Галина Фёдоровна резала пирог и крутила на пальце мой ключ от машины.
Когда она его взяла, я не заметила. Ключ лежал у моей тарелки, на кольце болталась латунная подковка – я купила её в придорожном ларьке в тот день, когда впервые выехала из салона сама.
– Никуся, тебе с краю или серединку? – спросила свекровь.
– С краю.
– А Стасику серединку, я знаю.
Стас улыбнулся с набитым ртом. На клеёнке в лимонах стоял чайник под вязаной курицей, в телевизоре без звука кто-то пел. Обычное воскресенье.
– Хорошая у тебя машинка, – сказала Галина Фёдоровна и качнула подковку. – Маленькая, а всё влезает.
– Спасибо.
– Косте бы такую. – Она положила мне кусок, не глядя. – Они с Оксанкой на такси разоряются. До поликлиники восемьсот рублей в одну сторону, а в поликлинику им каждую неделю. То прививка, то невролог, то взвешивание.
Сказала она это, как говорят про дождь. Между пирогом и чаем. Костя – младший брат Стаса, весной у них с Оксаной родилась двойня.
– А ты бы отдала ему. Тебе до работы три остановки, пешком добежишь. А им с двумя люльками куда деваться?
Я засмеялась. Решила, что это шутка такая, свекровина.
Стас не засмеялся.
– Мама дело говорит, Ник, – сказал он в чашку. – Им правда тяжко.
– Отдала – это как? – спросила я. – Насовсем?
– А что такого-то. – Галина Фёдоровна пожала плечами. – Не чужим отдаёшь. Родня – не чужие.
– Так у вас гараж отцовский пустой стоит. Продайте, возьмите Косте что-нибудь подержанное.
– Гараж не трожь, – ответила она сразу, будто ждала. – Это Игоря Петровича гараж. Там его верстак, его банки с гвоздями. Я туда до сих пор хожу.
Стас накрыл мою руку своей. Ладонь у него была тёплая и мягкая – так успокаивают ребёнка, который раскапризничался в магазине.
– Ник. Ну войди ты в положение. Помягче надо с роднёй. Двое грудных, Оксанка полгода не спит.
Я вытащила руку. Потом потянулась через стол и сняла ключ с пальца свекрови. Подковка звякнула о край тарелки.
– Нет, – сказала я. – Машина моя. Я на ней езжу и ездить буду.
– Ну вот, – сказала Галина Фёдоровна почему-то Стасу. – Я ж по-хорошему предложила.
– И я по-хорошему отказываю. Пирог очень вкусный, спасибо.
Она поджала губы и стала собирать тарелки, хотя никто ещё не доел. Мою унесла вместе с недоеденным краем.
В машине Стас молчал до самого проспекта. На светофоре у рынка он сказал в боковое стекло:
– Могла бы и помягче. Мать всё-таки. Пожилой человек.
– Помягче – это как? Ключи ей отдать, но вежливо?
Он не ответил. Включил радио, выключил. Я смотрела, как мигает зелёная стрелка, и думала, что легко отделалась.
Дома он долго разувался в прихожей, возился со шнурком. И сказал, не поднимая головы:
– Я Косте, вообще-то, уже сказал, что мы подумаем.
***
«Мы подумаем» растянулось на всю неделю.
Во вторник мне написал Костя. Три смайлика с поднятым пальцем и текст: «Ника, привет! Стас сказал, ты не против. В субботу могу подъехать за ключами, если удобно».
Я набрала «Я против» и отправила. Без смайликов.
Через минуту позвонил Стас.
– Ты зачем так с Костей? Он теперь думает, что ты на него злишься.
– Я на него не злюсь. Я ему машину не даю. Это разные вещи.
– Для него – нет.
В среду я платила за интернет и заодно пролистала историю по счёту. Между моими покупками мелькали Стасовы – с дополнительной карты, которую я оформила ему к своему счёту, ещё когда он менял работу. «Самокат – 2 870». «Самокат – 1 940». «Самокат – 3 115».
