Оля поставила на тумбочку два стакана воды, которые набрала в кулере у ресепшена, один придвинула мужу, и Валентин даже не поднял головы от телефона. Он лежал поперек кровати прямо в уличных шортах, на гостиничном покрывале, и листал что-то большим пальцем с таким лицом, будто ему прислали отчет о недостаче. Они двое суток ехали сюда на машине, впервые за три года выбрались к морю, и всю дорогу Оля представляла себе набережную, спор о том, где ужинать, и какую-нибудь ерунду, над которой они будут хохотать до икоты, как раньше.
– Валь, пойдем вечером куда-нибудь? – спросила она и достала из сумки солнечные очки в красной оправе, купленные специально для этой поездки.
Валентин хмыкнул, не отрываясь от экрана телефона.
– Куда ты собралась?
– На набережную хотя бы. Девочка на ресепшене сказала, там по вечерам музыканты играют.
– Оль, мы только приехали, – он перевернулся на спину и закинул руку за голову. – Давай просто полежим, а?
Она подержала очки в руке, посмотрела на него несколько секунд, потом сложила дужки и убрала очки обратно в боковой карман.
– Хорошо.
Вешалок в шкафу оказалось шесть штук. Оля развесила на них его рубашки и брюки, а свои платья оставила лежать в чемодане, потому что так было быстрее, чем идти просить еще. Через час Валентин вдруг сел на кровати, бросил телефон на подушку и сказал, что здесь тоска зеленая и надо ехать в город покрупнее, километрах в сорока, где хоть что-то происходит. Оля обрадовалась так, что сама удивилась, вытащила из чемодана мятое голубое платье и побежала в душ.
Когда она спустилась, Валентин уже сидел в машине с заведенным мотором и опущенным стеклом.
– Двадцать минут! – крикнул он, едва она открыла дверь. – Ты там что, косу заплетала?
– Я голову мыла. Ты же сам сказал, что едем.
– Вечно ты копаешься. Мы так никуда не успеем.
– Куда не успеем? Час назад ты вообще лежать хотел.
– Час назад было час назад, – он дернул машину с места так, что у нее с колен съехала сумка.
Оля подняла сумку и до самого города крутила на пальце резинку для волос, пока та не лопнула и не щелкнула ее по костяшке.
В ресторане на веранде Валентин раскрыл меню, пробежал его глазами и подозвал официанта раньше, чем Оля дочитала первую страницу. Парню было лет двадцать, на бейджике у него было написано Артем, и он записывал заказ в блокнот, хотя на поясе висел планшет.
– Мне стейк, прожарка медиум, и пиво светлое. А ей салат цезарь, она мясо вечером не ест.
Оля как раз нашла в меню дораду на гриле и подняла глаза, но Артем уже кивнул и закрыл блокнот. Она снова опустила взгляд в меню и перелистнула страницу с рыбой обратно, к салатам, будто ничего и не искала.
Пока несли еду, Валентин успел рассказать Артему, что сам в отпуске первый раз за три года, потому что на складе без него все стоит, фуры приходят не по графику, а начальство делает вид, что так и надо. Артем улыбался вежливо и переступал с ноги на ногу, его ждал соседний столик. Оля слушала мужа и иногда вставляла вопросы, потому что за двадцать лет научилась задавать их вовремя.
– А Сомов так и не уволился?
– Да куда он денется. Сидит, как пень, зарплату получает.
Когда принесли стейк, Оля дождалась, пока муж отрежет первый кусок, и сказала, уже заранее улыбаясь:
– Слушай, а помнишь, как мы семь лет назад в Крыму заблудились? Три часа гостиницу искали, у тебя навигатор сел, и ты пошел спрашивать дорогу у мужика с козой, а коза у тебя карту из рук съела.
Валентин посмотрел на нее и рассмеялся. Смеялся он громко, откинувшись на спинку стула, и на них оглянулась пара за соседним столом.
– Господи, Оля, ну что ты все прошлое вспоминаешь? Как бабка на лавочке, честное слово.
Она замолчала и взяла вилку, хотя салат ей уже был не нужен. Листья были мокрыми и тяжелыми от соуса.
– Раньше ты веселее была, – добавил он, разрезая мясо и проверяя, розовое ли внутри. – А сейчас какая-то скучная стала.
