– Я к матери, там опять с забором что-то, – сказал мой муж Андрей и снял с крючка ключи от машины.
Была суббота, самое начало сентября. Я переворачивала на сковороде блины, и на этой фразе рука у меня застыла с лопаткой в воздухе. Забор. На той неделе была калитка, до неё – водосток, а ещё раньше он два выходных перекладывал дорожку от крыльца.
– Андрюш, мы же к моим сегодня хотели, – сказала я. – Я папе полтора месяца обещаю. У него давление, мама его одного из дома не вытащит.
– Съездим. В другую субботу съездим, – он уже совал ноги в кроссовки. – У матери дом на руках, одна она. Ты же не хочешь, чтобы там всё развалилось.
Из комнаты выглянул наш старший, Мишка, ему восемь:
– Пап, ты на рыбалку обещал.
– В следующие выходные, сына. Вот честное слово.
Младшая, Полина, ей пять, ухватила отца за штанину, но он уже открывал дверь. Через минуту машина выехала со двора. Полина ещё постояла у порога, держась за ручку.
– А папа когда? – спросила она.
– Вечером, – сказала я. Хотя знала: не вечером. К ночи.
Я осталась с двумя детьми, горкой остывающих блинов и субботой, которая опять сложилась не по-моему.
Свекровь, Галина Степановна, два года назад продала свою двушку в городе и купила дом в Дубровке, за сорок минут езды от нас. Мужа схоронила давно, младший сын, Олег, живёт в другом городе и приезжает раз в год к её дню рождения. Так и получилось, что дом лёг на Андрея. Не по бумагам – по жизни.
Каждую субботу, каждое воскресенье там что-нибудь случалось: то насос загудит, то шифер поедет, то мыши в подполе, то дрова привезли и надо переколоть. И каждые выходные мой муж уезжал туда, а домой возвращался к ночи – в земле по локоть, вымотанный, падал и засыпал.
Я не скандалила. Два года ни разу. Мать есть мать, дом сам себя не чинит, а сын у неё под боком один. Я себе это повторяла, как таблетку глотала, каждый субботний вечер над раковиной.
В тот день я всё-таки позвонила своим. Папа взял трубку не сразу.
– Пап, мы сегодня не выберемся, – сказала я. – Андрей к Галине Степановне уехал.
– Да ничего, дочь, – ответил он. – Мы никуда не денемся. Приезжай, когда сможешь.
Вот это «когда сможешь» меня и подкосило. Так спокойно, привычно, будто он уже и не ждёт. Я положила трубку и весь день проходила с этим по квартире.
Вечером в воскресенье Андрей вернулся, как всегда, к десяти. Я поставила перед ним разогретый ужин. Он ел и клевал носом прямо над тарелкой – не от материнских забот, как я потом поняла, а просто как человек, которому нравится к вечеру рухнуть без сил.
– Со следующей субботы я езжу к своим, – сказала я ему в спину, пока он мыл руки. – С детьми. Папу надо к врачу свозить.
– Конечно, съездим вместе, – кивнул он, не оборачиваясь. – Дай только у матери с дровами закончу.
Дрова. Всегда что-то ещё, перед чем всё остальное подождёт.
***
В пятницу он принёс коробку. Большую, тяжёлую, поставил посреди кухни и похлопал по ней ладонью.
– Генератор, – сказал он с той гордостью, с какой Мишка приносит из школы пятёрку. – Матери. В Дубровке зимой свет вырубает, а она там одна в темноте сидит. Тридцать с лишним отдал, зато на весь дом хватит.
Тридцать с лишним. Я как раз вторую неделю прикидывала, как свозить отца к платному кардиологу, потому что по своей поликлинике он к нужному врачу третий месяц в очереди. Тридцать тысяч – это ровно приём, обследование и лекарства на первое время.
– Ты бы хоть со мной посоветовался, – сказала я. – Это же из общих.
– Наташ, ну что тут советоваться. Мать зимой без света останется – мне что, спать спокойно?
– А мой отец без кардиолога останется – это ничего?
Он посмотрел на меня так, будто я сравнила несравнимое.
– Твои родители в городе, при больницах, при тебе. А моя мать в Дубровке одна. Разница есть?
Разница была. Только не та, о которой он говорил. Его мать получала каждые выходные сына, генератор, новый забор и переколотые дрова. Мои родители получали моё «когда смогу» по телефону.
– Наташ, ну сравнила, – добавил он мягче, будто уступая. – Дом за городом, там всё старое, всё сыплется. А у твоих квартира, тепло, светло.
