Я отключила будильник за минуту до звонка, как обычно, чтобы резкий звук не разбудил мужа. Голова тяжёлая, чувствовала себя разбитой. В тот день я не поехала к матери. Впервые за четыре месяца.
До этого я заезжала к ней каждый вечер после работы. Рабочий день в отделе кадров завода заканчивался в полшестого, потом двадцать минут на автобусе до её пятиэтажки и пешком через двор. Ключ от материной квартиры лежал в отдельном кармане сумки, чтобы не искать. Она никогда не открывала сама – ждала, пока я поверну ключ. Говорила, от звонка сердце заходится.
Матери семьдесят три. Живёт одна последние пять лет, после того как отца не стало. Квартира двухкомнатная, приватизирована на неё. Я единственная дочь. Брат живёт в соседней области, приезжает раз в полгода, и то если позвоню и напомню: надо ремонт в ванной или счётчики поменять. Приедет, молча сделает что скажут и уедет. Его жена однажды сказала мне по телефону: ‘Ты же понимаешь, он не помощник, у него своих забот полно’. Я трубку положила и с тех пор с ней не разговариваю.
Каждый вечер я приезжала, открывала дверь, снимала обувь, проходила на кухню и первым делом мыла то, что осталось после её завтрака и обеда. Затем готовила ужин – на сегодня и с запасом на завтра, чтобы ей только разогреть. Мать в это время сидела в комнате перед телевизором или разгадывала кроссворд на журнальном столике. Иногда выходила, стояла в дверях кухни, опершись плечом о косяк, и пересказывала новости. Я мыла плиту, протирала стол, выбрасывала из холодильника просроченное, докупала крупу и масло, которые заканчивались быстро, и только потом садилась к ней – минут на пятнадцать, выпить чаю.
Вечером ехала домой, где меня ждал муж, наш ужин и гора неглаженого белья. И так каждый день. Без выходных и праздников, потому что у матери не бывает выходных от еды и чистоты, а помочь больше некому. Деньги на сиделку мы с братом обсуждали дважды – он сказал, что дорого, мать сказала, что чужого человека в доме не потерпит. Я ответила: ‘Хорошо, мам, я сама’.
И я сама. Четыре месяца подряд.
В то утро я проснулась с сильной усталостью и ломотой во всём теле, едва встала. Муж ушёл на работу к восьми, а я поняла, что не дойду даже до остановки. Написала начальнице, что беру выходной по болезни, и осталась дома. Заварила чай с лимоном и легла обратно. Часов в десять утра позвонила матери, предупредила: сегодня не приеду, нужно отдохнуть.
Она выслушала молча. Потом спросила, кто сварит ей суп.
– Мам, у тебя в холодильнике готовый борщ, я позавчера варила. Разогрей.
– Борщ уже третий день стоит, прокиснет.
– Не прокис. Я его в кастрюле под крышкой поставила. Разогрей пару половников, и хватит.
– Ну хорошо, – сказала она недовольным голосом. – Отдыхай.
Я положила телефон и провалилась в сон.
В час дня звонок. Я с трудом разлепила глаза.
– Ты спишь? – спросила мать.
– Да. А что?
– Борщ и правда нормальный. А на ужин что?
– Мам, я не приеду. Сделай себе яичницу или творог открой, я же привозила.
– Творог я съела.
– Там две пачки было!
– Я позавчера одну доела, а вчера вторую. Ты что, не помнишь?
Я помнила, что недавно покупала две пачки. Но спорить сил не было.
– Тогда хлеб с маслом. Или кашу свари. У тебя гречка есть.
– Гречку я не люблю, ты знаешь.
Я закрыла глаза и ничего не ответила.
– Алло! – сказала она громче. – Ты меня слышишь?
– Слышу, мам.
– Ты только не бросай меня одну. А то лежишь там, а я тут голодная.
– Ты не голодная, – сказала я. – У тебя еды на три дня. Я проверяла.
– Проверяла она, – проворчала мать и положила трубку.
Я отключила звук на телефоне и повернулась к стене. В висках стучало. Где-то внутри росло раздражение, но я привычно задавила его. Мать пожилая. Ей трудно. Она привыкла, что я рядом. Ничего страшного, завтра приеду.
На следующий день легче не стало – слабость не проходила. Я позвонила матери и сказала, что сегодня тоже не смогу.
– Совсем не приедешь? – переспросила она.
– Совсем.
– А кто мне тогда полы помоет? Я хотела попросить – у меня в коридоре натоптано, соседка в уличной обуви заходила.
– Мам, полы подождут. У меня совсем нет сил, я встать не могу.
Она помолчала. Потом произнесла обиженно:
– После того как отца не стало, я думала, дочь поможет. А ты лежишь.
