Деревня, раскинувшаяся вдоль извилистой северной реки, жила крепкими устоями. Здесь чтили старину, ходили в церковь по праздникам, крестили детей и сурово смотрели на тех, кто нарушал неписаные правила.
Ольга Степановна была из таких — строгих, правильных. Ей исполнилось пятьдесят девять. Вдова, бывшая завуч сельской школы, она держала дом в идеальной чистоте, а единственного сына Романа — в ежовых рукавицах. Роман, парень тридцати одного года, работал инженером на лесоперерабатывающем комбинате в райцентре. Был он молчалив, спокоен, матери не перечил.
Беда, по мнению Ольги Степановны, пришла в их дом в образе Амины.
Роман познакомился с ней в городе. Амине было двадцать восемь, она работала фармацевтом в аптеке. Тонкая, с огромными черными глазами и густыми темными волосами, она была скромной, тихой и очень любила Романа. Но для Ольги Степановны всё это не имело никакого значения. Имело значение лишь одно: Амина была из мусульманской семьи.
Когда Роман впервые привез ее знакомиться, Ольга Степановна даже не пригласила девушку за стол. Она стояла в прихожей, скрестив руки на груди, и смотрела на Амину ледяным взглядом.
— У нас, Рома, семья православная. Испокон веков, — отчеканила мать, не здороваясь с гостьей. — В наш дом чужую веру пускать нельзя. Грех это. Не бывать этому браку.
Роман тогда сжал челюсти, взял Амину за руку и увез обратно в город. Они расписались тихо, без свадьбы. Сняли квартиру.
Ольга Степановна не сдалась. Она начала планомерную, методичную осаду. Она звонила сыну каждый день, жаловалась на давление, на сердце, на одиночество. Плакала в трубку: «Сыночек, я же тебе жизнь отдала, а ты меня в гроб загоняешь! Как я людям в глаза смотреть буду? У нее же ни креста, ни веры нашей! Начнутся дети — как делить будете? Разорвет она тебя, помяни мое слово!»
Роман был мягким человеком. Он любил жену, но чувство вины перед матерью грызло его день и ночь. Ольга Степановна несколько раз демонстративно вызывала скорую. Участковый врач, пожилая Нина Сергеевна, качала головой и говорила Роману: «Ты бы поберег мать, сердце у нее изношенное, нервы ни к черту».
Давление росло. Роман возвращался домой мрачным, подолгу сидел на кухне, глядя в одну точку. Амина видела, как он мучается. Она пыталась приехать к свекрови, привезла пирог, хотела поговорить, но Ольга Степановна не открыла дверь, крикнув через порог: «Уходи! Нет у меня невестки!»
Через год этой пытки Роман сломался. В один из холодных ноябрьских вечеров он пришел на съемную квартиру, сел на диван и, пряча глаза, сказал Амине:
— Я так больше не могу. Мать вчера в реанимацию увезли. У нее микроинсульт. Врачи говорят — от стресса. Если она умрет… я себе этого никогда не прощу.
Амина побледнела. Она посмотрела на мужа долгим, понимающим взглядом. Не стала кричать, не стала плакать.
— Ты выбираешь ее, Рома? — тихо спросила она.
— Прости меня. Я не могу ее убить.
Они развелись так же тихо, как и поженились. Амина уволилась из аптеки и уехала к родственникам в другую область.
Роман вернулся в деревню, в дом матери.
Ольга Степановна расцвела. Давление у нее как рукой сняло, она суетилась по хозяйству, пекла пироги, созывала соседок на чай. «Одумался мой Ромочка, — гордо говорила она. — Слава Богу, отвадил эту… не нашу. Теперь найдем ему хорошую, православную девочку, внуков мне нарожают».
Но Роман изменился. Он стал похож на тень. Утром уезжал на работу на своем серебристом седане, вечером возвращался, молча ужинал и уходил в свою комнату. Он перестал улыбаться, перестал разговаривать с матерью по душам. На все ее попытки завести речь о новых невестах отвечал глухим молчанием.
