В пятницу вечером Алена гладила Вите рубашки на неделю, пять штук, по одной на каждый рабочий день. Последние месяцы он часто задерживался, говорил про авралы, про новый отдел, который на него повесили, про планерки до девяти, и она давно перестала спрашивать, во сколько его ждать. Голубая рубашка уже висела на спинке стула, белая лежала на доске, когда зазвонил телефон.
– Аль, ты одна? – спросила Лена вместо приветствия.
– Одна. Витя на работе, у них там квартальный отчет горит. А что случилось?
Лена помолчала так долго, что Алена успела перевернуть рубашку на другой рукав. Где-то у подруги в трубке звякали тарелки и играла музыка.
– Слушай, а ты точно уверена, что он сегодня на работе?
– В смысле точно? Он утром сказал, что до ночи. Лен, ты чего?
– Я тут с Ирой с работы зашла поужинать, на Садовой есть такой ресторанчик маленький, грузинский. И Витя твой там у входа стоял. Не один.
Алена засмеялась, коротко и неудачно, и сама услышала, как это глупо вышло. Она сразу начала перебирать вслух: может, это кто-то из их отдела, у них там много молодых девчонок, может, клиентка, может, Света из бухгалтерии, у которой муж ушел, и Витя ее жалел, он вообще жалостливый. Лена слушала и не перебивала, а потом сказала тихо, как говорят с больными:
– Ален, он ее обнимал. Так клиенток не обнимают, я же не слепая. Я тебе сейчас пришлю, ты только не кричи на меня потом.
Телефон пискнул через минуту, Алена даже не успела положить его на доску. На снимке было темновато, вывеска над дверью смазалась, но Алена сразу узнала куртку, темно-синюю, с рыжей подкладкой, которую сама выбирала ему в прошлом ноябре на распродаже. Узнала часы на кожаном ремешке, подарок на сорокалетие. За их спинами у тротуара стояла серая машина с царапиной на бампере. Девушка была в светлом пальто, с распущенными волосами, и рука Вити лежала у нее на пояснице так уверенно, будто лежала там всегда.
Алена увеличила снимок пальцами, потом уменьшила, потом снова увеличила. От доски потянуло паленым, и на воротнике белой рубашки проступило желтое пятно размером с монету. Она выдернула утюг из розетки, села на край дивана и написала Лене одно слово: «Спасибо». Потом подумала и дописала: «Не звони ему, ладно?»
***
Витя вернулся домой почти в одиннадцать вечера. Алена сидела в гостиной с выключенным телевизором, и он ее даже не заметил. Он спокойно повесил куртку на крючок, бросил ключи на тумбочку, стянул ботинки, наступая на пятки, и крикнул в сторону кухни:
– Аленка, есть что-нибудь? Нас сегодня до закрытия продержали, Гусев с этим тендером вообще с катушек слетел.
– Я здесь, – сказала она.
Он вздрогнул, заглянул в комнату и улыбнулся.
– Ты чего в темноте сидишь? Напугала.
– А где ты был после работы?
– Так я же говорю, на работе. Потом с ребятами заехали перекусить, а потом шеф позвонил и полчаса мне мозги полоскал, я в машине сидел, разговаривал.
Он говорил ровно, без запинки, расстегивая манжеты, и Алена отметила, что врет он легко, будто пересказывает погоду.
– С какими ребятами?
– С нашими, с Серегой, с Пашкой. Ты их не знаешь. А что за допрос?
– Тогда объясни мне, почему у Лены на фотографии ты стоишь у ресторана на Садовой с женщиной и держишь ее вот так. – Алена развернула к нему экран. – Ее тоже зовут Пашка?
Витя замолчал на секунду, и за эту секунду у него дернулся угол рта. Потом он махнул рукой и даже не взял телефон.
– Ленка твоя вечно что-нибудь придумает. Это коллега, у нее день рождения был, мы всей толпой зашли, она перебрала немного, я ее до такси довел. Лена все не так поняла!
– Дай мне свой телефон.
– Зачем?
– Дай, сейчас же!
Он усмехнулся, покачал головой, как над капризным ребенком, вынул смартфон из кармана брюк и положил на журнальный столик.
– На, смотри, раз тебе заняться нечем. Там, кстати, пароля нет, если что.
