В ту последнюю свою среду Вера Сергеевна встала в пять утра, затопила печь и затеяла пирожки. С капустой и с картошкой — сорок штук, она и пересчитала, выкладывая на чистое полотенце. Пекла и напевала, без слов, какое-то своё, ещё материнское. Соседка тётя Поля забежала за спичками и дивится: «Ты чего это, Вер, с утра печёшься, будто праздник?» — «Приедет Петенька, — ответила Вера Сергеевна спокойно, как о погоде сказали. — Утром в грудке вспыхнуло, светло так. Чую сердцем — приедет». Тётя Поля потом всем рассказывала: светилась старуха вся, как перед Пасхой.
После пирожков она села у окна и стала писать письмо. Писала долго: начнёт — порвёт, посмотрит в сад, где старая яблоня роняла золотые листья, и снова начнёт. К обеду письмо было готово. Она сложила его в конверт, вывела синей ручкой: «Петеньке» — и положила на стол под солонку. На почту сходить не успела: отложила на завтра, дело минутное, почта через дорогу. К вечеру ей сделалось нехорошо. Ушла она ночью, во сне, тихо — так потом сказал фельдшер.
Тётя Поля нашла её через день, под вечер, когда понесла ей малины. Дверь не заперта, изба тёплая, пахнет пирожками — свежим духом, как будто печь только отпустила. Вера Сергеевна лежала на кровати, как спящая: лицо спокойное, руки сложены на груди. Тётя Поля постояла, перекрестилась, поплакала в голос — и пошла звонить в столицу.
В столице Пётр Сергеевич в ту ночь сдавал проект. Телефон разрывался от незнакомого номера, он сбрасывал: клиенты, обзвон, отчётный период. В одиннадцать вечера позвонили снова, и он ответил, уже со злостью. Голос в трубке был тихий и старый: «Петенька. Это Поля, соседка мамкина твоя, со двора напротив, помнишь. Приезжай, милый. Мама твоя померла». Пётр стоял посреди кабинета, держал телефон и не мог ни сесть, ни сказать ничего умного. Через восемь часов он был в аэропорту, через четырнадцать — стоял перед родными воротами, и ворота эти были меньше, чем он их помнил.
Последний раз он видел мать пять лет назад. Приезжала она на десятилетие внука — на двух автобусах, с сумкой и пакетом: варенье, грузди, огурцы солёные, носки Стёпе и шерстяные носки ему, «для холода». Гости в квартире улыбались вежливо, а он в кухне зашипел: «Мам, ну зачем ты это всё? Мы звали тебя в гости, а не на склад». — «Это же у меня самое лучшее, Петя». — «Мама, ну нельзя так по-деревенски. Мы стесняемся. Пойми: это выглядит… как деревня».
Мама уехала наутро, раньше всех, и оставила на столе варенье и записку: «Огурцы забрала, вдруг стыдно будет». Больше она не приезжала и не звала. Он звонил — редко, неловко, всё с одной своей песней: «Мам, продавай дом, переезжай ближе, Стёпу растить помогать». — «Я при доме, Петенька. Мне тут твоего отца каждый угол помнит». — «Дом не человек, мама». Разговоры закрывались, как дверь в холодные сени. Тогда он начал переводить деньги — по пять тысяч в месяц, каждый месяц, пять лет подряд. Это было удобно: перевёл — и как будто сходил.
Хоронили её на третий день, в субботу, народу пришло много. Деревня не упрекала Петра ни словом — и это было хуже всякого упрека. Люда, почтальон с современной сумкой через плечо, тихо сказала: «Она нас всех учила про тебя хорошо говорить. Мы её слушались». На поминках тётя Поля пододвинула к нему блюдо: «Пирожки её. Я забрала, чтоб не пропали. Она ж пекла-то — на тебя. Утром ещё живая была, весёлая. Ешь, Петенька».
Вечером, когда все разошлись, Пётр остался в доме один. Стоял посреди горницы, не зная, что делать с руками: в этом доме всё было чужое и всё родное сразу. Снял с гвоздя куртку, поправил занавеску — и увидел под солонкой конверт. «Петеньке». Он узнал почерк сразу — ровный, старательный, ученический.
