Когда Нелли увидела отказ по карте на кассе супермаркета, она не стала звонить мужу. Она пришла домой, села за кухонный стол и начала считать. Не слёзы. Деньги.
Карту отклонили на кассе в двадцать минут восьмого. Нелли стояла с пакетом молока, пачкой макарон и куриным филе, а терминал мигал красным, и кассирша смотрела поверх очков так, будто видела это каждый день.
— Другая карта есть?
Нелли полезла в кошелёк. Там лежала вторая карта, старая, с которой она платила за телефон и за детский сад. На ней оставалось что-то около тысячи двухсот. Она приложила её к терминалу и услышала короткий писк.
Хватило.
Она забрала пакет, вышла из магазина и пошла к дому. Февраль, половина восьмого вечера, под ногами хрустела реагентная каша, и фонарь у подъезда привычно не горел. Нелли шла медленно, потому что торопиться было некуда. Артём на продлёнке до девяти. Дома никого.
В лифте она достала телефон и проверила приложение банка. Карта заблокирована. Не по ошибке, не по срокам. Заблокирована владельцем счёта. Дополнительная карта, выпущенная к счёту Геннадия Олеговича Рябова. Её мужа.
Она не стала ему звонить. Вошла в квартиру, поставила пакет на кухонный стол, сняла куртку. Ботинки у порога, куртка на крючок, руки вымыть. Привычка, которая держит, когда внутри уже качается.
Они поженились семь лет назад. Нелли тогда работала администратором в стоматологии, сто пятьдесят шагов от дома, удобный график. Гена зарабатывал хорошо: логистика, свои машины, контракты с торговыми сетями. Когда родился Артём, он сказал: сиди дома, зачем тебе эта беготня за копейки.
Она и села. Не спорила. Было приятно не вставать в шесть, не считать дни до зарплаты. Гена переводил ей на карту, привязанную к его счёту, и она покупала всё, что нужно: продукты, вещи для ребёнка, бытовую химию. Иногда что-то себе. Крем. Колготки. Книгу.
Первые три года это не ощущалось как зависимость. Ощущалось как договор.
А потом Гена начал спрашивать.
— Четыре тысячи в аптеке, это что?
— Витамины Артёму. И мне капли в нос.
— Четыре тысячи на капли?
Она показала чек. Он посмотрел, кивнул, убрал телефон. Но осадок остался. Тонкий, как плёнка на остывшем бульоне.
Потом было ещё. Платье за три с половиной. Подарок подруге на день рождения. Такси до поликлиники, когда у Артёма поднялась температура и маршрутки не ходили.
— Могла скорую вызвать.
— Скорая едет сорок минут.
— Ну и подождала бы.
Она тогда промолчала. Убрала тарелки, вымыла сковородку, протёрла плиту. Руки делали привычное, а голова уже считала. Не деньги. Количество раз, когда ей пришлось объяснять, зачем она потратила то, что было переведено ей.
Девятнадцать. За полтора года она насчитала девятнадцать таких разговоров.
В пятницу вечером, стоя на кухне с пакетом продуктов, Нелли открыла шкаф и достала блокнот. Обычный, в клетку, с загнутым уголком на обложке. Артём рисовал в нём динозавров, но последние страницы были чистые.
Она села за стол, включила лампу и начала писать.
Сверху: «Что у меня есть».
Карта, привязанная к своему старому счёту: 1 200 рублей. Наличные в кошельке: 340 рублей. Наличные в кармане зимней куртки, забытые с прошлого года: она встала, проверила. Пятьсот. Итого: 2 040 рублей.
Ниже: «Что мне нужно до конца месяца».
До конца февраля оставалось одиннадцать дней. Садик оплачен до марта. Коммуналка привязана к Гениному счёту. Телефон, интернет, продукты.
Она прикинула. Продукты на одиннадцать дней для двоих: минимум восемь тысяч, если экономить жёстко. Рис, макароны, курица, молоко, хлеб, яблоки. Без мяса через день, без сладкого, без того йогурта, который Артём любит.
Восемь тысяч. У неё две.
Нелли положила ручку и посмотрела в окно. За стеклом качались голые ветки берёзы, подсвеченные соседским окном. Она не плакала. Плакать было некогда, потому что слёзы ничего не прибавляют к двум тысячам сорока рублям.
Она взяла ручку снова.
«Что я умею».
Администрирование. Запись пациентов, работа с программой, телефонные разговоры. Семь лет назад она делала это хорошо.
Ниже: «Кому позвонить».
