сказала она. – Возьми и посмотри.
– Что я там должен увидеть?
– Всё, – сказала Марина. – Ты сегодня второй раз спрашиваешь у меня, что ты должен знать. Игорь, посмотри уже сам.
Он помолчал.
– Марин, не начинай эти игры. Квартиру покупала моя мать.
– Твоя мать дала часть суммы. Часть.
– Она отдала комнату!
– Она продала комнату на Уралмаше за девятьсот тысяч. Квартира стоила три двести. Посмотри в коробку, Игорь. Просто открой коробку.
Он положил трубку.
Вечером Оксана пришла с работы, кинула сумку на тумбу и с порога сказала:
– Так. Хватит. Садись.
Они сели на кухне. Оксана достала ноутбук.
– Я не полезу в твою личную жизнь. Я полезу в реестр. Диктуй кадастровый.
– Оксан.
– Диктуй.
Марина продиктовала по памяти. Оксана открыла сервис, ввела, подождала.
– Ага, – сказала она через минуту. – Ну надо же. Ничего не изменилось.
– А ты думала, изменится?
– Я думала, ты за двенадцать лет расслабилась и что-нибудь подписала.
– Я ничего не подписывала.
Оксана развернула к ней экран.
– Правообладатель — Одинцова Марина Сергеевна. Собственность, целиком. Дата регистрации права — сентябрь две тысячи четырнадцатого. Обременений нет. – Она подняла глаза. – Марин, объясни мне, как женщина, которая двенадцать лет молчит, оказалась единоличной собственницей трёшки на Ясной.
– Ты же сама знаешь как.
– Я хочу, чтобы ты это вслух сказала.
Марина взяла чашку.
– В тринадцатом году Игорь поручился за Славку. Тот брал на бизнес шесть миллионов. Бизнес встал через полгода. Славка ушёл в никуда, банк пошёл по поручителям, у Игоря арестовали счета и машину. Мы тогда жили у его матери, спали в проходной комнате втроём с младенцем.
– Дальше.
– Дальше умерла моя мама. Осталась двушка в Первоуральске. Я вступила в наследство, продала. Это личные деньги, наследство, они в совместное имущество не входят.
– Ещё дальше.
– Ещё Тамара Николаевна продала свою комнату и дала девятьсот. И вот тут, – Марина усмехнулась, – тут была прекрасная сцена. Она сама, своими руками, села за стол и сказала: «Оформляй на себя, Мариночка. На Игоря нельзя, у него приставы, отберут за Славкины дела. А ты человек надёжный».
– Так и сказала?
– Слово в слово. Двенадцать лет назад. И расписку я ей написала, что деньги от неё получены. Расписка у меня.
Оксана медленно закрыла ноутбук.
– То есть свекровь собственноручно оформила квартиру на невестку, а теперь пишет тебе эсэмэс, что ты во всём виновата.
– Она не помнит.
– Она прекрасно помнит.
– Может быть.
Оксана встала, прошлась по кухне.
– Так. Марин. Я тебя сейчас спрошу одну вещь, и ты мне ответь. Ты собираешься это использовать?
– Я не собираюсь никого выгонять на улицу.
– Я не про выгонять. Я про — ты собираешься наконец перестать быть удобной?
Марина долго молчала.
– Оксан, у меня главная проблема не квартира.
– А что?
– А то, что мой сын каждый вечер смотрит на дверь.
За стенкой было тихо. Матвей делал уроки — или делал вид.
– И ещё то, – добавила Марина, – что Игорь не просто так сходил в лабораторию. У него что-то есть.
– В смысле «есть»?
– В феврале он ездил в командировку и вернулся с новым телефоном. Старый, говорит, разбил. А фотографии перенести не смог. Одиннадцать лет фотографий.
– Господи.
– Марин, у тебя не рассыпается ничего внутри?
– Рассыпается.
– Не видно.
– Так я и не показываю.
В четверг Игорь прислал сообщение: «Я нашёл коробку с документами. Нам надо поговорить. Приезжай в субботу, я буду один».
Марина ответила: «Приеду в час».
