– У вас уже есть доверенность от Валентины Дмитриевны, – сказала нотариус. – Оформлена в марте.
Ирина держала паспорт матери в руке. Пальцы тут же стали чужими, неловкими, будто их подменили.
– Какая доверенность? Я пришла оформить первую.
Нотариус развернула монитор к ней. На экране – дарственная. Квартира матери, трёшка на Ленина, переходит в собственность Светланы Андреевны. Дата – пятое марта. Подпись матери стоит внизу, подпись нотариуса рядом, всё оформлено чисто и без единой помарки.
Ирина смотрела на цифры в графе «кадастровая стоимость» и не понимала, что чувствует в этот момент. Пять миллионов двести тысяч – в разговорах такую сумму обычно округляют до «пяти с лишним», чтобы прозвучать скромнее.
Восемь лет она возила мать по больницам. Началось это ещё в две тысячи восемнадцатом, когда терапевт впервые произнёс слово «диабет» и стал выписывать список анализов на месяц вперёд. С тех самых пор поездки уже не прекращались ни разу.
Раз в две недели минимум, а бывало и чаще – когда давление скакало или сахар никак не держался в норме. Восемь лет подряд, без выходных на этот счёт.
Светлана жила в другом городе, за три часа по трассе. Работала риелтором, вечно с показами и с клиентами на телефоне. На праздники приезжала – Новый год, восьмое марта, майские, день рождения матери. Ирина как-то по вечерам подсчитала: получается ровно шесть визитов в год, не больше и не меньше.
– Мам, ты знала? – Ирина позвонила прямо из приёмной нотариуса, не выходя даже в коридор.
В трубке было слышно, как мать тяжело вздохнула, будто собиралась с духом уже давно.
– Ирочка, я хотела сама сказать. Просто не нашла подходящего момента всё это время.
– Пять месяцев, мама. Ты молчала целых пять месяцев.
Голос матери стал тише, будто она отступила от телефона на шаг назад.
– Ты и так сильная. У тебя всё есть – работа, квартира своя, машина. А Свете кредит выплачивать надо, ипотека висит второй год.
Ирина села на банкетку в коридоре нотариальной конторы, не разбирая, куда садится. Ноги вдруг стали ватными, будто из-под неё выдернули пол одним рывком.
– А то, что я возила тебя восемь лет, это как вообще считается?
– Ну ты дочь, – ответила мать просто, будто это всё объясняло. – Это же естественно, доченька.
Слово «естественно» повисло в воздухе тяжёлым камнем. Ирина отключила звонок и долго сидела, глядя в стену напротив, не двигаясь с места.
***
Домой она приехала уже затемно, хотя разговор случился днём – просто не смогла сразу сесть за руль. Руки дрожали, и она с полчаса просидела в машине у той самой поликлиники, где всё началось восемь лет назад.
На следующий день Ирина позвонила снова. На этот раз – с блокнотом в руке, тем самым, куда записывала всё годами.
Она вела эти записи все восемь лет: дата, врач, результат анализа, кто отвозил и кто ждал в коридоре, пока шёл приём. Привычка осталась с работы – она ревизор в сети автосервисов, разъездная должность, вечно проверяет чужие цифры и сверяет чеки. Собственную жизнь тоже привыкла считать до копейки.
По её подсчёту вышло двести четырнадцать поездок за восемь лет. Не абстрактно «часто», а конкретно – раз в две с половиной недели, минус отпуска, минус те редкие случаи, когда сосед подменял её на день.
– Мам, я тебе назову цифру, чтобы было понятно. Двести четырнадцать раз я тебя возила к врачу.
– И что ты хочешь этим сказать? – в трубку вклинилась Светлана. Она сидела у матери, судя по звуку – трубку взяли на громкую связь.
– Я хочу сказать, что за восемь лет вышло двести четырнадцать поездок, а у тебя – шесть визитов в год. И при этом квартира теперь твоя.
Светлана хмыкнула, и звук получился неприятным, будто царапнули по стеклу.
– Ир, ну ты сравниваешь несравнимое вообще. Ты рядом живёшь, тебе несложно было. А я на другом конце области, у меня клиенты, показы, я не могу всё бросить в любой момент.
– Несложно, – повторила Ирина одними губами. Слово царапнуло изнутри, будто наждаком провели по горлу.
Она вспомнила декабрь позапрошлого года, когда везла мать в областную больницу через снегопад, а дворники уже не справлялись, и видимость была метров десять от силы. Вспомнила лето, когда пропустила день рождения сына ради планового обследования матери. Ведь она ничего для себя не просила все эти годы – просто возила и молчала. Несложно, значит.
– Мама, ты хоть представляешь, сколько это – двести четырнадцать раз? Это же почти каждые две недели, восемь лет подряд без перерыва.
– Ирочка, ну я же не со зла, поверь, – голос матери дрогнул на середине фразы. – Просто Свете тяжелее финансово. У тебя всё стабильно вроде бы, а у неё ипотека, Петя без премии уже второй месяц сидит.
– А у меня, значит, само собой всё образовалось? – Ирина почувствовала, как к горлу подступает что-то горячее и тяжёлое.