Артем как раз подошел и потянулся за ее тарелкой. Оля улыбнулась ему так широко, что у нее заныли щеки.
– Спасибо, очень вкусно было.
Потом она повернулась обратно к мужу и поправила салфетку на коленях.
– Наверное, устала.
Валентин пожал плечами и махнул Артему, чтобы тот принес счет, будто разговор уже закончился. Тогда Оля снова раскрыла меню, нашла самую дорогую позицию на странице десертов и заказала ее вместе с чашкой капучино. Десерт оказался башней из безе и ягод, есть его было неудобно, и она ела медленно, отламывая ложечкой по маленькому кусочку. Валентин минут десять крутил на пальце ключи от машины и смотрел на парковку, а потом спросил, долго она еще.
– Доем и пойдем, – сказала Оля и отломила еще кусочек.
На следующее утро она проснулась в начале седьмого. Валентин спал на спине с открытым ртом, телефон лежал у него на груди и поднимался вместе с ней. Оля переложила телефон на тумбочку, подумала, не разбудить ли мужа, но взяла сумку, сунула ноги в шлепанцы и тихо вышла, придержав дверь, чтобы не хлопнула.
На пляже еще никого не было, кроме мужчины с металлоискателем. Оля купила в ларьке кофе в бумажном стаканчике, сняла шлепанцы и пошла вдоль воды, держа их в одной руке, а стаканчик в другой. Телефон дрожал в сумке уже второй раз, и она наконец вынула его, зажав шлепанцы под мышкой.
Там было три сообщения от Кати, которая осталась дома с бабушкой.
«Мам, ты не спишь?»
«Мам, папа тебе ничего не говорил?»
«Позвони, как сможешь».
Оля набрала дочь сразу, прямо на ходу, и чуть не выронила кофе.
– Что случилось? Бабушка?
– Да ничего не случилось, – быстро сказала Катя, и по голосу было слышно, что она еще в кровати. – С бабушкой все нормально. Просто вчера папа звонил.
– И что?
– Ну, спрашивал, почему ты все время занята.
– В смысле занята? Где занята?
– Не знаю, мам. Дома, наверное. Он сказал, что тебя вечно нет, что с тобой даже поговорить нельзя, ты то с бабушкой, то с ужином, то с отчетами своими.
Волна набежала и намочила Оле подол платья до колена. Она даже не отступила.
– А еще что сказал?
Катя помолчала, и было слышно, как она возится с одеялом.
– Сказал, что ты раньше была другой. Мам, вы там поругались, что ли?
– Нет, – сказала Оля и посмотрела на мокрый подол. – Катюш, все нормально, не переживай. Ты бабушке вчера давление померила? Таблетку вечернюю дала?
– Мам!
– Померила или нет?
– Померила, сто тридцать на восемьдесят. Мам, ну правда, что у вас там?
– Отдыхаем, – сказала Оля. – Целую, беги досыпай.
Она отключилась и отпила кофе, который успел остыть и стал горьким. Остаток она вылила в песок, стаканчик смяла и донесла до урны у спуска на пляж. В номер возвращаться не хотелось совсем, а сумка с кошельком и зарядкой была при ней, и это решило дело. Оля открыла карту, поводила пальцем по побережью и нашла маленький городок в двадцати километрах, куда от рынка в девять сорок уходил автобус.
Валентину она так и не написала ни одного слова.
Автобус оказался старым, с бархатными занавесками на окнах и иконкой над водителем. Рядом с Олей села полная женщина лет пятидесяти в цветастой панаме, с клетчатой сумкой на колесиках, в которой звякали пустые банки.
– Под аджику везу, – пояснила она, хотя Оля ни о чем не спрашивала. – У нас на рынке банки по двадцать рублей, а там сестра за так отдает. Нина меня зовут.
– Оля.
– Ну вот и познакомились.
Минут через пятнадцать водитель проскочил остановку у поворота, и Нина привстала с места.
– Вова! Ты куда, рынок у поворота был!
– Так никто не звонил! – крикнул Вова, не оборачиваясь.
– А я тебе что, звонок? Я тебе голосом кричу!