И тут меня осенило. Не от боли – от удивительной ясности. Она не спрашивала, что со мной. Не спрашивала, есть ли у меня еда, не нужно ли чего привезти. Она вообще не думала обо мне как о человеке, который может нуждаться в отдыхе. Я была для неё просто парой рук. Прихожу, делаю всё, ухожу. А перестала – сразу недовольство, как от сломавшегося холодильника.
Я сказала:
– Я перезвоню.
И отключилась.
Через час позвонила тётя Зоя, мамина двоюродная сестра. Мы общаемся редко, раз в пару месяцев, но отношения тёплые. Она сразу спросила, как я себя чувствую, и рассказала: мать ей жаловалась.
– Знаешь, что она мне выдала? – сказала тётя Зоя и процитировала: – ‘Прикинь, Зоя, она лежит и отдыхает. А обо мне кто подумает?’
Я молчала.
– Я ей говорю, – продолжала тётя Зоя, – ‘Слушай, у тебя дочь совсем без сил, ты бы хоть спросила, не надо ли ей чего’. А она мне: ‘А что ей надо? У неё муж есть, пусть он и заботится. А у меня никого, только она’.
– Вот так, – сказала я.
– Вот так, – согласилась тётя Зоя. – Ты не вздумай вставать. Я к ней сегодня заеду, привезу продуктов. Пусть успокоится.
Я поблагодарила и отключилась.
Вечером пришёл муж, сел на край кровати и спросил, чем помочь. Я попросила чай. Он принёс, поставил на тумбочку, помолчал и сказал то, о чём я сама думала последние два дня:
– Знаешь, ты ей уже четыре месяца как сиделка на полный день. Бесплатная. А она даже не заметила.
– Заметила, – сказала я. – Она заметила, что я перестала работать. Как станок.
Он вздохнул:
– Может, пора что-то менять? Серьёзно. Ты выматываешься. Выходных нет. А когда ты сама слегла без сил – стала ей неудобна. Разве это нормально?
Я отхлебнула чай.
– Я не знаю, что менять. Она моя мать.
– Мать, – кивнул он. – А ты её дочь. А не домработница.
Он никогда не вмешивался в мои отношения с матерью. Все четыре месяца молча смотрел, как я прихожу без сил, как отменяю наши планы на выходные, потому что матери нужно постирать шторы или перебрать антресоли. И вот впервые заговорил – и попал в самую точку.
Я не вставала ещё два дня. В четверг позвонил брат. Не мне – мужу. Спросил, как дела, и добавил, что мать ему нажаловалась: я ‘совсем за ней не смотрю’.
– Ты понимаешь, что она ему напела? – сказал муж, положив трубку. – Что ты её бросила. Голодная лежит, совсем одна. А ты дома и даже не думаешь об этом.
Я села на кровати.
– Он поверил?
– Почти. Я ему объяснил. Он сказал: ‘А, ну тогда ладно’ – и отключился.
– И всё?
– Всё, – муж развёл руками. – Он не спросил, чем помочь. Не сказал, что приедет. Просто ‘ладно’ – и всё.
Я откинулась на подушку и закрыла глаза. Мне стало обидно – и за себя, и за брата, и за мать, которая устроила всё так, будто все ей обязаны, а сама только принимает помощь и обижается, стоит помощи прекратиться хоть на минуту.
В пятницу я почувствовала себя лучше, силы вернулись. Я впервые за долгое время никуда не торопилась. Оделась, вышла на кухню, сварила себе кашу, села у окна с тарелкой и просто ела, глядя на мокрый ноябрьский асфальт во дворе. Дети гуляли, кто-то выносил мусор, соседка с третьего этажа шла с пакетами из супермаркета. Обычная жизнь. А у меня внутри было пусто и спокойно – так бывает, когда долго несёшь что-то тяжёлое, а потом вдруг опускаешь и не понимаешь, почему не сделала этого раньше.
В двенадцать позвонила мать. Я взяла трубку.
– Ты сегодня приедешь? – спросила она деловым тоном. – А то у меня хлеб закончился.
– Мам, я ещё не до конца восстановилась. Но приеду завтра.
– А хлеб?
– Попроси соседку. Или тётю Зою, она же заезжала.
– Зоя занята, у неё свои дела.
– Мам, завтра приеду и спокойно всё обсудим. Хорошо?
Она помолчала. Потом сказала с нажимом:
– Ты пойми, я без тебя совсем одна. Мне сумку до кухни донести тяжело. А ты лежишь и отдыхаешь.
– Мам, я правда без сил.
– Ну лежишь и лежишь, – сказала она. – Я тоже устаю, только обо мне никто не спрашивает.
Я закрыла глаза и посчитала до пяти.
– Завтра приеду, – повторила я. – Хлеб куплю. Всё.
И положила трубку.