В пятницу вечером Тамара Николаевна звонила четыре раза подряд. Марина не взяла ни разу.
В субботу в час дня Марина открыла дверь своим ключом — тем, что остался на связке от почтового ящика и подъезда; квартирные она отдала и потому позвонила.
Игорь открыл сразу. За его спиной в прихожей стояла Тамара Николаевна в тапочках. Марина посмотрела на них обоих и разулась.
– Проходи, – сказал Игорь.
На журнальном столе в зале лежала коробка из-под обуви — та самая, где хранились документы. Рядом синяя папка с тестом. И третья вещь, которую Марина увидела не сразу: тонкая пластиковая файл-папка, пожелтевшая по краям.
Она села в кресло. Игорь на диван. Тамара Николаевна встала у окна, скрестив руки.
– Я всё посмотрел, – сказал Игорь.
– Хорошо.
– Квартира твоя.
– Да.
– Ты могла бы мне сказать.
– Я тебе говорила. В четырнадцатом году, когда мы подписывали. В пятнадцатом, когда снимали арест со счетов. В восемнадцатом, когда ты хотел брать кредит и я объясняла, почему её нельзя в залог. Ты каждый раз отвечал: «Ай, потом разберёмся».
– Игорёк, – вмешалась Тамара Николаевна, – я тебе сколько раз говорила: переоформи!
– Мама, помолчи.
Свекровь замолчала, поджав губы.
Игорь взял со стола пожелтевший файл и положил его перед собой. Не открыл.
– Я нашёл вот это, – сказал он.
– Я вижу.
– Ты знала, что оно тут лежит?
– Оно тут лежит двенадцать лет, – сказала Марина. – В той же коробке. Под свидетельством о браке.
Он молчал.
– Что там? – спросила Тамара Николаевна.
Никто не ответил.
– Игорь, – сказала Марина. – Прочитай вслух. Пожалуйста.
– Не буду.
– Прочитай.
Он открыл файл. Вынул сложенный вдвое лист — бланк с логотипом клиники, с печатью, с двумя подписями внизу.
– «Информированное добровольное согласие супругов на применение вспомогательных репродуктивных технологий», – прочитал он ровно. – Дата — восемнадцатое сентября две тысячи двенадцатого. Одинцова Марина Сергеевна. Одинцов Игорь Витальевич.
Тамара Николаевна отошла от окна на шаг.
– Какие технологии? – сказала она. – Какие ещё технологии?
– Дальше, – сказала Марина.
– «Пункт четыре. Супруги уведомлены о применении донорского материала…» – Он остановился.
– Дальше.
– «…и о том, что донор не несёт родительских прав и обязанностей в отношении ребёнка, рождённого в результате процедуры».
В комнате стало очень тихо.
– Это что такое? – спросила Тамара Николаевна. Голос у неё стал высокий. – Игорь! Это что такое?!
– Мама, сядь.
– Я не сяду! Я двенадцать лет…
– Сядь, – сказал он, не поднимая головы.
Она села на край стула, как в поликлинике.
– Игорь, – сказала Марина. – Скажи ей.
– Что сказать.
– Всё. Ты же можешь. Один раз.
Он положил лист на стол, аккуратно разгладил ладонью сгиб.
– У меня были показатели, – сказал он в стол. – Мы три года пытались. Потом сдали анализы. У Марины всё было нормально. У меня — нет.
– Что значит нет? – прошептала свекровь.
– То и значит.
– Так это ты?..
– Это я, мама. Не она. Я.
Тамара Николаевна открыла рот и закрыла.
– И мы приняли решение, – продолжал Игорь. – Вдвоём. Я сам записывался в клинику. Я сам возил её на процедуры. Я сам подписал вот это. Я стоял рядом, когда его выносили из родзала, и я сказал: «Всё, забыли, это мой сын».
– И я забыла, – сказала Марина. – Ровно так, как ты просил. Двенадцать лет.
Он наконец поднял на неё глаза.
– Ты могла в среду по телефону мне это сказать.
– Могла.
– Почему не сказала?