И ушел на кухню, насвистывая что-то себе под нос. Алена слышала, как он открыл холодильник, как загремела сковородка, как чиркнула зажигалка у плиты. Он разогревал вчерашние котлеты, пока она брала в руки его телефон.
Переписка нашлась сразу, наверху списка, контакт был подписан коротко: «Карина». Витя ничего не удалял и ничего не переименовывал. Там были фотографии, ее и его, их вместе в каком-то кафе, была его рука на ее колене, были сообщения про номер в гостинице на выходных, когда он якобы ездил к матери чинить забор. Алена листала вверх, и переписка все не кончалась, уходила в июнь, в май, в апрель.
«Я у подъезда, выходи». «Сегодня не могу, надо дома показаться, а то начнутся вопросы». «Ты обещал, что вечер будет наш». «Малыш, ну не обижайся, завтра точно». Он писал этой женщине, где стоит, во сколько освободится, почему опять поедет ночевать домой. Домой он ездил, судя по всему, как на вторую работу, отметиться и выспаться.
Алена положила свой телефон рядом с его и стала фотографировать экран, страницу за страницей, методично, как квитанции для налоговой. На кухне шипели и стреляли маслом котлеты. Когда она закончила, у нее в галерее было сорок два снимка.
Витя вернулся в комнату с тарелкой, жуя на ходу. Алена молча положила его телефон на край стола экраном вверх, на открытой переписке. Он посмотрел на экран, потом на нее, поставил тарелку на подлокотник кресла и несколько секунд вообще ничего не говорил. Вилку он так и держал в руке.
– Давно? – спросила Алена.
– Аль, давай не сейчас!
– Давно, я спрашиваю?!
– Да нет. Недавно. Так, ерунда.
– Витя, там апрель!
Он поморщился, будто она поймала его на опоздании, и положил вилку на тарелку.
– Ну, с весны. С апреля где-то. Я не считал.
– А домой ты зачем каждый вечер приезжал? – У нее голос стал выше, и она ничего не могла с этим сделать. – Раз у тебя там Карина, раз у тебя там малыш, чего ты сюда-то таскался? Котлеты мои есть?
– А куда мне было ехать? – Витя пожал плечами. – Я семью бросать не собирался. Я сам еще не понял, что там у меня, серьезно или так. Чего ты сразу орешь?
– Я не ору! Я спрашиваю! – Она встала, и журнальный столик качнулся. – Понимать тебе больше нечего, Витя. Я все сама прочитала, от первого сообщения до последнего. Там все понятно, ты даже не скрываешь! И телефон у тебя без пароля!!!
Он потянулся за тарелкой, но передумал. Алена стояла над ним, и ей хотелось смахнуть эти котлеты на пол, прямо на ковер, который они выбирали вдвоем три года назад. Она сцепила пальцы за спиной и сказала медленно, чтобы голос не сорвался:
– Я даю тебе неделю. За семь дней ты решаешь, что забираешь, куда уходишь и как мы будем оформлять развод. Через неделю я сама подаю заявление.
Витя смотрел на нее совершенно спокойно. Потом он вдруг усмехнулся, откинулся в кресле и закинул ногу на ногу, как в гостях.
– Разводись, если хочешь, – сказал он. – Я остаюсь жить здесь.
Алена переспросила, потому что правда решила, что ослышалась, что он оговорился от усталости или шутит, как иногда шутил глупо и не к месту.
– Ты сейчас что сказал?!
– Что слышала. – Витя взял наконец тарелку и отломил вилкой кусок котлеты. – Я не собираюсь снимать хату за тридцать тысяч только потому, что тебе захотелось. У нас трешка, Аль. Маленькая комната пустая стоит, там диван нормальный, я туда перееду, и все.
– Куда ты переедешь? В маленькую комнату? Ты себя слышишь вообще??
– А что такого? Квартира общая, я здесь прописан, я собственник наполовину. Разводись на здоровье, я тебе мешать не буду. Но на улицу ты меня не выставишь, это я тебе сразу говорю.
Алена почувствовала, что ее тянет рассмеяться, как с Леной по телефону, и сдержалась. Она подошла к окну, развернулась, снова подошла к столу, будто в комнате стало тесно.
– Витя, первый взнос был с моей квартиры. С бабушкиной однушки на Заводской, ты помнишь? Я ее продала, и эти деньги ушли сюда. А потом ты три раза менял работу, и два года ипотеку платила я. Одна. Ты тогда говорил, что тебе стыдно.
