Лампочка в прихожей перегорела ещё в субботу, и всю неделю Катя заходила в квартиру на ощупь, задевая плечом вешалку. В четверг она наконец притащила из «Пятёрочки» упаковку из трёх штук, придвинула к стене табуретку — ту самую, с подпиленной ножкой, которую всё собирались выкинуть, — и залезла.
Патрон был забит серой пылью. Катя дунула, зажмурилась, чихнула. Перегоревшая лампочка вышла из патрона с сухим щелчком и осталась у неё в ладони — тёплая от пальцев, с почерневшим боком, как обугленная скорлупа.
— Соня, у тебя там всё живое? — крикнула она в сторону комнаты.
— Живое! — отозвалась дочь. — Мам, а Северная Двина — это которая в Белое море?
— В Белое.
— Ага. Значит, я правильно раскрасила.
Из-за стены пахло жареным луком: у соседей ужин начинался ровно в семь и заканчивался ровно в восемь, по этому запаху можно было проверять часы. На батарее в коридоре сохли Сонины варежки, одна лежала правильно, вторая свесилась и капала на линолеум. Катя как раз вкручивала новую лампочку, стоя на цыпочках, когда в дверь позвонили.
Не постучали, не написали, не позвонили сначала на телефон. Просто позвонили в дверь — двумя короткими, требовательными нажатиями, будто торопились куда-то дальше.
Катя слезла с табуретки, положила старую лампочку на тумбочку и посмотрела в глазок.
На площадке стояла Нина Павловна.
За два года Катя видела её один раз — издалека, в поликлинике, и обе сделали вид, что не заметили друг друга. Сейчас бывшая свекровь стояла под самой дверью, в тёмно-синем пуховике, в вязаной шапке, надвинутой почти на брови, и держала перед собой пакет — обычный, с рекламой аптеки. Пакет был набит бумагами, углы папок распирали его изнутри.
Катя постояла секунду, глядя в круглое стекло. Потом повернула замок.
— Здравствуйте.
— Катенька. — Нина Павловна сделала полшага вперёд, будто её уже пригласили. — Катенька, ты только не закрывай сразу, ладно? Ты выслушай. Я ведь понимаю, как это выглядит, я всё понимаю, я не дура какая-нибудь. Я и не пришла бы, ты же знаешь мой характер, я лучше зубами буду грызть, чем просить. Но тут такое дело, тут не про меня даже, тут про справедливость. Я всю жизнь работала, я в семьдесят третьем на завод пришла, я в этой квартире каждую стену своими руками…
Голос у неё поднимался, набирал разгон, и Катя узнала эту интонацию мгновенно. Так Нина Павловна говорила на кухне, когда Соне было три месяца, а Катя не спала четвёртые сутки. Так она говорила в машине по дороге с дачи, когда объясняла, почему невестка «не тянет». Так она говорила по телефону Олегу, не понижая голоса, зная, что Катя в соседней комнате.
— …и я не позволю, чтобы меня, как собаку, из собственного дома…
— Нина Павловна.
— …и я думала, кому мне идти, кому мне вообще идти, если сын…
— Ваш сын ушёл жить к студентке! Вот к ней и бегите за помощью! — оборвала горячую речь бывшей свекрови Катя.
На площадке стало тихо. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, загудел лифт.
Нина Павловна медленно опустила пакет. Руки у неё были красные, без перчаток, и пальцы держали ручки пакета так крепко, что побелели костяшки.
— Ну да, — сказала она наконец. — Ну да, конечно. Я это заслужила.
Она повернулась к лестнице.
Катя смотрела ей в спину — в тёмно-синюю спину с подтаявшим снегом на плечах — и чувствовала, как внутри что-то тянет, неприятно, вязко.
— Разувайтесь, — сказала она. — У меня в коридоре грязно, я не мыла.