«Петенька. Пишу в среду утром, шестнадцатого сентября. Докторша в райцентре говорила про моё сердце слова страшные, только ты не тревожься — я сама не тревожусь. Решила написать тебе всё, как есть, на всякий случай. Прочитаешь — значит, я не успела, а сказать надо было пять лет как.
Прости меня за огурцы, Петя. Я не знала, что в городе стыдно привозить лучшее своё. Думала — обрадуешься. Ирина твою не в обиду: она городская, ей трудно понять, что человек для человека может столько всего наделать и не стыдиться. Я на вас ни на кого не сердилась. Ни одного дня. Я гордилась.
Дом наш не продавай, а уж если решишь — продавай, не держись за доски. Только ключ под ковриком оставь. Может, надо вам со Стёпой будет переждать чего — а тут и печка, и колодец, и яблоня твоя любимая.
Деньги твои, Петенька, целы — триста тысяч. Это Стёпе на учёбу. Ты не сердись, что я не тратила: что мне, старой, — брюхо набить да печь натопить. А на дело отложено, и сверх твоих своих восемьдесят добавила, от пенсии.
Заходи, когда сможешь. Я всегда дома. Нынче пекла пирожки — сорок штук, с капустой и с картошкой. Ты горячие любил.
Твоя мама».
Он прочитал письмо дважды и не заметил, как сел. Потом открыл сервант — там лежала сберегательная книжка со свежей выпиской: триста тысяч его переводов и сверх них восемьдесят — её собственных. Пять лет он платил этой бумажкой за своё отсутствие, и она приняла плату, чтобы отдать её сыну. Всё до копейки. Всё на Стёпу.
Тётя Поля пришла с пирожками — теми, утренними. «Она с утра печь топила, светилась вся, — говорила она, не глядя на него. — Сказала: приедет Петенька, чую. Пирожки-то она для тебя затеяла, а сама сказать боялась, что чует. Гордая была. Ступай, ешь. Остыли они, конечно, а вкус — её».
Пётр съел один — остывший, с капустой, самый простой пирожок на свете. И понял вдруг, что «приеду, мам» — это была не фраза, а вся его жизнь за пять лет: слово, которым он закрывал окно, как закрывают ставни перед непогодой. Он положил письмо обратно под солонку — пусть лежит, где она положила. Поставил на стол две чашки, как она ставила, и одну налил и не выпил.
Утром он позвонил жене. «Ирина, я дом не продам. Я тут пока… пока не разберусь. Снял квартиру в райцентре». Она помолчала и сказала: «Приезжай хоть иногда. Стёпе нужен отец». — «Да. Нужен. Спасибо, что напомнила».
Всю зиму он приезжал по выходным: топил печь, ходил к колодцу, чинил то, что годы точили молча. Соседка рассказывала, как показывала матери на телефоне его страницу — она просила, «если Петя чего добьётся, скажите мне», и деревня знала о его повышениях раньше, чем он сам. Весной он побелил дом, выправил ограду, спилил с яблони сухие ветки — дерево откликнулось цветом, будто рукоплескало. Тётя Поля смотрела из-за плетня и утиралась: «Обновился Петенька. Весь в мать».
В июне приехал Стёпа. Пятнадцать лет, худой, русый ёжик волос, серьёзный — сначала не хотел ехать, а теперь не хотел уезжать. Они лепили пельмени по маминым записям — Пётр нашёл её тетрадку, где всё было выведено тем же ровным почерком: «соли щепоть, тесто крутое, месить сильно». Пекли пирожки. Пётр отсчитал сорок — с капустой и с картошкой — и Стёпа спросил: «Зачем столько?» — «Так положено, — сказал отец. — На всякий случай. Теперь я знаю, что значит — на всякий случай».
А письмо Пётр больше не прятал. Оно лежало на столе под солонкой, на виду, как живой человек, который всегда дома. Иногда он перечитывал: «Заходи, когда сможешь. Я всегда дома». И заходил, просто теперь это называлось иначе: домой.