– У моих квартира и стареющие мать с отцом, к которым я не заезжаю по полгода, – сказала я. – А у твоей матери дом и сын каждую субботу. Вот и вся разница.
А ещё в ту субботу он не поехал с Мишкой на рыбалку. Ту самую, что обещал «в следующие выходные». Собрал сына с вечера – удочки, банка с червями, термос, – а утром сказал: генератор сам себя не поставит, порыбачим потом. Мишка молча убрал удочки в угол и до обеда не выходил из комнаты. Вот тогда во мне что-то и повернулось окончательно.
В субботу он с утра уехал ставить этот генератор. Машину, само собой, забрал. А я подняла обоих детей, одела, и мы поехали к моим родителям на автобусе – с двумя пересадками, час двадцать в один конец, Полина уснула у меня на плече.
Мама открыла дверь и всплеснула руками, будто мы с того света вернулись. Отец вышел в коридор в тапках, обнял внуков, и я увидела, что он и правда сдал: похудел, дышит тяжелее. Мишка тут же уселся с дедом чинить старый ламповый приёмник, и они возились с ним весь день, паяльник, лупа, провода. Полина уплетала бабушкины пирожки. А мама на кухне тихо взяла меня за руку:
– Ты какая-то не своя, дочь. Что там у тебя?
Я не стала рассказывать. Просто посидела, подержалась за её руку. Два года я лишала детей вот этого дедовского приёмника и бабушкиных пирожков – чтобы Андрей чинил чужой забор.
Домой вернулись затемно. Андрей уже был дома, ходил по кухне туча тучей.
– Ты где была? Звоню, звоню.
– У родителей, – сказала я, снимая с сонной Полины куртку. – Я тебя ещё в воскресенье предупредила.
– На автобусе? С детьми? Дождалась бы, я бы отвёз.
– Тебя? Дождаться? – я чуть не рассмеялась. – Я тебя, Андрей, к своим родителям два года жду.
Он не нашёлся что ответить. Ушёл в комнату, включил телевизор погромче. А я укладывала детей и впервые за долгое время не чувствовала себя виноватой.
***
В среду, в обед, позвонила свекровь.
– Наташенька, – голос дрожащий, тихий, – у меня насос перестал качать, воды в доме ни капли. А Андрюша говорит, в командировке до пятницы. Что ж мне делать-то, старой.
Андрей и вправду уехал на два дня в область по работе. Я отпросилась пораньше, забрала Полину из сада, Мишку из продлёнки, и мы поехали в Дубровку на такси. Всю дорогу я обзванивала знакомых: не знает ли кто мастера по скважинам, кто поедет за город на ночь глядя. Одна я в этих насосах не понимала ровным счётом ничего.
Приехали. Калитка открыта. Во дворе – грядки прибраны, выкопанная картошка ссыпана в мешки, ровные, аккуратные, рядком у сарая. На верёвке сохнет постиранное бельё, полощется на ветру. Я постучала, вошла. Свекровь сидела на кухне с соседкой, тётей Людой, перед ними пузатый чайник и вазочка с печеньем. Обе румяные, довольные, разговор в самом разгаре.
– Ой, Наташа, а ты чего приехала? – удивилась Галина Степановна.
– Так вы же звонили. Насос.
– А, насос, – она махнула рукой. – Да я уж сама вентиль подкрутила, он и пошёл. Ты не думай, я ж не знала, что ты сорвёшься с работы. Я Андрюше на выходные хотела оставить, он бы глянул.
Тётя Люда, разливая чай по третьей чашке, добродушно вставила:
– Да что ты, Галя у нас молодец, сама со всем управляется. И картошку вон в одиночку выкопала, и в магазин каждый день пешочком, и по грядкам с утра до ночи. Это она сыночка ждёт, копит ему делишки, чтоб приезжал почаще. Соскучилась, вот и всё. Кому ж не хочется, чтоб дитя рядом было.
Галина Степановна на неё цыкнула, но было поздно. Я стояла посреди этой чистой, живой, прибранной кухни и понимала всё, ясно и просто: не было никакого тонущего дома. Была бодрая женщина, которая сама копает картошку и сама крутит вентиль, а к выходным припасает поводы, чтоб сын приезжал. Насос, забор, дрова – это не беда. Это способ.
– Галина Степановна, – сказала я тихо, – а мастера нанять? По посёлку наверняка кто-то есть.