***
Чайник был электрический, старый, он закипал долго и с таким звуком, будто ему больно. Катя достала две кружки — свою, с отбитой ручкой, и гостевую, с васильками. Нина Павловна сидела на табуретке у окна, не сняв шапку, и смотрела на подоконник, где в пластиковом стаканчике из-под сметаны рос Сонин лук.
— Соня уроки делает, — сказала Катя. — Она не знает, что вы пришли.
— Я и не прошу.
— Я не в упрёк. Я предупреждаю.
— Выросла, наверное.
— Выросла.
Чайник щёлкнул. Катя разлила кипяток, бросила по пакетику. Сахарница стояла на столе, но Нина Павловна к ней не потянулась.
— Говорите, — сказала Катя, садясь напротив. — Только с начала и без вот этого вашего «я всю жизнь работала». Я вам не собес.
Нина Павловна коротко втянула воздух — будто хотела возразить — и не возразила.
— Он квартиру продаёт, — сказала она.
— Какую квартиру?
— Мою. На Кировградской.
Катя поставила кружку.
— Вашу — это чью?
Нина Павловна молчала.
— Нина Павловна. Квартира на Кировградской чья по документам?
— Его, — сказала бывшая свекровь. — Олегова.
— С какого года?
— С позапрошлого.
— То есть вы её подарили.
— Подарила.
Катя откинулась на спинку стула. За стеной у Сони заиграла какая-то мелодия из планшета — короткая, бодрая, и тут же оборвалась.
— Когда именно?
— В марте. Второго марта, если точно.
— В марте, — повторила Катя. — Второго марта позапрошлого года у нас с Олегом было второе заседание по разделу имущества.
— Ну и что.
— Ничего. Просто уточняю даты.
Нина Павловна наконец сняла шапку. Волосы под ней слежались, седина у корней была широкой, пальца в два.
— Он сказал: мама, оформи на меня, пока эта… — она запнулась, — пока идёт суд. Он сказал: мало ли что она придумает, вдруг она на мою долю в твоей квартире полезет. Я говорю: Олежек, у меня квартира моя, приватизированная, при чём тут она. А он: мама, ты не понимаешь, сейчас юристы такое делают, ты не понимаешь.
— И вы оформили.
— Оформила.
— Договор дарения. Просто дарение? Или с условием?
— С каким условием?
Катя потёрла переносицу.
— Значит, просто дарение. Право пожизненного проживания в договор вписывали?
— Катя, я не понимаю этих слов.
— Слова простые. В договоре была строчка о том, что вы сохраняете право проживания в этой квартире пожизненно? Отдельным пунктом, чёрным по белому?
— Мне сказали, что это и так само собой.
— Кто сказал?
— Олег сказал. И девочка эта в МФЦ, она сказала: подписывайте вот здесь и здесь.
— Девочка в МФЦ не говорила вам «подписывайте, всё само собой», — сказала Катя. — Девочка в МФЦ принимает документы. Она не консультирует по существу сделки, она не имеет права. Она вам сказала: подпишите заявление, вот здесь дата, вот здесь подпись.
— Ну значит так.
— Договор кто составлял?
— Знакомый его. Юрист какой-то, Костя. Он у нас на кухне сидел, чай пил, потом на компьютере напечатал.
— За сколько?
— Бесплатно. По дружбе.
Катя молча кивнула.
— Что? — вскинулась Нина Павловна. — Что ты головой качаешь?
— Ничего. Давайте документы.
***
Пакет лежал на столе, и из него Катя доставала бумаги по одной. Копия договора дарения — две страницы, шрифт крупный, полей почти нет. Расписка в получении документов из МФЦ. Выписка из ЕГРН двухлетней давности, где в графе «Правообладатель» стоял Каменев Олег Викторович. Квитанции за коммуналку — почему-то за одиннадцать месяцев. Медицинская карточка. Ксерокопия трудовой книжки, зачем-то. Пенсионное удостоверение.
Катя разложила это по столу, как раскладывают пасьянс, и читала договор дважды.
— Ну? — не выдержала Нина Павловна.