В субботу после обеда я поехала к ней. Открыла дверь своим ключом, вошла. В коридоре стояла та же обувь, что и неделю назад. На кухне – грязная посуда в раковине. В холодильнике открытая пачка масла, полбуханки хлеба и кастрюля с тем самым борщом, который так и не доели. Мать сидела в комнате перед телевизором, как всегда. Увидела меня – и первым делом спросила:
– Хлеб привезла?
Я поставила пакет на кухонный стол.
– Привезла. И молоко, и масло, и творог. Всё, что нужно.
Она подошла, заглянула в пакет, удовлетворённо кивнула.
– А ты сама как? – спросила без особого интереса.
– Уже лучше. Мам, нам надо поговорить.
– О чём?
– О том, как мы дальше будем.
Она насторожилась.
– А что с нами не так?
Я выдохнула. Говорить было трудно. Я не хотела её обидеть, но и молчать больше не могла.
– Мам, я четыре месяца приезжала к тебе каждый день. Варила, убирала, покупала продукты. Ты к этому привыкла. Но когда мне понадобился отдых, ты даже не спросила, что со мной. Ты думала только о том, что я не привезла хлеб и не помыла пол.
Она нахмурилась.
– Я просила тебя помочь. Ты дочь. Что тут такого?
– Дочь – да. Но не сиделка. И не домработница. Когда у меня нет сил, я не могу варить тебе суп. Понимаешь?
– У тебя муж есть, – сказала она, повторяя свой аргумент. – Пусть он о тебе заботится. А у меня – никого, кроме тебя.
– У тебя есть сын. Есть Зоя. Есть соседи. Ты не одна на всём белом свете.
– Сын далеко, – отрезала она. – А Зоя сама пожилая, ей тяжело.
– Мне тоже тяжело, мам. Но ты этого не замечаешь.
Она замолчала. Я видела – она обижена. По-настоящему, глубоко. В её понимании всё было просто: я обязана помогать, а она обязана эту помощь принимать. А теперь я эту простоту сломала и принесла какую-то ненужную правду.
– Я тебя не узнаю, – сказала она наконец. – Ты раньше такой не была.
– Раньше я не валилась с ног, – ответила я. – А теперь поняла: если я свалюсь, обо мне никто не позаботится. Даже ты.
Она отвернулась к окну.
– Значит, я плохая мать, – произнесла она глухо. – Так ты считаешь?
– Я так не считаю. Но я хочу, чтобы ты поняла: я человек. Не машина. Я могу устать и нуждаться в отдыхе. И тогда нам обеим нужен кто-то ещё. Хотя бы на подстраховку.
– Кто? – спросила она с вызовом.
– Можно договориться с соседкой, чтобы заходила раз в пару дней. Можно попросить Зою. Можно найти социального работника, они помогают пожилым. Варианты есть. Но так, как было раньше, я больше не могу.
Она долго смотрела в окно. Потом тихо сказала:
– Я просто хотела, чтобы ты была рядом. Чтобы каждый день видеть тебя. Слышать твой голос. Понимаешь?
Я сглотнула.
– Мам, я буду приезжать. Но не каждый день. Три раза в неделю – ужин, уборка, продукты. В остальные дни ты справляешься сама или звонишь тёте Зое. Если совсем плохо – вызываешь меня, я приеду. Но не надо звонить и говорить, что я тебя бросила, только потому, что мне понадобилось отлежаться.
Она не ответила. Я видела – она не согласна. Внутри она всё равно считает меня виноватой. Но я больше не могла иначе. Не потому что разозлилась. А потому что поняла простую вещь: если не начну себя беречь сейчас, то через пару лет просто рухну. И тогда действительно некому будет помогать.
Я убралась на кухне, приготовила ужин, помыла пол в коридоре, забила холодильник продуктами и уехала. В автобусе сидела и думала: что будет завтра? Позвонит или нет? Обидится и замолчит? Или примет новые правила?
Через день она позвонила сама. Спросила, как дела. Я сказала, что нормально. Она помолчала и добавила:
– Я тут подумала… Может, и правда Зою попросить по средам заезжать? Она предлагала как-то.
Я выдохнула.
– Да, мам. Попроси. Это хорошая мысль.
Она ещё помолчала, потом сказала:
– Ты не обижайся на меня. Я просто пожилая. Мне трудно привыкать к новому.
– Я не обижаюсь, – сказала я и поняла, что это почти правда.
Теперь я езжу к ней через день. Иногда реже, если задерживаюсь на работе. Она привыкает. Зоя заезжает по средам и субботам. Брат до сих пор не звонит, но я перестала ждать. Жду только одного: чтобы мать научилась видеть во мне живого человека, а не только руки, которые варят суп и моют пол. Получится ли? Не знаю. Но теперь я хотя бы знаю, с чего начинать.
А вы бы как поступили? Продолжали бы тянуть всё на себе, боясь обидеть, или настояли бы на своём, понимая, что иначе просто свалитесь?