– Есть Витька через два дома, за копейки всё делает, – опять влезла тётя Люда. – Я Гале сто раз говорила: чего сына гонять сорок вёрст, Витьку кликни.
– Да зачем чужой, – свекровь поджала губы. – Андрюша сам сделает. Он по хозяйству любит. Ему в радость. Вон, обещал в воскресенье баньку подправить, дверь повело.
Баньку. Значит, следующий повод уже заготовлен. А я эти два года считала, что он там из последних сил надрывается.
– Галина Степановна, – сказала я, поднимаясь, – вы Витьке позвоните. Правда. Андрей от вас в воскресенье никакой возвращается, спит на ходу. А банька и Витьки дождётся.
– Это уж мы с сыном сами разберёмся, кому чего чинить, – отрезала она и поджала губы. Тётя Люда виновато уткнулась в свою чашку и промолчала.
Я забрала детей и уехала. В такси Мишка прижался лбом к стеклу и спросил:
– Мам, а бабушке правда плохо было?
– Нет, сына, – сказала я. – Бабушке было хорошо.
Полина всю дорогу проспала у меня на коленях. А я смотрела в окно на аккуратные, крепкие дубровские заборы и считала, во сколько наших с детьми суббот обошёлся каждый из них.
***
Андрей вернулся из командировки в пятницу. Про свою поездку к свекрови я ему нарочно не сказала – хотела посмотреть, что он сам заведёт. А он в субботу с утра, как ни в чём не бывало, снял с крючка ключи.
– Мать звонила, картошку надо в подпол спустить и погреб перебрать, – сказал он. – К вечеру вернусь.
– Она позавчера картошку уже в мешки собрала, – сказала я. – Я сама видела. Стоят у сарая, рядком.
Он остановился, ключи повисли в руке.
– Ты откуда видела?
– Оттуда, что в среду я к ней ездила. С обоими детьми. На такси, через полгорода. Потому что у неё, видишь ли, насос сломался и воды в доме ни капли. А приехала – она с тётей Людой чай пьёт, картошка выкопана, бельё постирано, а вентиль она сама подкрутила ещё до меня. И баньку тебе на воскресенье уже приготовила.
Он молчал, переваривал. И тут зазвонил его телефон. Мать. Он взял, послушал, сказал: «Да, мам, конечно, еду, сейчас буду». Вот это «еду, сейчас буду» через минуту после всего, что я ему выложила, и стало последней каплей.
– Стой, – сказала я. – Сядь. Сейчас раз и навсегда решим.
Он сел, недовольный, с ключами в кулаке.
– Слушай внимательно, повторять не стану. С этой субботы у нас так. Суббота – мой день. Я еду к своим родителям. Одна, с детьми – как захочу. А ты в субботу дома: Мишка, Полина, уроки, обед, стирка – всё на тебе. Воскресенье – пожалуйста, вся твоя мать. Хочешь к ней едешь, хочешь нас везёшь. Но суббота моя. И машина в субботу моя.
– Ты сдурела? – он аж привстал. – А мать? Она же ждёт.
– Твоя мать в среду картошку копала и по посёлку пешком носилась. Твоя мать не тонет, Андрей. Она скучает. Это разные вещи. Скучать можно и в воскресенье, я не против.
– Ты детей бросаешь, чтоб мне назло к своим кататься!
– Я детей не бросаю. Я их отцу оставляю. Родному отцу. Ты сам два года их бросал каждые выходные – и ничего, никто тебя эгоистом не обозвал.
– Мать одна, старая. А твои-то при тебе, в городе.
– Мой отец третий месяц ждёт кардиолога и говорит мне по телефону «приезжай, когда сможешь», потому что уже не верит, что приеду. Он тоже старый, Андрей. И тоже один, только при живой дочери.
– Ну так езди к своим в воскресенье, вместе со мной, заодно и заедешь, – буркнул он.
– Нет уж. В воскресенье ты у матери, а я к своим родителям на второй день недели, как остаток, не поеду. Суббота – мне, воскресенье – тебе. Ровно пополам. Как ты меня эти два года на части делил, так теперь и я тебя.
Он швырнул ключи на стол.
– Это низко. Делить меня по дням, как вещь какую-то.
– А два года делить меня на прислугу и няньку – не низко? – я пододвинула ключи ему обратно. – Сегодня езжай. Последний раз в субботу. Со следующей суббота моя.
Он схватил ключи и уехал, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в серванте. А я уже знала, что не отступлю.
***
Первая моя суббота пришла через неделю. И, как назло, всё сошлось против меня.