— Договор нормальный, — сказала Катя. — В том смысле, что он абсолютно чистый. Три пункта по существу, ни одного обременения, ни одного условия. Вы подарили, он принял. Всё.
— Так а я-то как же?
— Вы — никак. Вы прописаны, я вижу по адресу. Регистрация по месту жительства и право собственности — это разные вещи, Нина Павловна. Совсем разные. Прописка не даёт вам ни одного квадратного сантиметра.
— Но я же там живу!
— Живёте с разрешения собственника. Собственник — Олег.
Нина Павловна побледнела. Она взяла свою кружку, поднесла ко рту и поставила обратно, не отпив.
— Он мне сказал: мама, я тебя никогда не трону.
— Он и не трогал два года.
— А теперь пришёл с ней. — Голос у неё сел, стал ниже. — В воскресенье. Прямо с ней. Она в моей прихожей сапоги снимала, у меня там половичок, я его связала, она на него сапоги поставила, мокрые. И он говорит: мам, надо поговорить. И я всё поняла, вот прямо сразу, как он это сказал.
— Что он сказал?
— Что квартиру надо продать. Что они с Алисой посмотрели студию в новом доме, на Автовокзале, что там ипотеку одобрят, если внести первоначальный. Что мне будет лучше в однушке, потому что двушку я не вытяну по коммуналке. Что они мне подберут вариант. Он так и сказал: подберём тебе вариант.
— А она?
— А она молчала. Сидела и в телефон смотрела. Ей двадцать два. Двадцать два, Катя. Она младше моего сына на девятнадцать лет.
Катя перебирала квитанции.
— Она мне «Нина Павловна» сказала, — продолжала свекровь. — И на «вы». Так вежливо. Я думала, я её ударю.
— Не надо было.
— Я и не ударила.
Они помолчали.
— Катенька, — сказала Нина Павловна. — Ты же в этом работаешь. Ты же в Росреестре. Ты же можешь отменить.
Вот оно, подумала Катя. Вот зачем пакет.
— Я не могу отменить.
— Ты можешь. Ты же там сидишь, у тебя доступ, ты же регистратор, ты же…
— Нина Павловна. — Катя положила квитанции. — Послушайте меня очень внимательно, потому что я скажу это один раз. У меня есть доступ к базе. Я захожу в неё по служебной необходимости, каждое моё действие фиксируется, каждый мой запрос виден. Если я залезу в вашу квартиру просто так, потому что мне интересно, — это дисциплинарка в лучшем случае. В худшем — статья. Я не полезу.
— Да кто узнает-то!
— Все узнают. Это не бумажный архив с амбарной книгой, там журнал доступа. И даже если бы никто не узнал — я не полезу. У меня ребёнок, ипотека и одна трудовая книжка на всю жизнь.
Нина Павловна отвернулась к окну.
— Значит, не поможешь.
— Я не сказала, что не помогу. Я сказала, что не полезу в базу. Выписку вы закажете сами — через Госуслуги, электронную, это стоит копейки и приходит за сутки. Свежую, а не эту, двухлетнюю. Мне нужно видеть, что там сейчас.
— А что там может быть сейчас?
— Вот и посмотрим.
***
Соня вышла на кухню в половине девятого, в пижаме с оленями, с контурными картами в руке.
— Мам, а… — начала она и остановилась.
Нина Павловна встала.
— Соня, — сказала она.
Девочка посмотрела на неё, потом на мать.
— Здравствуйте, — сказала Соня.
— Здравствуй. — Нина Павловна вдруг стала маленькой, суетливой, она зачем-то одёрнула кофту. — Ты выросла. Ты очень выросла. Тебе одиннадцать уже?
— В мае будет.
— В мае. Да. Я помню, что в мае.
Соня стояла, переминаясь.
— Мам, я карты доделала. Проверишь?
— Положи на стол, я потом.
Дочь ушла. Нина Павловна села обратно и вдруг закрыла лицо руками — быстро, будто пряталась от света.