– Это еще доказать надо, – спокойно ответил он и доел котлету. – Деньги в браке, знаешь ли, общие. Суд пусть разбирается, если тебе так хочется. А пока я никуда не иду.
Он встал, отнес тарелку на кухню и пустил воду, но мыть не стал, только ополоснул. Потом прошел в спальню, и Алена услышала, как он выдвигает ящик комода. Когда он вышел, у него под мышкой была его подушка, та, ортопедическая, за которую он отдал шесть тысяч, а в руке зарядка от телефона и ноутбук.
– Ужин мне можешь не готовить, я не прошу, – сказал он в дверях маленькой комнаты. – По вечерам меня все равно почти не будет. Стиралку только не занимай на все выходные, она у нас одна.
Он закрыл дверь аккуратно. Алена стояла посреди коридора, а потом пошла в гостиную, сгребла со стула голубую рубашку, с доски белую, с желтым пятном на воротнике, прихватила из корзины еще три неглаженые, отнесла все это к его двери и бросила на пол одним комом, рукавами вниз.
***
Через три дня все пошло именно так, как Витя и сказал. Он вставал в семь, жарил себе яичницу на ее сковородке и ел стоя, у подоконника, одной рукой держа вилку, а другой печатая сообщения. Иногда он улыбался в экран прямо при ней, и Алена отворачивалась к раковине. После завтрака он уходил, а возвращался в одиннадцать, в двенадцать, однажды в половине второго, и тихо, по-хозяйски щелкал замком, будто это она жила у него.
Телефон он по-прежнему ни от кого не прятал. Во вторник он ушел в душ и оставил его на кухонном столе, экран загорелся от нового сообщения, и Алена прочитала, не трогая:
«Вить, я устала ждать. Ты когда вещи перевезешь? Ты мне месяц назад говорил, что вопрос решенный».
Витя вышел из ванной в полотенце на плечах, прочитал, хмыкнул и начал набирать ответ прямо там же, на кухне, стоя к ней спиной. Алена видела экран через его плечо и не стала делать вид, что не видит.
«Зай, там все сложно, квартира общая, ипотека. Она не хочет по-нормальному, упирается. Потерпи немного».
Про то, что это он сам отказался съезжать, он не написал ни слова. Вечером, когда его не было, Алена открыла страницу этой Карины в соцсети, нашла ее по фотографии за две минуты и набрала в личных сообщениях: «Он вам врет, он никуда не собирается». Она долго держала палец над кнопкой. Потом стерла все по буквам, закрыла страницу и пошла выносить мусор.
***
Дома она перестала делать все, что делала за него годами, и сделала это молча, без объявлений. Варила себе маленькую кастрюльку гречки с грибами, ровно на одну тарелку, и ела ее в гостиной перед сериалом. Его носки и футболки копились в корзине для белья, пока корзина не перестала закрываться, и тогда Алена поставила ее в угол маленькой комнаты. Квитанцию за свет, которую раньше вешала на холодильник под магнит, чтобы он скинул свою половину, она оплатила сама и выбросила.
Витя, кажется, ничего не замечал до четверга. В четверг в одиннадцатом часу он постучал к ней в спальню, открыл дверь, не дождавшись ответа, и встал на пороге с белой рубашкой в руке, той самой, с пятном на воротнике.
– Аль, а у меня почему ни одной чистой рубашки нет? У меня завтра в десять совещание с заказчиком.
Алена сидела на кровати с ноутбуком и подняла на него глаза не сразу, сначала дочитала абзац.
– Попроси Карину, – сказала она. – Ради нее же все это было. Пусть она тебе и стирает, и гладит.
– Ты серьезно сейчас? – Витя тряхнул рубашкой. – Тебе что, трудно в машинку кинуть? Все равно же свое стираешь.
– Свое стираю, твое нет – согласилась Алена и снова опустила глаза в экран. – Дверь закрой, дует.
Он постоял еще немного, скомкал рубашку в кулаке и ушел, а через минуту Алена услышала, как в ванной загудела стиральная машина, и как Витя ругается на нее вполголоса, потому что не знает, какую кнопку нажимать.
***
В пятницу Алена отпросилась с работы на два часа и поехала к юристу, которую ей посоветовала Лена. Тамара Сергеевна сидела в тесном кабинете над аптекой, в кофте с катышками на локтях, и слушала, не поднимая глаз от блокнота. Когда Алена дошла до маленькой комнаты и подушки, юрист хмыкнула и отложила ручку.