Ирина Павловна, бывшая заведующая стоматологией. Номер должен быть в старом телефоне.
Света, подруга, работает в клинике на Первомайской.
Сайт с вакансиями. Резюме.
Пальцы чуть подрагивали, когда она записывала, но почерк оставался ровным. Привычка. В школе у неё была пятёрка по чистописанию, и учительница Тамара Сергеевна говорила: «У Нелли рука твёрдая». Тамара Сергеевна умерла давно, а рука всё ещё держала.
Гена пришёл в одиннадцатом часу. От него пахло сигаретами и холодным воздухом, и он стянул ботинки, не развязывая шнурков, как делал всегда.
Артём уже спал. Нелли сидела на кухне с кружкой остывшего чая.
— Привет.
— Привет.
Он открыл холодильник, посмотрел внутрь, закрыл.
— Есть нечего.
— Макароны с курицей на плите.
Он поднял крышку кастрюли, понюхал, поставил обратно.
— Я не голодный.
Нелли молчала. Блокнот лежал в ящике стола, под стопкой салфеток. Она ждала, когда он скажет. Он знал, что она знает. И она знала, что он знает, что она знает. Такая игра.
Гена налил себе воды, сел напротив.
— Ты карту проверяла?
— Проверяла.
— И что?
— Заблокирована.
Он отпил воды. Поставил стакан. Повернул его на столе, как будто искал правильное положение.
— Я заблокировал.
— Я поняла.
— Ты в этом месяце потратила двадцать восемь тысяч.
— Я знаю, сколько потратила.
— Двадцать восемь тысяч, Нелли. На что?
Она могла бы перечислить. Продукты: четырнадцать тысяч триста. Зимние ботинки Артёму, потому что старые промокали: три тысячи девятьсот. Визит к лору, потому что Артём три недели кашлял: две тысячи. Лекарства: тысяча семьсот. Бытовая химия: тысяча четыреста. Остальное по мелочи.
Она могла бы. Но не стала.
— На жизнь, Гена.
— Двадцать восемь тысяч на жизнь?
— У тебя есть другое слово для еды, лекарств и обуви ребёнку?
Он сжал челюсть. Нелли видела, как двигаются желваки под кожей. Привычное движение. Раньше она от него отступала.
— Я разблокирую в понедельник. Но нам надо обсудить бюджет.
— Обсудить бюджет.
— Да. Нормально сесть и обсудить.
— Мы обсуждали. В октябре. Ты сказал, что двадцать пять тысяч в месяц достаточно. Я сказала, что нет. Ты сказал: «ну посмотрим». Вот и посмотрели.
Он встал, отнёс стакан к раковине. Вода потекла, и Нелли смотрела, как он моет стакан, который и так был чистый. Моет долго, тщательно, будто стакан в чём-то виноват.
— Я не хочу ругаться, Нелли.
— Я тоже.
— Тогда давай спокойно.
— Давай.
Он вытер руки полотенцем, повесил его на крючок ровно, как вешал всегда. И ушёл в комнату.
Нелли допила холодный чай. Вымыла кружку. Поставила её дном вверх на сушилку. И достала блокнот из ящика.
Утром, пока Артём ел кашу, она позвонила Свете.
— Свет, у вас в клинике администратор нужен?
— Нелль? Ты серьёзно?
Пауза. Звук ложки о тарелку. Артём ел медленно, размазывая кашу по стенкам, как делают все шестилетние.
— Серьёзно.
— Ну слушай, у нас Маринка в декрет собирается. Но это не раньше апреля.
— Апрель, это два месяца.
— Могу узнать у Ирины Павловны. Она же теперь в той клинике на Гагарина. Помнишь?
— Помню. Узнай, пожалуйста.
— Нелль, у тебя всё нормально?
Она посмотрела на Артёма. Он строил из каши горку и бормотал что-то про дракона.
— У меня нормально. Просто пора.
Света обещала перезвонить к обеду.
Нелли убрала телефон, села рядом с сыном и подпёрла щёку рукой. Артём был похож на Гену: те же тёмные брови, почти сходящиеся на переносице, та же привычка щуриться, когда что-то не нравится. Но улыбался он как она. Широко, с ямочками.
— Мам, а мы сегодня гулять пойдём?
— Пойдём.
— А в парк?
— Можно в парк.
— А мороженое?
Она прикинула. Мороженое, это рублей сто двадцать. Можно.
— Можно.
Он засиял. И Нелли подумала, что сто двадцать рублей за эту улыбку, это вообще ни о чём.