— Не надо, — сказала Катя.
— Я не плачу.
— Я вижу, что не плачете. Всё равно не надо.
Она встала, налила ещё кипятка.
— Вы её три года не видели, — сказала Катя, не оборачиваясь. — Она вам звонила на Новый год. Два раза. Вы не взяли трубку.
— Я тогда была на Олеговой стороне.
— На стороне — это про войну. Это не война была, это развод.
— Для меня война.
Катя поставила чайник.
— Я вам сейчас скажу неприятное, — произнесла она. — Вы сядьте нормально и послушайте. Я в этом работаю двенадцать лет и я такие пакеты, — она кивнула на аптечный пакет, — вижу по два-три в месяц. Приходят люди семидесяти лет с копией договора дарения и спрашивают, как его отменить. И я им объясняю, что закон в этом месте очень короткий и очень жёсткий.
— Ну и объясни.
— Дарение можно отменить в трёх случаях. Если одаряемый покушался на вашу жизнь или причинил вам телесные повреждения. Если он так обращается с подаренной вещью, которая для вас имеет большую неимущественную ценность, что она может быть безвозвратно утрачена, — это, если по-человечески, про картины и семейные реликвии, а не про квартиру. И третье: если он умрёт раньше вас, а такое условие было прописано в договоре. В вашем договоре его нет, я смотрела.
— И всё?
— И всё.
— То есть он меня выкинет, и это законно?
— Он не может вас «выкинуть» руками. Он может подать в суд иск о прекращении права пользования и снятии с регистрационного учёта. И — да, скорее всего, выиграет. Переход права собственности прекращает право пользования у бывших членов семьи прежнего собственника. Вы теперь именно что бывший член семьи прежнего собственника, потому что прежний собственник — это вы сами.
Нина Павловна долго молчала.
— А если сказать, что я не понимала, что подписываю?
— Это другая дорожка. Оспаривание сделки: заблуждение, обман, состояние, в котором человек не способен понимать значение своих действий. Такое бывает, и такие иски выигрывают. Но, — Катя подняла палец, — по оспоримым сделкам срок исковой давности год. Год с того дня, когда вы узнали или должны были узнать об обстоятельствах. Вы подписывали второго марта, лично, в МФЦ, вы получали свой экземпляр договора на руки, вы расписывались в расписке. Прошло два года и почти месяц.
— Так я же не знала!
— Чего вы не знали? Что подарили квартиру сыну?
Нина Павловна открыла рот и закрыла.
— Вот, — сказала Катя мягче. — Вы это знали. Вы не знали другого — что он приведёт Алису. Но суд не спрашивает, что вы чувствовали. Суд спрашивает, что вы подписали.
— Ты мне сейчас как чиновница говоришь.
— Я вам сейчас говорю как человек, который двенадцать лет смотрит, чем это заканчивается. Была бы рента — было бы иначе. Договор пожизненного содержания с иждивением: он обязан вас содержать, а если не содержит — вы расторгаете и забираете квартиру обратно. Или дарение с пунктом о вашем пожизненном проживании. Или вообще завещание — вы живы, квартира ваша, а он получает после. Три законных варианта, и все три вам никто не предложил, потому что напечатал бумагу Костя, который пил у вас на кухне чай.
— Он не со зла.
— Кто? Костя или Олег?
Нина Павловна не ответила.
***
Выписка пришла в субботу утром. Нина Павловна не умела скачивать файлы, поэтому приехала на автобусе с распечаткой — сходила в тот же МФЦ и попросила девочку распечатать, девочка распечатала.
Катя читала на кухне, стоя, не снимая фартука. Соня в комнате смотрела мультики, звук пробивался сквозь стену — что-то про пингвинов.
Она дошла до раздела с обременениями и остановилась.
— Так, — сказала она.
— Что?
— Секунду.
Она перечитала. Потом достала телефон, открыла камеру и сфотографировала страницу — не для базы, для себя.