– Ты что, в Самокате поселился? – спросила я вечером, между делом.
– Обеды на работу заказываю, – сказал Стас. – Столовку у нас закрыли, я ж говорил.
Может, и говорил. Я кивнула и забыла.
В четверг он пришёл на кухню с лицом человека, который всю дорогу в автобусе репетировал речь. Сел напротив, сдвинул в сторону мою кружку.
– Давай по-взрослому, – сказал он. – Не насовсем. До Нового года. Пусть они хоть зиму перекантуются, а там Костя с премии что-нибудь возьмёт.
– До Нового года, – повторила я.
– Или вот что. Сама их вози по вторникам. Тебе час. Ну полтора.
Я могла. Час в неделю – не велика жертва, и Оксану мне было жалко по-настоящему: я видела её на выписке, серую, с двумя одинаковыми голубыми конвертами. Но я представила, как Галина Фёдоровна скажет соседке по площадке: «Ну уговорили мы её всё-таки». Тем самым голосом, каким говорят «перебесилась». И не смогла. Не из-за часа. Из-за этого «уговорили».
– Нет, Стас.
– Да почему?!
– Потому что машину я покупала на свои. Три года откладывала, ты помнишь.
– Я помню, что мы семья.
Он встал, налил воды из фильтра, отпил половину и поставил стакан на подоконник. Недопитое он всегда оставляет на подоконнике – у нас там вечно стоит чей-нибудь стакан.
– У Кости каждая копейка на счету, – сказал он уже от окна. – Ты не представляешь, как они живут. Он себе ботинки третий год не покупает. А у тебя машина стоит под окном, пока ты на работе сидишь, и никому…
Телефон на столе коротко зажужжал. Я перевернула его экраном вверх.
«Списание 3 900 р. FITNESS HOUSE. Карта *4417».
Абонемент в зал. Продлился сам, как каждый месяц, пока Стас рассказывал мне про Костины ботинки.
Я открыла приложение. Дополнительные карты. *4417. «Заблокировать». Приложение переспросило, уверена ли я. Я была уверена.
– Ты чего там? – спросил Стас.
– Заблокировала твою карту.
– В смысле?
– В прямом. – Я положила телефон на стол между нами. – С сегодняшнего дня каждый живёт на свои. Хочешь помогать родне – помогай. Со своих денег. А мои пусть лежат у меня.
– Ник, из-за машины? Серьёзно?
– Из-за трёх тысяч девятисот.
– Каких ещё трёх тысяч?
– Зал твой только что списался. С моего счёта. Пока ты мне объяснял, какая я жадная.
– Я не говорил «жадная»!
– Ты говорил громче.
Он постоял у окна, глядя то на меня, то на телефон, будто ждал, что экран сейчас сам всё отменит. Потом ушёл в спальню и прикрыл дверь. Через дверь было слышно: «Мам. Карту мне закрыла. Да из-за машины, из-за чего ещё».
Минут через десять мне пришло сообщение от Галины Фёдоровны. Одно слово: «Позорище».
***
Утром Стас позвонил мне из магазина.
– Ник, у меня карта не проходит. Я на кассе стою, тут люди.
– Я знаю, что не проходит. Я ж вчера сказала.
– Я думал, ты остынешь! – Он понизил голос, за его спиной пищал сканер. – Тут хлеб, кефир… рублей на четыреста.
– У тебя своя карта есть. Зарплатная.
– Там на ванную! Я же откладываю!
– Вот и откладывай. Кефир – тоже вложение.
Он сбросил. Вечером кефир стоял в холодильнике, а чек лежал на столе у моей чашки – расправленный, как квитанция, которую предъявляют к оплате.
Около девяти Стас ушёл в душ. Почти сразу зазвонил мой телефон. Костя.
– Ника, привет, извини, что поздно. – Голос у него был замотанный, где-то рядом плакали в два голоса. – Стас трубку не берёт. У меня его карта не проходит, вторые сутки уже. В Самокате заказ висит – подгузники, смесь. Глянь, а, что там с ней? Может, банк чудит.