В парке было пусто. Суббота, минус восемь, ветер с реки. Артём бежал впереди, шарф сбился набок, и она окликнула его дважды, прежде чем он остановился поправить.
На лавочке у карусели сидела женщина в зелёном пуховике, с термосом. Нелли села рядом. Не потому что хотела разговаривать, а потому что ноги замёрзли.
Женщина оказалась разговорчивой. Звали её Фаина, ей было около пятидесяти, внучка каталась на горке.
— Вы тут часто?
— Иногда. По субботам.
— А я каждый день. Дочка работает, внучку мне подкидывает. Не жалуюсь, нет. Просто ноги к вечеру гудят.
Фаина достала из термоса крышку, налила чай. Пар поднимался в холодном воздухе.
— Хотите?
Нелли хотела. Чай был сладкий, с лимоном, обжигающий. Она обхватила крышку обеими ладонями и почувствовала, как тепло проходит через перчатки.
— Спасибо.
— На здоровье. Лицо у вас усталое.
Нелли улыбнулась.
— Февраль.
— А, ну да. Февраль. Самый паршивый месяц. В марте полегчает.
Артём подбежал, раскрасневшийся, с мокрыми варежками.
— Мам, пошли на горку!
— Иди, я посмотрю отсюда.
Он убежал. Фаина проводила его взглядом.
— Ваш?
— Мой.
— Хороший мальчик. Живой.
Нелли кивнула. Живой. Это хорошее слово для ребёнка, который бегает в минус восемь без шапки, потому что шапка «колется». Она вспомнила, что надо купить ему другую шапку. И тут же посчитала: шапка, это от пятисот до тысячи. Из двух тысяч сорока, минус сто двадцать за мороженое, минус чай, которого не было, потому что Фаина угостила.
Она считала. Не могла перестать.
Света перезвонила в два часа дня.
— Нелль, я поговорила с Ириной Павловной. У неё администратор увольняется через неделю. Она тебя помнит. Сказала: пусть приходит в понедельник с документами.
— В понедельник.
— Да. Зарплата тридцать пять тысяч, график два через два. Но может быть переработка.
Нелли стояла в коридоре, одной рукой держа телефон, другой расстёгивая Артёму куртку. Пальцы соскальзывали с молнии.
— Тридцать пять.
— Ну да, не космос. Но это на старте. И плюс бонусы, если пациентов много.
Тридцать пять тысяч. Она посчитала мгновенно: минус налог, на руки около тридцати. Садик: четыре с половиной. Продукты на двоих: четырнадцать, если экономить. Транспорт. Телефон. Остаётся тысяч восемь. Это не много. Но это её.
— Приду.
— Нелль, точно всё нормально?
— Точно. Спасибо, Свет.
Она положила трубку. Артём уже разулся и убежал к себе. Из комнаты доносились звуки мультика, и она слышала, как он подпевает заставке, путая слова.
Нелли прислонилась спиной к стене в коридоре и закрыла глаза. Тридцать тысяч на руки. Этого не хватит на квартиру. Этого не хватит на всё сразу. Но этого хватит, чтобы не стоять на кассе с отклонённой картой и смотреть, как кассирша опускает взгляд.
Она открыла глаза и пошла на кухню готовить обед.
Гена в субботу работал. Приехал к ужину, молчаливый, с пакетом из торгового центра. Поставил пакет на стол.
— Это Артёму. Конструктор.
Артём выскочил из комнаты, схватил коробку и унёсся обратно. Из-за двери послышался восторженный визг.
Гена снял куртку, сел на табуретку и посмотрел на Нелли. Она чистила картошку. Лента кожуры вилась в раковину, тонкая, почти прозрачная.
— Я подумал.
— Угу.
— Разблокирую сейчас, не в понедельник.
Она продолжала чистить. Нож шёл ровно, без остановок.
— Не надо.
Он моргнул.
— Что значит не надо?
— Не разблокируй. Мне не нужна эта карта.
Тишина. Слышно, как за стеной Артём стучит деталями конструктора об пол.
— Нелли, ты обиделась.
— Нет.
— Я погорячился. Ну бывает.
— Бывает.
— Ну вот. Я разблокирую, и всё.
Она положила картошку в кастрюлю, включила воду. Струя ударила о дно, брызги попали на запястье.
— Я в понедельник выхожу на работу.
Он не сразу понял. Она видела, как менялось его лицо: сначала недоумение, потом что-то похожее на усмешку, потом это стёрлось.