— Нина Павловна, на квартире ипотека.
— Какая ипотека? Он же её не покупал, он же…
— Не та ипотека, о которой вы думаете. Ипотека — это залог недвижимости. Он не обязательно возникает при покупке. Здесь написано: ипотека в силу договора. Дата регистрации — ноябрь прошлого года. Залогодержатель — физическое лицо. Не банк. Человек. Фамилия, имя, отчество.
— Не понимаю.
— Он взял в долг у частного лица и заложил квартиру. Вашу квартиру. Ту, в которой вы живёте.
Нина Павловна медленно села.
— Сколько?
— Суммы в выписке нет, там только сам факт. Но это ноябрь. Ноябрь, Нина Павловна. Пять месяцев назад.
— Он мне ничего не говорил.
— Он вам и про Алису ничего не говорил.
В комнате пингвины что-то восторженно закричали хором.
— Так, — сказала Катя, садясь. — Теперь давайте по-другому. Он вам сказал, что продаёт квартиру, чтобы внести первоначальный взнос за студию. Так?
— Так.
— А теперь смотрите. Если квартира в залоге, продать её без согласия залогодержателя нельзя. Точнее, можно, но только погасив долг из этих денег. Значит, продажа не для студии. Продажа для того, чтобы закрыть долг.
— Какой долг? Он же зарабатывает! Он в фирме, он всегда…
— Он в фирме, — согласилась Катя. — Он всегда зарабатывал. И алименты последние семь месяцев приходят по три тысячи двести. Я не жаловалась, я просто знаю цифру.
Нина Павловна смотрела на неё и не мигала.
— Ты думаешь…
— Я ничего не думаю. Я вижу запись в реестре. Дальше думать будете вы — вы всё-таки его мать.
***
Олег позвонил в понедельник вечером. Катя как раз вынимала из стиральной машины бельё, руки были мокрые, и она ответила, зажав телефон плечом.
— Ну ты вообще, — сказал он вместо здравствуйте.
— И тебе привет.
— Ты чего к матери в голову лезешь?
— Она сама пришла.
— Она пришла, а ты ей чего наговорила? Она мне вчера час по телефону кричала про какой-то залог. Откуда ты вообще это взяла?
— Из выписки ЕГРН. Которую она заказала сама, на своё имя, через Госуслуги. Официально, за двести девяносто рублей. Хочешь — закажи тоже, там всё то же самое написано.
Пауза.
— Ты в базу лазила.
— Не лазила. Мне не надо. Открытые сведения об обременениях любой человек может получить.
— Кать. — Он сменил тон, стал тёплым, почти прежним. — Кать, ну вот зачем ты? У тебя своя жизнь, у меня своя. Мама — это моя история, я разберусь. Ты влезаешь, она нервничает, ей семьдесят.
— Шестьдесят восемь.
— Тем более.
Катя повесила наволочку на сушилку.
— Олег. Ты заложил квартиру, в которой живёт твоя мать.
— Это моя квартира.
— Юридически — да.
— И не юридически тоже. Я в неё двадцать лет вкладывал. Я окна ставил. Я ей балкон стеклил.
— Ты стеклил балкон в две тысячи четырнадцатом, я тебе бутерброды туда носила.
— Вот именно! — Он почти обрадовался. — Ты же помнишь! Ну ты же понимаешь, что я её не выставлю на улицу.
— Я не понимаю. Я перестала понимать, что ты сделаешь, а что нет, примерно два года назад.
Он выдохнул в трубку.
— Слушай. Я всё верну. Там временные сложности. Мы с Алисой…
— Не надо.
— Что «не надо»?
— Не надо мне про вас с Алисой. Мне это не интересно, честное слово. Мне интересно только одно: где будет жить твоя мама через полгода.
— У меня, если что.
— В студии на Автовокзале? Двадцать четыре квадрата, вы втроём?
Молчание.
— Кать, ты злорадствуешь?