Автобус встал посреди дороги, двое мужчин сзади засмеялись, и Оля засмеялась вместе с ними, потому что Нина ругалась на Вову так же, как ругалась бы на собственного сына. Вова сдал назад метров на пятьдесят под гудки встречной машины, и Нина довольно села обратно.
– Вы одна отдыхаете? – спросила она, поправляя панаму.
Оля переставила сумку с одного колена на другое.
– Сейчас получается, что одна.
– Ну и правильно, – кивнула Нина. – Я своего каждый август к брату на дачу отправляю. Неделю живу как королева, а потом сама по нему скучаю. Если не отправлять, так и скучать не по кому.
В городке Оля сошла у старой площади и пошла куда глаза глядят. Улицы там были узкие и кривые, белье висело прямо над головой, а у калиток сидели кошки, которым никто не был нужен. В переулке у почты она наткнулась на книжный магазин размером с прихожую, и на полке у входа стоял тот самый роман, который с весны лежал у нее в корзине интернет-магазина. Каждый месяц она открывала корзину, смотрела на цену и закрывала, потому что то Кате нужны были кроссовки, то свекрови лекарства. Продавщица завернула книгу в коричневую бумагу и перевязала бечевкой, и Оля вышла на улицу, прижимая сверток к груди.
Валентину она позвонила только в начале второго, когда купила себе у лотка чурчхелу и пристроилась в тени у фонтана.
– Ты где? – спросил он без всякого «алло».
– В городе.
– В каком еще городе?
– В соседнем, тут недалеко. Ты спал, я решила съездить.
– Я проснулся, тебя нет, вещи на месте, телефон молчит! Я на пляж ходил, у этой, на ресепшене, спрашивал! И ты даже не сказала?
– Я тебе вчера сказала, что хочу куда-нибудь выбраться.
На другом конце повисла пауза. Оля слышала, как у него в номере работает телевизор, кто-то там бодро рассказывал про погоду.
– Возвращайся, Оль.
– Вернусь вечером.
– Ты странно себя ведешь.
Оля посмотрела на сверток с книгой у себя на коленях и впервые за несколько дней улыбнулась.
– Возможно, – сказала она и откусила чурчхелу.
Обратный автобус пришел в половине седьмого. Валентин встретил ее у входа в отель, на ступеньках, в шлепанцах и с руками, сложенными на груди. Рядом с ним на перилах стояла пустая банка из-под пива.
– Ты специально меня злишь?
– Нет.
– Тогда объясни, зачем ты уехала одна?
– Потому что хотела посмотреть город.
– Мы приехали отдыхать вместе!
Он сказал это громко, и мальчик, который на ступеньках сдувал матрас, поднял на них голову. Оля прошла мимо мужа на веранду и поставила сумку на белый пластиковый стул.
– Тогда почему последние два дня я должна была угадывать, когда тебе хочется разговаривать, а когда молчать? Куда тебе хочется идти, что мне есть на ужин?
Валентин нахмурился и сел на соседний стул так, что тот скрипнул.
– Началось.
– Что именно началось?
– Вот это твое недовольство. Раньше ты была проще, Оль. Нормальная была.
– Раньше? – Оля развязала бечевку на свертке и тут же завязала обратно. – Раньше я приходила с работы и готовила ужин, потому что ты задерживался. Потом сидела с Катей над уроками, над этими дробями, до одиннадцати. По выходным возила твою маму по врачам, потому что тебе было некогда. А когда ты говорил, что хочешь тишины, я телевизор в кухне без звука смотрела, Валя, с субтитрами!
– Я тебя об этом не просил.
Оля кивнула и аккуратно затянула бантик на бечевке.
– Вот именно.
***
Валентин посидел еще немного, потом взял с перил свою пустую банку, смял ее в кулаке и ушел в номер. Ужинать он в тот вечер так и не спустился. Когда Оля поднялась в десятом часу, он лежал лицом к стене, а на ее подушке лежал гостиничный буклет с экскурсиями, раскрытый на странице с винодельней и водопадами.
Утром за завтраком он первым заговорил, намазывая масло на булку так старательно, будто от этого что-то зависело.
– Тут экскурсия есть, на целый день. Автобус в девять от главного входа. Поедешь?