Пауза в трубке затянулась дольше обычного. Ирина слышала дыхание матери, слышала, как Светлана прошептала что-то в сторону – видимо, мужу, стоящему рядом.
– Ты не понимаешь позицию, – наконец сказала Светлана ровным голосом, будто заранее готовила фразу. – Мама всё правильно решила. Ты и так справляешься лучше меня со всем этим.
– Справляюсь, – эхом повторила Ирина, чувствуя, как внутри что-то сжимается всё туже. – Восемь лет справляюсь бесплатно, а квартира достаётся той, кто справляется хуже.
– Зачем ты вообще всё считаешь? – в голосе Светланы прорвалось раздражение. – Это же семья, а не бухгалтерия какая-то.
Ирина усмехнулась, но смеха внутри даже не было, одна сухость в горле.
– Я ревизор, Света. Я всю жизнь считаю чужие цифры. И вот здесь у меня явно не сходится.
Разговор закончился без вывода, без решения, без ничего. Мать сказала, что устала, и попросила перезвонить завтра. Светлана бросила трубку первой, даже не попрощавшись.
***
Прошло три недели. Ирина продолжала возить мать – по инерции, потому что среда была днём анализов, а среда наступала сама собой каждую неделю. Но внутри что-то уже надломилось, и она это чувствовала каждый раз, паркуясь у знакомого крыльца поликлиники.
Тридцатого июня был день рождения матери. Светлана приехала – впервые за три месяца после истории с квартирой. Привезла набор косметики в подарочной упаковке и извинения за то, что не смогла раньше: клиент требовал показать объект именно в эти выходные, никак иначе.
Ирина в этот день привезла мать на плановое обследование с самого утра, а вечером – уже на праздничный стол, который сама и накрыла. Три часа готовки, потом ещё уборка после гостей, пока все давно разошлись.
– Спасибо, доченька, – мать чмокнула её в щёку, пахнущую духами Светланы, которые та подарила ей ещё прошлым летом.
Ирина стояла у окна кухни и слушала, как в комнате Светлана рассказывает про новую квартиру клиентов – трёхкомнатную, с ремонтом под ключ, с панорамными окнами. Голос звучал звонко, весело, будто ничего не случилось пять месяцев назад вовсе.
За последний год Ирина оплатила матери курс капельниц – двенадцать тысяч рублей, новый глюкометр – три с половиной тысячи, ремонт в ванной, чтобы поручни поставить – ещё пятнадцать тысяч сверху. Ведь она считала это своим долгом, а не подвигом. Никто из этого даже не спрашивал у Светланы ни рубля, ни разу за весь год.
– Свет, а ты вообще в курсе, что мама на инсулине уже полгода? – спросила Ирина, выйдя в комнату с чашкой чая в руках.
Светлана моргнула, будто вопрос застал её врасплох, совсем не вовремя.
– Мама говорила что-то такое, кажется. Но у неё всё под контролем, ты же рядом всегда.
Вот это «ты же рядом» и стало последней каплей для Ирины. Руки её сжались вокруг чашки так, что костяшки побелели мгновенно. Она тут же поставила чай на стол, аккуратно, стараясь не разбить фарфор матери, доставшийся ещё от бабушки.
– Знаешь что, – сказала она ровным голосом, глядя прямо на сестру. – С завтрашнего дня всё меняется у нас.
***
Утром Ирина поехала в поликлинику – не с матерью на этот раз, а совсем одна. В регистратуре попросила изменить экстренный контакт в карте пациентки Валентины Дмитриевны.
– Раньше был указан ваш номер, – уточнила регистратор, листая бумажную карту неторопливо.
– Теперь впишите номер моей сестры, – сказала Ирина и продиктовала телефон Светланы наизусть. Голос почти не дрогнул при этом.
Потом она составила список: три платные сиделки с расценками по городу, номер социального работника из районного центра, расписание приёмов эндокринолога на осень. Всё это она напечатала на одном листе и отправила матери по мессенджеру, а копию – сразу же Светлане.
«Восемь лет я была бесплатным водителем и медсестрой при матери. Дальше – по очереди либо по найму. Выбирайте сами, как вам удобнее», – написала она под списком коротко и без лишних слов.
Мать позвонила уже через десять минут, голос был растерянным, почти испуганным.
– Ира, ты что вообще творишь? Кто меня теперь возить-то будет, скажи?
– Тот, кому досталась квартира, мама. Или сиделка за деньги. Список я тебе уже прислала.
– Ты же моя дочь! – в голосе матери прорвалась настоящая паника.
– Света тоже твоя дочь, – ответила Ирина спокойно. – Просто у неё другие обязанности получились по бумагам. А у меня были все эти годы, все восемь лет подряд.
Она положила трубку и почувствовала, как ноги наконец перестали быть ватными, впервые за долгое время. Впервые за много месяцев она стояла ровно, без того внутреннего напряжения, что скручивало живот перед каждой такой поездкой.
Телефон зазвонил тут же снова – теперь уже Светлана. Ирина не взяла трубку сразу, дала прогудеть до самого конца, до тишины.