С утра Полина расхныкалась – температуры нет, а ноет, липнет, канючит, ходит за мной хвостом. Мишка размазал по столу кашу и объявил, что с папой скучно и лучше бы поехали все вместе. А в половине десятого позвонила свекровь. Андрею на мобильный, громко, на всю кухню, так что я каждое слово слышала:
– Андрюшенька, у меня кран на кухне подтекает, лужа уже натекла под мойкой. Приедешь, а?
Андрей отложил телефон и посмотрел на меня. Я застёгивала куртку.
– Наташ, – сказал он. – Ну ты же видишь. Кран течёт. Полина ноет. Давай сегодня по-старому, а со следующей субботы начнём, честное слово.
– Кран перекрывается вентилем под мойкой, любой перекроет, – сказала я, дотягивая молнию. – Полина здорова, ей просто нужен папа, а не мультики. Ты справишься. Ты же по хозяйству любишь. Тебе в радость.
Я взяла сумку. Полина заревела в голос, повисла на локте, потащила вниз. И вот тут внутри у меня всё дрогнуло: снять куртку, обнять, остаться – легче лёгкого. Я присела, поцеловала дочку в макушку.
– Полюша, ты сегодня с папой. Он тебе блинов нажарит, целую гору. А мама вечером вернётся и всё-всё про дедушку расскажет.
И вышла за дверь. За спиной ещё долго слышала рёв.
К родителям я добралась на автобусе – машину, как обычно, забрал Андрей. Пусть. Мама напекла пирогов с капустой, отец достал шахматы, которым сто лет в обед, и мы играли партию за партией, а за окном моросил серый осенний дождь. Никто ничего от меня не хотел. Никто не звонил со сломанным насосом и текущим краном. Телефон я убрала на дно сумки и ни разу не достала.
В обед мама достала из буфета старый альбом, и мы листали фотографии: я в панамке на речке, папа молодой, с усами, бабушка, которой давно нет. Отец над каждым снимком что-нибудь рассказывал, а я слушала и думала, что не слышала этих историй лет пятнадцать. Просто было некогда.
Отец вышел со мной на балкон. Он курил ту единственную сигарету, что мама разрешает ему по субботам, и щурился на дождь. Я вдруг поняла, что не думаю ни о доме в Дубровке, ни о насосе, ни о том кране. Целый день, весь, от края до края, принадлежал мне – впервые за два года. И вины не было ни капли, я её в себе поискала и не нашла.
Домой я вернулась вечером. Квартира стояла на ушах: посуда в раковине горой, Полина не купана и уснула прямо в одежде на диване, у Мишки уроки не тронуты, а Андрей сидел с таким лицом, будто отпахал смену на разгрузке вагонов.
– Как вы тут? – спросила я.
– Никак, – буркнул он, не глядя. – Кран у матери так и течёт. Витьку соседского вызвала, представь. За пятьсот рублей всё сделал.
Витьку. Того самого, за копейки. Которого можно было позвать все эти два года. Я промолчала, подняла Полину с дивана и пошла её купать. Мишкины уроки мы с ним доделали в одиннадцатом часу, за кухонным столом. Андрей к нам так и не подсел.
***
Прошло полтора месяца. Порядок держится.
По субботам я уезжаю к своим. Отца свозила к платному кардиологу – оказалось, вовремя: подобрали таблетки, и он ожил, снова паяет с Мишкой свой приёмник. Мама перестала спрашивать по телефону, приеду ли я, – теперь она просто печёт пироги к субботе, потому что знает: приеду.
По воскресеньям Андрей ездит к матери, иногда берёт детей с собой, иногда возвращается один и молчит весь вечер. Баньку в Дубровке в итоге поправил Витька, за тыщу. А генератор, тот самый, за тридцать с лишним, так ни разу и не пригодился – свет в Дубровке за всю осень не выключили ни разу. Стоит в сарае под чехлом, новёхонький.
Только тепла в доме от этого не прибавилось. Андрей со мной вежлив и холоден, как с соседкой по лестничной клетке. Свекровь мне вовсе не звонит – обиделась насмерть.
Своё я отвоевала. Один день в неделю у меня теперь есть, целый мой день. Но детям по субботам достаётся задёрганный папа, который и суп сварить не успевает, а по воскресеньям – дорога к бабушке, и они между двух наших правд, как между створок захлопнутой двери.
А в прошлую субботу отец обыграл меня в шахматы три раза подряд и смеялся так, что мама прибежала из кухни – посмотреть, что у нас за праздник.