– Поеду, – сказала Оля и налила себе второй стакан сока.
– Только давай без этого твоего.
– Без чего?
– Сама знаешь, – он откусил булку и больше ничего не объяснил.
В автобусе их посадили в середину, рядом с семейной парой из Самары. Мужчину звали Гена, он был в панаме с надписью «Сочи 2014» и всю дорогу травил анекдоты про тещу, а его жена Света закатывала глаза и толкала его локтем в бок. Раньше Оля в такой компании улыбалась вежливо и посматривала на мужа, проверяя, не раздражает ли его чужой шум. В этот раз она повернулась к Свете всем корпусом и стала расспрашивать, где они брали путевку и сколько отдали.
– Сорок две на двоих, и это еще со скидкой! – Света достала телефон и полезла в галерею. – Вот, смотрите, это мы в прошлом году на Алтае, Гена в реку упал.
– Я не упал, я поскользнулся!
– Ты упал, Гена, у меня видео есть!
Оля смеялась так, что у нее потекла тушь, и ей пришлось лезть в сумку за салфеткой. На водопаде она отдала свой телефон Гене, встала на мокрый камень под брызгами и попросила снять ее еще раз, потому что на первом кадре закрыла глаза. Валентин стоял в стороне у перил, в темных очках, и щелкал крышкой от бутылки с водой.
Сначала он даже улыбался. Когда на винодельне экскурсовод спросил, кто хочет попробовать молодое вино прямо из бочки, и Оля первой подняла руку, улыбаться он перестал. В обратном автобусе Гена со Светой задремали, и Валентин наклонился к Оле.
– Чего ты так разошлась?
– Мне весело.
– Ага, я вижу. На весь автобус слышно, как тебе весело.
Оля пожала плечами и спрятала в сумку бутылку вина, которую купила на винодельне для Кати, хотя Кате было шестнадцать.
– А со мной тебе весело не было? – спросил он тише.
Оля повернулась к нему и посмотрела прямо в лицо.
– Было.
– Когда?
Она не стала отвечать сразу. Автобус перевалил через лежачего полицейского, и в багажной полке над ними звякнули бутылки.
– Когда мне не приходилось стараться, – сказала она.
Валентин отвернулся к окну и снял очки. До отеля он не сказал больше ни слова, а у входа сразу пошел к лифту, не придержав для нее двери. Оля поднялась по лестнице пешком, на четвертый этаж, и по дороге съела яблоко, которое Света сунула ей на прощание.
Вечером, когда она вышла из душа, на кровати лежал раскрытый чемодан Валентина. Он сдергивал с вешалок свои рубашки и запихивал их внутрь комом, вместе с плечиками. Одна вешалка была гостиничная, с логотипом, и Оля молча вынула ее из чемодана и повесила обратно в шкаф.
– Я завтра уезжаю, – сказал он, не глядя на нее.
Оля села на край кровати, взяла с тумбочки книгу и открыла ее на загнутой странице.
– Хорошо.
Валентин так рванул молнию на чемодане, что застрял кусок рукава, и ему пришлось расстегивать обратно.
– И все?
– А что ты хочешь услышать?
– Не знаю! – он выдернул рукав и снова застегнул, уже до конца. – Ты должна хотя бы попытаться меня остановить. Нормальная жена бы остановила.
Оля закрыла книгу, заложив страницу пальцем.
– Ты сказал, что я стала скучной. Потом сказал Кате, что со мной тяжело. Да, Валя, она мне звонила. Теперь ты хочешь уехать. И что я должна делать, за машиной бежать? Я не буду держать человека, который сам говорит, что ему со мной плохо.
Валентин постоял над чемоданом, потом сел на него сверху, будто тот мог раскрыться сам.
– Ты вообще понимаешь, что можешь разрушить семью?
– Я? – Оля даже засмеялась, коротко и зло. – Валя, я эту семью двадцать лет одна на себе таскаю, как сумку с рынка. Одна ее не удержишь, у меня руки уже не держат.
Он ничего не ответил. Встал, вытащил из розетки у ее стороны кровати свою зарядку, хотя у его тумбочки была своя розетка, и ушел курить на балкон, хотя бросил курить четыре года назад. Сигареты он, видимо, купил днем, пачка была нераспечатанная, и Оля слышала, как он долго возится с пленкой.