— Какую работу?
— Администратором в клинику на Гагарина.
— Нелли, ты же семь лет не работала.
— Семь лет я работала. Дома. Бесплатно. Без отпуска.
Он открыл рот и закрыл. И Нелли подумала, что первый раз за долгое время видит, как он не знает, что сказать.
— А Артём?
— Продлёнка до шести. Я заберу после смены.
— А готовить? А дом?
— Гена, я семь лет готовлю и убираю. Ты знаешь, где стоит кастрюля.
Он встал. Прошёлся по кухне от окна до двери и обратно, четыре шага в каждую сторону.
— Ты из-за карты.
— Я из-за всего.
— Из-за чего конкретно?
Она выключила воду. Повернулась к нему.
— Из-за того, что я объясняю тебе каждую покупку. Из-за того, что ботинки ребёнку, это повод для разговора. Из-за того, что ты решаешь, когда мне можно тратить и сколько. Из-за того, что у меня нет своих денег, Гена. Совсем.
Она говорила тихо. Артём за стеной не должен слышать. И Гена тоже говорил тихо, когда ответил:
— Я тебя обеспечиваю.
— Ты меня контролируешь.
Он отвернулся к окну. Ладони на подоконнике, спина прямая. За окном сосед выгуливал таксу, и такса тянула поводок к сугробу.
— Я не хочу, чтобы ты работала.
— Я знаю.
— И что?
— И ничего. Я выхожу в понедельник.
Воскресенье прошло в тишине. Не ссорной, не ледяной. Просто тихое. Гена собирал с Артёмом конструктор, и Нелли слышала, как они спорят о том, куда ставить башню. Артём настаивал на крыше, Гена объяснял, что башня будет падать.
Она сидела в спальне и перебирала документы. Паспорт, СНИЛС, диплом о среднем специальном. Трудовая книжка, тонкая, с одной записью. ООО «СтомаПрофи», принята, уволена по собственному желанию.
Семь лет. Одна запись.
Она погладила корешок книжки пальцем. Обложка была зеленоватая, с тиснением, чуть потёртая на углах. Маленькая штука, которая весит почти ничего. А внутри, по сути, вся её рабочая история: короткая, на один абзац.
Завтра будет вторая запись.
В понедельник она встала в шесть. За окном было темно, и радиатор отопления тихо щёлкал, нагреваясь. Нелли приняла душ, надела чёрные брюки и серую водолазку, высушила волосы. Посмотрела на себя в зеркало. Лицо обычное: тридцать четыре года, чуть заметные морщины у глаз, родинка над верхней губой слева. Ничего особенного. Рабочее лицо.
Артёма она разбудила в семь. Он сопротивлялся, как всегда по понедельникам, натягивая одеяло на голову.
— Мам, ещё пять минут.
— Две.
— Три.
— Две с половиной.
Он выполз. Нелли заплела ему шарф, застегнула куртку, проверила варежки. В коридоре стояла сумка с документами, которую она собрала вчера.
Гена вышел из спальни, когда они уже обувались. Он был в трусах и футболке, волосы стояли торчком.
— Ты серьёзно.
Это был не вопрос.
— Серьёзно.
Он прислонился плечом к дверному косяку. Ничего не сказал. Артём помахал ему рукой.
— Пока, пап.
— Пока, сын.
Нелли открыла дверь. На лестничной площадке пахло сыростью и чьим-то завтраком: жареные яйца, кофе. Обычные запахи обычного понедельника.
Она вышла.
Клиника на Гагарина оказалась маленькой: четыре кабинета, стойка ресепшн, узкий коридор с линолеумом в бежевую клетку. Ирина Павловна постарела, но голос остался тот же: низкий, командный, с хрипотцой от многолетнего курения.
— Нелли, господи. Семь лет тебя не видела.
— Здравствуйте, Ирина Павловна.
— Располагайся. Марина тебе всё покажет. Программа новая, но ты разберёшься.
Марина была молодая, лет двадцати пяти, с короткой стрижкой и серьгами-кольцами. Она показала Нелли программу, расписание, телефон, папку с документами.
— Тут всё просто. Запись, подтверждение, напоминание за день. Если кто-то не приходит, звонишь и спрашиваешь мягко.
— Мягко?
— Ну типа: «Мы за вас переживаем, у вас всё хорошо?» А не «почему вы не пришли».
Нелли кивнула. Мягко. Она умела мягко.
Первый пациент пришёл в девять двадцать. Мужчина лет шестидесяти, в куртке нараспашку, с одышкой.