Она подумала. Честно подумала, секунды три.
— Нет, — сказала она. — Я думала, что буду. Я два года представляла, как она придёт, и что я ей скажу. Я даже фразу придумала, красивую. Я её сказала, кстати. В четверг, на площадке.
— И что?
— И ничего. Не помогло.
***
В среду Нина Павловна приехала опять — без звонка, но уже с гостинцем: пакет пряников и упаковка творожных сырков, Сонины любимые, откуда-то помнила.
Соня взяла сырок, сказала спасибо и ушла к себе. Нина Павловна проводила её глазами.
— Она меня боится?
— Она вас не знает. Это разное.
Свекровь села на свою табуретку у окна.
— Я ходила к юристу, — сказала она. — К настоящему, за деньги. Полторы тысячи за час.
— И?
— Он сказал то же, что ты. Слово в слово почти. Только он ещё сказал, что можно попробовать про заблуждение, но перспектив мало и что он не возьмётся за такое дело, потому что не хочет брать с меня деньги зря. Хороший, наверное, человек.
— Хороший.
— Я ему говорю: а вы понимаете, что я в этой квартире тридцать один год. Он говорит: понимаю. Я говорю: я там мужа хоронила. Он говорит: понимаю, Нина Павловна, но суду это не пригодится.
Она замолчала.
— Знаешь, что самое обидное? — сказала она. — Я тогда, два года назад, была так уверена. Я так была уверена, что я всё правильно делаю. Я думала: я сына защищаю. От тебя.
Катя молчала.
— Я про тебя такое говорила, — сказала Нина Павловна. — Такое, что ты бы не поверила.
— Я верю.
— Я говорила, что ты его на квартиру подсадила. Что ты его женила. Что ты Соней прикрываешься.
— Я знаю. Мне передавали.
— Кто?
— Ваша сестра. Раиса Павловна. Она мне позвонила один раз, извинялась почему-то.
Нина Павловна закрыла глаза.
— И вот сейчас я сижу у тебя на кухне.
— Сидите.
— И ты мне чай наливаешь.
— Наливаю.
— Почему?
Катя посмотрела в окно. Во дворе мужик в оранжевой жилетке скалывал лёд у подъезда, и удары лома доносились сюда с задержкой, как гром после молнии.
— Потому что мне тоже некому было прийти, — сказала она. — Тогда. И я запомнила, как это.
***
В четверг Катя написала Олегу. Не позвонила — написала, чтобы осталось.
«Предлагаю следующее. Ты снимаешь залог, гасишь долг любым способом, кроме продажи квартиры на Кировградской. Далее — либо оформляешь на мать договор безвозмездного пользования с регистрацией, либо возвращаешь ей квартиру обратно дарением, либо мы с ней идём к нотариусу и делаем то, что надо было делать сразу. Если ты этого не сделаешь до конца мая, я помогу ей подать в суд. Не как бывшая жена. Как человек, который знает, какие бумаги куда нести».
Он ответил через два часа.
«Ты серьёзно сейчас против меня?»
«Я не против тебя. Я за то, чтобы твоя мать не оказалась на съёмной комнате в шестьдесят восемь лет».
«У тебя вообще есть право лезть?»
«Нет. У меня нет права. Я лезу без права».
Он ничего не написал в ответ. Ни в этот день, ни на следующий.
***
В пятницу вечером Соня делала аппликацию — вырезала из цветной бумаги какие-то листья и приклеивала их на лист А3. Клей был жидкий, бумага коробилась, Соня злилась.
— Мам.
— М?
— А эта бабушка — она папина мама?
Катя отложила телефон.
— Папина.
— Она к нам будет приходить?
— Не знаю.
Соня наклеила ещё один листок.
— А она злая?
Катя открыла рот, чтобы ответить быстро, и не ответила быстро. Она подумала.
— Она напуганная, — сказала она наконец. — А напуганные люди часто выглядят злыми.
— А папа?
— Что папа?