– Какая карта, Костя?
– Ну Стасова. Он мне её в Самокат привязал и в Детский мир. – Он удивился, что я спрашиваю. – С весны ещё, как пацанов из роддома привезли. Он сказал, вы в курсе, что это на двойню.
Я сказала, что посмотрю, и положила трубку.
Потом открыла историю по карте *4417 и стала листать назад.
«Самокат – 3 412». «Детский мир – 7 990». «Аптека – 1 268». «Самокат – 2 870». «Самокат – 4 006». «Детский мир – 11 450». «Самокат – 1 940».
Два-три раза в неделю. Стасовы обеды. Я не складывала – просто листала, пока не дошла до начала марта и до первой строчки: «Детский мир – 41 990». Тогда Стас сказал, что они с мужиками с работы скинулись Косте на коляску для двойни.
Скинулись, значит.
Шум воды в ванной стих. Стас вышел в полотенце на плечах и остановился в дверях кухни. С волос ему на плечо упала капля.
– Костя звонил, – сказала я. – Подгузники у него висят. В Самокате.
– Ник. Я хотел сказать.
– Когда? Полгода не выходило?
– Ты бы не дала!
– Я не знаю, дала бы или нет. Ты не спросил. Ты меня к маме на пироги возил и уговаривал машину отдать, а сам полгода кормил Костиных детей с моей карты.
– Это же дети, Ника! – Он шагнул ко мне. – Племянники твои! Ты что, подгузники им зажала?
– Я их не зажала. Я про них не знала.
Я открыла вкладку автоплатежей. Их было четыре, все его, все с моей основной карты – так удобнее, говорил он когда-то, зачем держать деньги на двух картах.
«Связь Стас – 650». Отменить.
«Онлайн-кинотеатр – 399». Отменить.
«Облако – 149». Отменить.
«Рассрочка за телефон – 3 210». Отменить.
– И телефон мне отключишь? – Стас смотрел на экран через моё плечо.
– Я – нет. Оператор отключит, если не заплатишь. Своих хватит.
– Это мелочность, Ника. Ты мстишь.
– Я пересматриваю семейные расходы, – сказала я. – Ты сам говорил: у Кости каждая копейка на счету. Теперь и у тебя тоже.
Он постоял, потом ушёл в прихожую, натянул футболку, сверху куртку – прямо на мокрые плечи.
– Я к маме.
– Кефир возьми, – сказала я. – Он твой.
Дверь хлопнула так, что с крючка в прихожей сорвался мой ключ и звякнул об пол.
Я не сразу пошла его поднимать. Сидела и слушала, как гудит холодильник. Потом встала, взяла с подоконника Стасов стакан, недопитый со вчерашнего вечера, и вылила воду в раковину. Руки были лёгкие, как после того, как дотащишь сумки до квартиры и наконец поставишь. В этом доме больше никто не тратил мои деньги у меня за спиной.
Ключ я повесила обратно на крючок.
Около полуночи пришло сообщение от свекрови: «В субботу приеду. Надо поговорить».
***
Стас вернулся во втором часу ночи. Молча прошёл в зал и лёг на диване, не раздеваясь.
Галина Фёдоровна приехала в субботу к одиннадцати, с банкой огурцов, будто в гости. В прихожей она задержала взгляд на крючке с моим ключом, но ничего не сказала. Прошла на кухню, села на Стасов стул. Стас встал у холодильника, скрестив руки.
– Я коротко, Ника, – сказала свекровь. – Поможешь Косте? Не машиной, так деньгами. Он в кредит хотел взять, ему не дают, у Оксанки декрет, у него белая зарплата – слёзы.
– Нет, – сказала я.
– Совсем?
– Совсем.
Она помолчала. Разгладила ладонью скатерть там, где не было ни одной складки.
– Стасик мне про карту рассказал. Я не знала, что она твоя. Думала, он со своих помогает.
– Теперь со своих и будет.
– Да какая разница, с чьих! – Она повысила голос. – Вы муж и жена, у вас всё общее.