— На девять у меня.
— Вы Коротков Пётр Андреевич?
— Он самый.
— Присядьте, пожалуйста. Доктор освободится через пять минут.
Он сел. Нелли открыла карту, проверила записи. Руки помнили. Пальцы нашли нужные клавиши быстрее, чем она ожидала, и от этого стало тепло где-то в районе диафрагмы. Не радость. Что-то более тихое. Узнавание.
К обеду она приняла четырнадцать пациентов. Ответила на двадцать два звонка. Дважды перезвонила тем, кто не подтвердил запись. Одна женщина расплакалась в трубку и сказала, что боится стоматолога до тошноты.
— Я понимаю, это неприятно. Но доктор Раисова очень аккуратная. Она даже укол делает так, что не чувствуешь.
— Правда?
— Правда. Приходите, я буду на ресепшене. Если станет страшно, просто скажите мне.
Женщина записалась на среду.
Нелли положила трубку и поймала взгляд Ирины Павловны из кабинета. Та подняла большой палец.
Обед был в маленькой комнате за ресепшеном: стол, микроволновка, чайник. Нелли принесла из дома контейнер с рисом и курицей. Марина ела суши из доставки.
— Ты замужем?
— Да.
— Муж нормально отнёсся, что вышла работать?
— Нормально.
Марина посмотрела внимательно, но промолчала. Умная девочка.
Нелли доела рис, вымыла контейнер, вернулась за стойку. Телефон зазвонил. Она ответила.
Гена написал в три часа дня. Не позвонил. Написал.
«Карту разблокировал».
Она прочитала, убрала телефон в карман и продолжила вносить данные нового пациента. Потом достала телефон и ответила.
«Спасибо. Мне она не нужна. Заведи себе новую».
Три минуты тишины. Потом:
«Ты так и будешь?»
Она не ответила. Потому что не знала, что он имеет в виду. Так и будешь работать? Так и будешь обижаться? Так и будешь считать?
На последний вопрос ответ был простой: да. Она так и будет считать. Свои деньги, свои расходы, свои решения.
Домой она пришла в половине седьмого. Артём сидел на кухне и рисовал. Гена стоял у плиты.
Нелли остановилась в дверях. Гена у плиты. Это было как увидеть кота, играющего в шахматы: теоретически возможно, но глазам не верится.
— Пап варит суп! – Артём подпрыгнул на стуле.
Нелли подошла, заглянула в кастрюлю. Картошка, морковь, лук. Бульон мутноватый, но запах был нормальный.
— Я по видео с ютуба, – сказал Гена, не оборачиваясь.
— Угу.
— Сможешь посолить? Я не знаю, сколько.
Она взяла солонку. Щепотка, вторая. Помешала.
— Пусть покипит ещё минут десять.
Он кивнул. Она переоделась, вымыла руки, села рядом с Артёмом. Он рисовал дракона с тремя головами.
— Мам, а ты где была весь день?
— На работе.
— А что ты делаешь?
— Помогаю людям, которые боятся зубного врача.
— Они что, плачут?
— Иногда.
— И ты их успокаиваешь?
— Да.
Он кивнул серьёзно, как взрослый.
— Это важная работа.
Нелли улыбнулась. И почувствовала, как что-то в горле стало тесно. Не от грусти. От того, что шестилетний человек сказал ей то, чего муж не сказал ни разу.
Вечером, когда Артём уснул, Гена сел на кухне. Нелли мыла посуду.
— Суп нормальный получился?
— Нормальный. Картошку можно мельче резать.
— Учту.
Пауза. Вода из крана, звон тарелки.
— Нелли, я хочу поговорить.
— Говори.
— Я заблокировал карту, потому что разозлился. Увидел сумму и разозлился.
— Двадцать восемь тысяч за месяц на двоих с ребёнком. Ты посчитал, сколько это в день?
— Нет.
— Девятьсот три рубля. На еду, одежду, лекарства, бытовые мелочи. Девятьсот три рубля в день на двоих.
Он молчал. Она закрыла кран, вытерла руки.
— Ты знаешь, сколько ты тратишь в день на обеды?
Он снова молчал.
— Пятьсот рублей. Каждый будний день. На одного себя. Я посчитала.
Она села напротив. Блокнот лежал на столе, открытый на чистой странице. Она положила на него руку, но не стала открывать записи. Не нужно. Цифры она помнила.
— Я не хочу ссориться, Гена. Я хочу, чтобы у меня были свои деньги. Не твои с разрешения, а мои. Заработанные.