Потом всё-таки перезвонила сама, коротко и без лишних объяснений:
– Света, я всё сказала в сообщении. Больше добавить мне нечего.
– Ты серьёзно бросаешь маму совсем? – голос сестры звенел от возмущения на другом конце.
– Я не бросаю никого. Я передаю обязанности человеку, которому это положено по документам теперь.
Светлана замолчала на секунду, а потом бросила что-то про «эгоизм» и «месть» и отключилась без прощания. Ирина посмотрела на экран, где высветилось «звонок завершён», и вдруг ощутила лёгкость, какой не было очень давно.
Вечером она легла спать в десять, без телефона под подушкой, без будильника на визит к врачу в семь утра. И заснула почти сразу же, крепко, без снов о том, что забыла какую-то таблетку матери купить вовремя.
***
Через одиннадцать дней позвонили соседи. Валентина Дмитриевна упала дома, на кухне, ударилась головой о край стола во время падения.
Скорую вызвали сразу же, но диспетчер начал звонить по экстренному контакту в карте – а это теперь была Светлана. Та не брала трубку сорок минут подряд: была на показе объекта, телефон лежал в сумке в другой комнате всё это время.
Соседка, тётя Люда, знала старый номер Ирины наизусть и позвонила ей напрямую, минуя всю официальную цепочку целиком. Ирина тут же схватила ключи от машины, даже не переодевшись толком. Примчалась через двадцать минут – благо жила рядом, привычка знать все короткие пути осталась ещё с прежних лет.
Мать лежала на диване, куда её переложили соседи, бледная, с шишкой на виске размером с грецкий орех. Скорая приехала следом за Ириной, врач осмотрел мать, сказал – сотрясение лёгкой степени, госпитализация не требуется, но нужен покой и постоянное наблюдение первые сутки хотя бы.
Ирина осталась на ночь, хотя изначально не собиралась даже задерживаться. А утром позвонила Светлане – та наконец ответила, испуганная, с дороги куда-то.
– Еду, еду, буду через три часа максимум, честное слово!
Через три часа она так и не приехала. За это время Ирина уже наняла частную сиделку из своего же списка – на два дня, пока Светлана всё-таки доберётся до города. Женщина по имени Тамара Сергеевна приехала быстро, взяла с собой тонометр и градусник, устроилась в кресле у дивана надолго.
Светлана добралась только на второй день, ближе к вечеру – сначала не могла отменить встречу с покупателем, потом застряла в пробке на самом выезде из своего города.
– Ирочка, прости, я реально не могла раньше вырваться! – Светлана влетела в квартиру матери запыхавшаяся, с сумкой наперевес через плечо.
Ирина стояла у окна и молчала пару секунд, собираясь с мыслями заранее.
– Мама в порядке уже. Сотрясение лёгкое, врач подтвердил. Сиделка два дня сидела с ней, пока ты ехала сюда.
– Спасибо тебе огромное, ты меня просто спасла, – Светлана обняла её порывисто, но Ирина не ответила объятием, стояла прямо, будто одеревенела вся.
– Двенадцать тысяч, – сказала Ирина, отступив на шаг назад от сестры. – Ровно столько стоили эти два дня сиделки по счёту. Переведи мне на карту, когда сможешь.
Светлана застыла с открытым ртом, будто ей дали пощёчину одними словами.
– Ты серьёзно хочешь выставить мне счёт за то, что мама упала дома?
– Я хочу, чтобы за уход платил тот, кому досталось наследство по документам, – Ирина смотрела прямо, не отводя взгляда ни на секунду. – Восемь лет я делала это бесплатно, каждую неделю. Теперь – по тарифу, как у всех.
– Это же наша общая мать! – голос Светланы сорвался почти на визг посреди комнаты.
– Именно поэтому я и звоню тебе сейчас, а не в скорую снова, – Ирина взяла куртку с вешалки у двери. – Список сиделок у тебя уже есть на телефоне. Пользуйся, раз квартира твоя.
Она вышла из квартиры, не дожидаясь ответа сестры, и пошла к машине через двор, где восемь лет назад впервые вела мать за руку к своей же машине на самое первое обследование.
***
Прошло два месяца с того вечера. Валентина Дмитриевна поправилась полностью, шишка сошла, память не пострадала вовсе. Светлана наняла приходящую сиделку три раза в неделю – платит из своих денег исправно, без напоминаний со стороны.
Сама она приезжает по-прежнему редко, разве что чуть чаще прежнего – раз в месяц вместо шести визитов в год, как было раньше. Мать с Ириной почти не разговаривает о том лете вообще, только созванивается по бытовым мелочам: что купить в магазине, какая завтра погода.
Ирина спит теперь спокойно каждую ночь подряд, без будильника на утренний анализ крови. Иногда набирает номер матери просто спросить, как дела у неё – но список платных сиделок остаётся действующим по-прежнему, а квартира на Ленина всё так же записана на Светлану.
Имела ли Ирина право отойти в сторону после восьми лет ежедневной заботы – или мать есть мать, и это вообще не должно обсуждаться ни при каких обстоятельствах?