Шли месяцы. Ольга Степановна замечала, что сын худеет, что глаза у него стали какими-то пустыми, неживыми. Но она гнала от себя тревогу, убеждая себя, что это просто «переходный период», что время лечит всё.
Ровно через год после развода, в такой же холодный ноябрьский вечер, Роман пришел с работы необычно рано. Ольга Степановна стояла у плиты, жарила котлеты.
Роман не стал раздеваться. Он прошел на кухню прямо в куртке.
— Мам, я уезжаю, — сказал он спокойно, без надрыва.
Ольга Степановна замерла с лопаткой в руке.
— Куда уезжаешь? В командировку?
— Нет. Насовсем.
Мать медленно повернулась к нему. Лицо ее пошло красными пятнами.
— Как это — насовсем? А я? А дом? Я же для тебя всё это берегла! Я тебя от пропасти спасла, от этой нехристи!
Роман посмотрел на нее. В его глазах не было ни злости, ни обиды. Там была только бездонная, вымораживающая пустота.
— От чего ты меня спасла, мама? — тихо спросил он. — От счастья? Я год живу, как в могиле. Я просыпаюсь с мыслью о ней и засыпаю с мыслью о ней. Ты говорила про веру. Про крест. А разве в нашей вере есть место для такой жестокости? Разве Бог учил разрушать чужую любовь ради своей гордыни?
— Я ради твоего блага старалась! — взвизгнула Ольга Степановна, роняя лопатку на пол. — Чтобы ты в своей среде жил, с нашими людьми!
— Ты ради себя старалась, — так же ровно ответил Роман. — Ты меня заставила сделать страшный выбор. Я выбрал тебя, чтобы ты жила. Я свой долг сына выполнил. Ты здорова, дом полон. Но больше я тебе ничего не должен.
Он развернулся и вышел в прихожую. Взял с тумбочки ключи от машины. У него не было с собой никаких сумок, никаких вещей. Только документы во внутреннем кармане куртки.
Ольга Степановна бросилась за ним, хватая за рукав. Страх, животный, липкий страх одиночества внезапно сжал ее горло.
— Ромочка! Сыночек! Не уходи! Куда ты поедешь в ночь?! Я же умру тут одна! Сердце… у меня сердце!
Она схватилась за грудь, тяжело оседая на деревянную скамейку в прихожей. Год назад этот жест остановил бы его, сломил волю. Но сейчас Роман даже не дрогнул.
Он аккуратно, но твердо отцепил ее пальцы от своей куртки.
— Врач сказал, у тебя идеальная кардиограмма, мама. Я вчера заезжал в амбулаторию. Живи долго.
Он открыл дверь. Холодный ветер ударил в лицо.
— Если ты сейчас выйдешь, ты мне больше не сын! — в отчаянии, срываясь на истеричный крик, бросила ему в спину мать последнее, самое страшное оружие.
Роман остановился на крыльце. Повернул голову.
— Я знаю, — сказал он. И закрыл за собой дверь.
Ольга Степановна услышала, как во дворе завелся двигатель, как серебристый седан выехал за ворота, шурша шипованными шинами по мерзлому снегу, и звук мотора растворился в ночной тишине.
Она осталась одна в большом, пустом, идеально чистом доме. Тишина навалилась на нее тяжелой бетонной плитой. Она сидела на скамейке, раскачиваясь из стороны в сторону, и вдруг завыла. Страшно, протяжно, как раненый зверь. Она поняла, что в своей слепой, эгоистичной правоте она собственными руками уничтожила самое дорогое, что у нее было.
Роман не вернулся ни через месяц, ни через год. Он уехал на Север, устроился инженером на далекую вахту, где люди сутками бурят мерзлую землю и где нет места ни национальностям, ни материнским капризам. Амину он так и не нашел — она вышла замуж и сменила номер. Он жил один, много работал и отправлял матери деньги почтовым переводом. Без писем. Без единого слова. Просто деньги. Выполняя свой долг до конца.