— Я никогда тебя не ограничивал.
— Ты заблокировал карту.
Он опустил голову. Потёр переносицу двумя пальцами.
— Ладно. Что ты хочешь?
— Работать. Иметь свой счёт. Решать сама, нужны ли Артёму ботинки, и не отчитываться.
— А если тебе не хватит?
— Тогда мы сядем и обсудим. Как два взрослых человека. Не как ты и человек, у которого ты можешь заблокировать карту.
За стеной сосед включил телевизор. Глухой бубнёж новостей просочился сквозь стену, и Нелли подумала, что все квартиры одинаковые: стены тонкие, а проблемы одни и те же.
Гена встал. Подошёл к окну. Та же берёза, те же голые ветки.
— Я не знал, что тебе так плохо.
— Мне не плохо. Мне тесно.
Он обернулся. Она видела его лицо в отражении кухонного стекла: двойное, размытое, как будто два Гены смотрели на неё одновременно. Один привычный. Второй растерянный.
— Тесно, это как?
— Это когда ты семь лет живёшь в чужих деньгах. И каждый раз, покупая сыну лекарство, чувствуешь, что берёшь чужое.
— Это не чужое. Это наше.
— Наше? Тогда почему ты один решаешь?
Он не ответил. Сел обратно. Положил руки на стол, одну на другую. Большие руки с короткими пальцами, рабочие руки. Она знала эти руки. Они чинили кран, держали сына, подписывали документы. И они же нажали «заблокировать» в банковском приложении.
— Мне нужно время, – сказал он.
— Мне тоже.
Прошла неделя. Нелли работала каждый день, кроме среды и субботы. Вставала в шесть, возвращалась в половине седьмого. Артёма забирала из садика по пути, он болтал всю дорогу, рассказывал про Максима, который принёс в группу живого жука, и про Вику, которая плачет, когда не дают рисовать.
Гена готовил через раз. Не идеально: пересаливал суп, пережаривал котлеты, один раз забыл выключить плиту и каша пригорела так, что кастрюлю пришлось замачивать на ночь. Но он готовил. Нелли не комментировала. Ела, благодарила, мыла посуду.
В четверг он сказал:
— Я открыл тебе счёт. На твоё имя. Перевёл туда двадцать тысяч.
— Зачем?
— Ну как. Чтобы было. На всякий.
— У меня есть зарплата.
— Я знаю. Это не вместо. Это в дополнение.
Она помолчала.
— Спасибо.
— Нелли, я не враг.
— Я знаю.
Но карту его она так и не взяла обратно. Счёт лежал в приложении, двадцать тысяч, как подушка безопасности, к которой она не прикоснулась ни разу за две следующие недели.
Первая зарплата пришла двадцать восьмого февраля. Тридцать тысяч четыреста рублей. Нелли увидела уведомление, стоя за стойкой, между звонком пациенту и записью на рентген.
Она не подпрыгнула. Не заплакала. Просто прочитала цифру, убрала телефон и ответила на следующий звонок.
— Клиника на Гагарина, администратор Нелли, добрый день.
Вечером она зашла в магазин. Тот самый, где карту отклонили три недели назад. Та же кассирша, те же очки поверх носа.
Нелли положила на ленту молоко, макароны, куриное филе. Яблоки. Йогурт, который любит Артём. Шоколадку. И шапку с прилавка у кассы, мягкую, синюю, без колючек.
Приложила свою карту. Зелёный. Терминал пикнул коротко, по-деловому.
Кассирша не подняла глаз.
Нелли забрала пакет и вышла. Февраль кончался. Под ногами хрустела реагентная каша, фонарь у подъезда не горел, и она шла домой, где ждал шестилетний человек, который считает, что успокаивать людей, боящихся зубного врача, это важная работа.
В кармане лежал блокнот. Она достала его в лифте и открыла на первой странице. «Что у меня есть».
Под старой записью, под 2 040 рублями, она написала новую цифру. Тридцать тысяч четыреста.
Закрыла блокнот. Убрала в карман.
Двери лифта разъехались. Пахло чьей-то жареной картошкой и кофе. Обычный вечер обычного понедельника.
Она вошла в квартиру, и Артём выбежал в коридор босиком.
— Мам, я дракона дорисовал! У него четыре головы теперь!
— Покажешь?
— Покажу!
Он схватил её за руку и потянул в комнату. Рука была горячая, маленькая, липкая от пластилина.
Нелли пошла за ним.