— Ничего, — сказала Соня и придавила листок ладонью, чтобы приклеился.
***
Нина Павловна позвонила в субботу, в половине одиннадцатого вечера. Голос у неё был странный — ровный, слишком ровный.
— Катя, он приезжал.
— Один?
— С ней.
— И?
— Он привёз бумаги. Он говорит, что нашёл покупателя. Он говорит, что всё будет быстро, что за месяц. Он говорит, что мне надо съехать, потому что квартиру надо показывать, а у меня там… — она запнулась, — у меня там завалы, он так сказал. Завалы.
Катя стояла у окна и смотрела вниз, на пустой двор, на скол льда, который так и не убрали.
— Вы что-нибудь подписали?
— Нет.
— Точно нет?
— Точно. Катенька, я теперь ничего не подписываю. Я теперь даже квитанции по два раза читаю.
— Хорошо. Не подписывайте вообще ничего, даже если он скажет, что это формальность. Даже если приедет тот же Костя. Особенно если приедет тот же Костя.
Тишина в трубке.
— Нина Павловна?
— Я тут.
— Что-то ещё?
Она услышала, как бывшая свекровь набирает воздух.
— Он ключи забрал, — сказала Нина Павловна. — Мои. Со стола. Сказал: мам, пусть у меня побудут, а то потеряешь.
Катя очень медленно поставила чашку на подоконник.
— Вы сейчас где?
— В подъезде сижу. На подоконнике между четвёртым и пятым.
— Давно?
— С девяти.
За стеной у Сони было тихо — она уже спала, свет она выключала сама с восьми лет.
— Такси вызвать сможете?
— У меня в кошельке двести рублей и карточка, а пин я забыла в прошлом месяце и не восстановила.
Катя посмотрела на часы. Двадцать два сорок. Автобусы ещё ходят, но с Кировградской сюда — с пересадкой.
— Стойте на месте. Никуда не уходите с подоконника. Я вызову вам такси со своего телефона, оплата с карты, вам ничего платить не надо. Через сорок минут будете здесь.
Пауза.
— Катя.
— Что?
— Мне неудобно.
— Мне тоже, — сказала Катя. — Мы это переживём.
***
Такси приехало в двадцать три двадцать восемь. Катя вышла на площадку — в халате, в тапках, с ключами в кармане — и держала дверь открытой, потому что лампочка в лифтовом холле опять не горела, а новая была только одна, и она стояла на тумбочке.
Нина Павловна поднялась пешком. С пакетом. С тем же самым, аптечным, только теперь в нём лежали не только бумаги, но и что-то мягкое, и уголок торчал — вязаный, зелёный, кажется, тот самый половичок.
Она остановилась на последней ступеньке.
— Я на одну ночь.
— Ага.
— Я утром что-нибудь придумаю. У меня Рая есть, я к Рае поеду. Она в Верхней Пышме, там автобус ходит.
— Ага.
— Я не сяду тебе на шею, Катя. Я никогда никому на шею не садилась.
Катя посторонилась, пропуская её в тёмную прихожую.
— Разувайтесь, — сказала она. — Я не мыла.
Она заперла дверь на два оборота, повесила ключи на гвоздик и пошла на кухню — доставать постельное, то самое, синее в клетку, которое лежало на антресолях с прошлой зимы и пахло антресолями.
Из комнаты вышла Соня — босиком, в пижаме с оленями, щурясь.
— Мам? Кто пришёл?
Катя стояла с бельём в руках и не отвечала.
Нина Павловна замерла в прихожей, в одном снятом сапоге, держась за вешалку.
— Мам, — повторила Соня. — Бабушка у нас останется?
На столе завибрировал телефон. Экран засветился синим в тёмной кухне, и на нём высветилось одно слово.
«Олег».
Катя посмотрела на телефон. Потом на дочь. Потом на женщину в прихожей, которая так и стояла в одном сапоге и не решалась снять второй.
Телефон вибрировал.