Утром Валентин уехал один. Оля проснулась, когда он уже стоял в дверях с чемоданом и шарил по карманам.
– Ключи от машины не видела?
– В твоих джинсах, в заднем кармане.
Он нашел ключи и посмотрел на нее с кровати так, будто хотел еще что-то сказать, но сказал только, что номер оплачен до воскресенья и пусть она не забудет сдать полотенца для пляжа, а то вычтут залог. Дверь за ним закрылась аккуратно, на защелку.
Оля осталась еще на четыре дня, потому что отпуск был оплачен, а возвращаться раньше срока ей уже не хотелось. Каждое утро она ходила на пляж, один раз снова съездила в тот городок и на рынке встретила Нину, которая продала ей банку аджики и не взяла денег. Вечером в субботу она пошла в ресторан на набережной, села за столик на двоих и заказала дораду на гриле. Официантка спросила, будет ли кто-то еще, и Оля сказала, что нет, и попросила убрать второй прибор. Никаких великих открытий за эти дни не случилось, просто Оля несколько раз ловила себя на том, что идет по набережной уже минут двадцать и ни разу не обернулась проверить, успевает ли за ней кто-нибудь.
На третий день, когда Оля лежала на пляже с книгой, позвонила свекровь, Галина Сергеевна. Голос у нее был такой, будто в доме пожар.
– Оленька, ты когда приедешь? Валя меня в четверг к кардиологу везти собрался, а он же ничего не знает! Ни кабинета, ни талона, ни карточку мою где брать!
– Карточка в регистратуре, на втором окне, – сказала Оля и перевернула страницу. – Кабинет двести двенадцать, там на двери написано.
– Так ты бы ему сама позвонила, объяснила по-человечески. Он же растеряется.
– Галина Сергеевна, ему сорок восемь лет. Не растеряется.
Свекровь помолчала, потом сказала обиженно, что Оля на море совсем другая стала, и положила трубку первой. Оля сунула телефон под полотенце, чтобы не нагревался на солнце, и дочитала главу до конца.
Валентин за эти дни прислал два сообщения. В первом спрашивал, где лежит квитанция за свет. Во втором коротко написал, что доехал нормально.
Домой она вернулась поездом в понедельник вечером. Катя выскочила в коридор в пижамных штанах, обняла ее прямо в куртке и зашептала в ухо:
– Мам, папа уже приехал.
– Я знаю, что приехал, – Оля стянула кроссовки, наступая на задники. – Где он?
– На кухне. Мам, он бабушку в четверг к кардиологу возил, полдня там просидел, такой злой пришел. И суп варил, вот такую кастрюлю, мы его до сих пор едим.
– Вкусный?
Катя скривилась, оглянулась на кухню и пожала плечами.
Валентин сидел за кухонным столом и держал в руках кружку с остывшим чаем. На плите стояла та самая кастрюля, а на холодильнике, на магните, висел рецепт, переписанный от руки его кривым почерком, с подчеркнутым словом «соль».
– Привет.
– Привет.
Он посмотрел на чемодан, который Оля закатила в кухню, потому что в коридоре негде было повернуться.
– Ты хорошо отдохнула?
– Да.
– Одна?
Оля кивнула и сняла с плеча сумку, из которой торчал угол книги.
– Оказывается, мне с собой интересно.
Валентин усмехнулся, но без прежней насмешки, и поставил кружку на стол.
– Суп будешь? Там много.
– Буду, – сказала Оля. – Только посолю.
Разговор он начал через четыре дня, в пятницу. Оля разбирала пакеты из магазина и ставила в холодильник кефир, а Валентин сидел за столом и вертел в пальцах ручку от сломанного зонта, который все собирался починить с весны.
– Я все думал над тем, что ты сказала.
Оля продолжала раскладывать покупки, переложила сыр на верхнюю полку.
– И что надумал?
– Что я привык к тебе.
Она остановилась с пакетом гречки в руке.
– К чему именно привык?
Он отложил ручку от зонта, взял ее снова.
– Ну, к тому, что ты все помнишь. Когда маме к врачу, когда Кате сдавать за экскурсию, где квитанция эта дурацкая. Ты все организуешь, все сглаживаешь, со всеми договариваешься. Я приходил домой, и все было. Я думал, так и должно быть, само собой как-то.