– Общее – это когда вдвоём решают, Галина Фёдоровна. А у нас решал Стас. Вдвоём с Костей.
– Родня – не чужие, Ника. Я тебя одиннадцать лет своей считала.
– Считали, – сказала я. – А машину мою Косте пообещали без меня.
Стас переступил у холодильника.
– Мам, ну не надо…
– Надо, – отрезала она, не оборачиваясь к нему. – Крестины у мальчишек двадцать шестого. Оксанка тебя крёстной позвать хотела, одного из двух. Я ей сказала: не надо. Не тот человек.
Я кивнула. Это было больно, и я не стала делать вид, что нет. Но кивнула.
– А гараж? – спросила я.
– Что гараж?
– Отцовский. Пустой. Продайте – и будет Косте машина.
– Что ж ему, отцовский гараж продавать из-за твоей жадности? – Она даже привстала. – Там Игорь Петрович каждую полку сам вешал!
– Полки можно снять. Верстак – к Косте на балкон. А гараж продать.
Галина Фёдоровна посмотрела на Стаса. Стас смотрел в пол.
Я встала, взяла с холодильника листок, который написала ночью, пока он спал на диване, и положила на стол между чашками.
– Раз уж мы при маме про деньги. – Я повернулась к Стасу. – Вот. Коммуналка – семь четыреста. Интернет – шестьсот. Продукты – тысяч двадцать пять, если без Самоката. С первого числа половина твоя. Переводишь со своей карты.
– Ты это при маме? – спросил Стас. Голос у него сел.
– При маме удобнее. Она же приехала узнать, как мы будем Косте помогать. Вот так и будем: каждый со своих.
Галина Фёдоровна поднялась, отодвинув стул.
– Я сына не для того растила, чтоб он у жены на копейки просил.
– Он и не будет просить. Карта закрыта.
Она прошла в прихожую, долго застёгивала ботинок, дёргала молнию, которая всё время заедала. Стас подал ей сумку. У двери она обернулась и кивнула на крючок.
– Машину свою береги, – сказала свекровь. – Больше у тебя в этой семье ничего не осталось.
Банку с огурцами она забрала с собой.
Стас пошёл провожать её до остановки. Вернулся через полчаса, сел за стол, взял мой листок и долго на него смотрел.
– Разблокируй хоть, – сказал он наконец. – Я же не для себя.
– Нет, – сказала я.
Он сложил листок вчетверо и убрал в карман.
***
Прошло два месяца.
Костя продал гараж в конце октября. Гараж после отца записали на него – Галина Фёдоровна сама так решила, «младшему нужнее», – поэтому разрешения он спрашивать не стал. Стас говорит, мать неделю не брала у него трубку. В семейном чате появилась фотография: Костя возле серого семиместного «Ларгуса» тринадцатого года, на заднем сиденье два детских кресла.
– Шестьсот пятьдесят тысяч, – сказал Стас, разглядывая фото. – За такое корыто. Ведро с болтами.
– Ездит же, – сказала я.
Стас по выходным собирает мебель через объявления: шкафы, кухни, детские кроватки. Приходит домой в опилках, с отвёрткой в нагрудном кармане. Пятого числа он переводит мне свою половину, копейка в копейку, и обед на работу носит в контейнере. Карта так и заблокирована. Он больше не просит.
На крестины я не поехала. Стас ездил один и привёз фотографии: Костя с двумя свёртками у купели, довольный, в новых ботинках. Про Самокат Костя мне так ни слова и не сказал. И не позвонил ни разу.
Галина Фёдоровна со мной не разговаривает. Четырнадцатого декабря ей семьдесят, юбилей в кафе у рынка. Вчера Стас спросил, поедем ли мы на моей машине. Я пока не ответила.
Иногда, когда он приходит в опилках и молча ест из своего контейнера, мне кажется, что я перегнула.
Ключ с подковкой висит на крючке у двери. Утром я снимаю его и еду на работу – три остановки, семь минут, если без пробок.