– Потому что ты неделю ходил с зубной щёткой в кармане и молчал, – сказала она. – А теперь хотел, чтобы я за две минуты оправдалась.
– Я не понимал.
– Ты всё понимал, Игорь. Ты только не хотел вспоминать.
Он снял очки, потёр переносицу.
– Я думал, ДНК покажет…
– Что оно должно было показать? – Марина смотрела на него в упор. – Ты знал, чем это кончится, ещё когда брал щётку. Ты просто хотел получить бумагу с нулём. Чтобы дальше можно было говорить не «я ухожу», а «меня обманули». Это ведь совсем другая история, правда? С ней и матери легче объяснить, и себе.
– Мариночка, – начала Тамара Николаевна, – ну ты пойми…
– Тамара Николаевна, вы мне в понедельник написали, что мальчик ни одной чертой не в вашу породу. Вы это писали, зная, что три года ваш сын лечился.
Свекровь смотрела в пол.
– Я думала, у него это прошло, – сказала она тихо.
– Не прошло, – сказал Игорь.
Марина встала, подошла к столу и положила поверх бланка тонкую книжечку в мягкой обложке — семейный кодекс, купленный в переходе за сто двадцать рублей, с загнутым уголком.
– Пятьдесят вторая статья, – сказала она. – Прочитай на досуге, там всего абзац. Супруг, давший согласие на применение таких технологий, не вправе при оспаривании отцовства ссылаться на эти обстоятельства. То есть ты не сможешь оспорить ничего. Ни в каком суде. Никогда. Ты его отец. По закону — навсегда.
Он смотрел на книжечку.
– Я не собирался в суд.
– Собирался. Ты уже посчитал алименты. Я тебя знаю.
Он не стал спорить.
– И вторая вещь, – сказала Марина. – Квартира моя. Целиком, по реестру, наследственные деньги плюс расписка вашей матери. Я никого отсюда не выгоняю. Живи. Мне не нужно ничего доказывать.
– А что тебе нужно? – спросил он.
Марина посмотрела на подоконник. Лук в банках из-под пюре кто-то всё-таки полил — вода была свежая.
– Мне нужно, чтобы ты сам сказал ему, – ответила она. – Не я. Ты. Что ты сделал тест. Зачем сделал. И что было в этой папке.
– Марин, он ребёнок.
– Ему двенадцать.
– Он не поймёт.
– Он поймёт больше, чем ты думаешь.
Игорь молчал долго. Потом сказал:
– Хорошо. Привези его.
– Он внизу, – сказала Марина. – Во дворе. Сидит на лавке с рюкзаком.
– Ты его привезла?
– Он сам поехал. Он вчера вечером зашёл ко мне на кухню и сказал: мам, я поеду с тобой.
Игорь встал, подошёл к окну и отодвинул тюль.
Матвей сидел на лавке у первого подъезда, в куртке, надвинув капюшон, и смотрел вверх, прямо на их окна — как будто ждал именно этого движения тюля. Рядом с лавкой стоял велосипед. Заднее колесо было накачано.
– Он что, на велосипеде приехал? – глухо спросил Игорь. – Через весь город?
– На велосипеде.
– Камеру я заклеил в воскресенье. Ночью.
– Я знаю, – сказала Марина. – Он мне сказал.
Игорь стоял и держал тюль двумя пальцами.
– Что я ему скажу?
Марина взяла со стола синюю папку, посмотрела на неё и положила обратно текстом вниз.
– Ты спускайся, – сказала она. – А там уже как получится.
Он отпустил тюль. Прошёл в прихожую, взял с вешалки ветровку, нашарил в кармане ключи. У двери обернулся:
– А ты?
– А я подожду здесь, – сказала Марина. – Пятнадцать минут. Больше не буду.
Дверь закрылась.
Тамара Николаевна сидела на своём стуле и мелко тёрла ладонью колено.
– Мариночка, – сказала она. – А если он не спустится? Если он там на площадке постоит и вернётся?
Марина подошла к окну и встала так, чтобы её не было видно снизу.
Внизу, у первого подъезда, мальчик поднял голову и смотрел на дверь.