Оля молча поставила гречку в шкаф.
– А потом однажды посмотрел на тебя и решил, что ты скучная стала, – сказал он и хмыкнул сам себе. – В ресторане этом. С салатом.
– И ты правда так думаешь? Что я скучная?
Валентин долго молчал, крутил ручку от зонта, пока не уронил ее на пол. Поднимать ее с пола он так и не стал.
– Я думаю, ты перестала жить так, как мне удобно. Вот это я, наверное, думаю.
Оля медленно кивнула и закрыла холодильник.
– Вот это уже похоже на правду.
Он встал из-за стола, подошел к окну, вернулся обратно и сел на тот же стул.
– Я не знаю, что теперь делать, Оль.
– Я тоже не знаю.
– Ты разводиться хочешь?
Она сложила пустые пакеты вчетверо и сунула их в ящик под раковиной, где лежали другие пакеты, и ответила не сразу.
– Я хочу сначала разобраться, могу ли я тебя опять уважать. Двадцать лет прожили, Валя, а я сейчас не знаю.
Валентин опустил глаза и наклонился за ручкой от зонта.
Они не развелись сразу и не помирились за один вечер. Две недели Валентин спал на диване в зале, и Катя ходила мимо них на цыпочках, а потом однажды за ужином спросила в лоб, разводятся они или нет, потому что ей надо знать, куда переезжать. Валентин поперхнулся компотом, а Оля сказала, что пока никто никуда не переезжает.
Валентин начал сам заниматься тем, что раньше будто бы само собой оставалось на Оле. По вторникам он варил ужин, всегда одно и то же, макароны по-флотски, с перебором лука. Маму к врачам теперь возил он и каждый раз звонил Оле из поликлиники спросить, какой там у нее полис и почему регистратура опять не та. Оля отвечала, но по пятнадцать раз не напоминала. Когда он забыл про родительское собрание у Кати, она промолчала, и Валентин примчался в школу с опозданием на сорок минут, в рабочей куртке, и потом дома долго ругался на классную руководительницу, которая разговаривала с ним как с двоечником.
Однажды он гладил Кате школьную блузку и прожег на ней утюгом коричневый треугольник прямо на спине. Катя орала на всю квартиру, что ей не в чем идти на контрольную, а Оля из комнаты не вышла, только сделала погромче радио. Через полчаса Валентин сам съездил в торговый центр и привез новую блузку, на размер больше, но Катя все равно ее надела.
В субботу, в начале октября, он позвонил ей из магазина. Оля как раз стояла на табуретке и снимала с антресолей сапоги.
– Оль, я билеты купил на концерт.
– На какой концерт?
– На ту группу, которую ты любишь. Ну, эту, которую ты в машине всегда включаешь, а я переключаю.
Оля слезла с табуретки, держа сапог за голенище, и улыбнулась.
– Ты же ее терпеть не можешь.
– Уже не уверен, – сказал он, и было слышно, как рядом кассирша пробивает что-то и спрашивает про пакет. – Нет, пакет не надо, у меня свой.
– Когда концерт?
– В следующую субботу, в семь.
Оля помолчала, глядя на сапог, у которого отклеилась подошва.
– Хорошо. Пойдем.
Валентин уже собирался отключиться, она слышала, как он говорит кассирше спасибо, но вдруг снова прижал телефон к уху.
– Оль?
– Да?
– А ты правда стала скучная?
Оля засмеялась и поставила сапог на пол.
– Нет, Валя. Просто раньше я слишком много сил тратила, чтобы тебе со мной не было скучно.
Он долго ничего не отвечал, кассирша на том конце уже говорила следующему покупателю, что карта не проходит.
– Тогда в субботу я постараюсь не испортить вечер, – тихо сказал он.
Оля положила телефон на стол и подошла к календарю на холодильнике. Обычно на каждой субботе у нее было исписано все до последней клеточки: купить, погладить, позвонить маме, забрать Катю, заказать торт. Она взяла ручку, написала в клеточке следующей субботы одно слово «концерт», закрыла ручку колпачком и пошла клеить подошву.