– Ну, это классика, – сказала она. – Они почему-то все уверены, что если остаться сидеть на диване, то квартира сама собой поделится пополам. Документы у вас есть?
Документы у Алены были, и она их собирала всю неделю по вечерам, пока Витя был у Карины. Она вытащила с антресолей коробку из-под обуви, в которой лежал договор продажи бабушкиной однушки на Заводской, нашла в приложении выписку, где деньги с продажи через три дня ушли продавцу трешки. Ипотечные платежи за те два года, когда Витя искал себя, шли с ее карты, месяц за месяцем, и распечатка вышла толщиной в палец.
Тамара Сергеевна перелистала бумаги, некоторые листы подняла к лампе.
– Первоначальный взнос почти целиком ваш, личные добрачные деньги, это видно. Платежи тоже видно. Но вы на устное ничего не рассчитывайте, никаких «мы договоримся на кухне». Подаем на развод и раздел через суд, и отдельно будем решать, кто где живет, пока дело идет. Готовьтесь, что это не месяц.
– Готова, – сказала Алена и сама удивилась, как легко это вышло.
Вечером она положила пластиковую папку на кухонный стол и не стала ее убирать. Витя пришел в начале двенадцатого, открыл холодильник, закрыл, потом увидел папку. Он полистал ее стоя, не снимая куртки, и Алена видела, как у него пропадает улыбка, с которой он зашел. Он остановился на выписке по продаже квартиры на Заводской и долго на нее смотрел.
– Ты что, реально в суд собралась? – спросил он.
– Я тебе неделю давала. Неделя кончилась в среду.
– Аль, ну ты же не такая. – Витя закрыл папку и прижал ее ладонью. – Зачем нам суды, адвокаты, это же деньги какие. Можно же по-людски.
– По-людски ты мне в пятницу все сказал, – ответила Алена. – Я сделала, как обещала. Папку не трогай, это копии, но все равно не трогай, понял?!
Он отдернул руку, будто папка была горячей, и ушел в маленькую комнату. Через стену она слышала, как он звонит кому-то и говорит громче обычного, с обидой в голосе, и по этому голосу поняла, кому.
Свекровь Светлана Петровна приехала на следующий день к обеду, без звонка. Она всегда так приезжала, с пакетом из «Пятерочки» и с банкой своего лечо, завернутой в газету, и всегда проходила на кухню, не разуваясь до конца, в одном сапоге, чтобы сразу поставить банку. В этот раз она сапоги сняла оба, поставила пакет у двери и заговорила прямо из прихожей:
– Алена, я не понимаю, что у вас тут за цирк. Витя мне звонит, говорит, ты его на улицу гонишь, адвокатов каких-то наняла. Из-за чего? Ну поругались, ну с кем не бывает. Мы с Колей тридцать лет ругались, и ничего, никто никого из дома не выставлял.
Алена ничего не стала объяснять ей на ходу. Она достала телефон, открыла галерею с теми сорока двумя снимками и положила его на стол перед свекровью. Витя стоял в дверях кухни, в домашних штанах, и смотрел в сторону.
Светлана Петровна надела очки, которые висели у нее на шнурке на шее, и начала листать. Сначала она листала быстро, с недовольным лицом, будто ее заставляли читать чужие квитанции. Потом она стала листать медленнее. На фотографии, где рука Вити лежала на колене у Карины, она остановилась, увеличила снимок двумя пальцами, как это делала Алена в ту пятницу, и держала так, пока экран не погас.
– Витя, – сказала она, не поворачиваясь. – Это что, давно у тебя?
– Мам, ну с весны. Какая разница.
– Ты с весны с ней ходишь?
– Ну хожу. – Витя переступил с ноги на ногу. – Мам, это не значит, что я теперь должен без жилья остаться. Я тут вообще-то тоже платил!
Алена молча придвинула к свекрови синюю папку и открыла ее на выписке с Заводской. Она показала пальцем сумму и дату, потом перевернула несколько листов и показала платежи за ипотеку, строчку за строчкой, с ее фамилией.
– Это бабушкина квартира, Светлана Петровна, вы помните, вы же на новоселье там были. Я ее продала до свадьбы, и почти все ушло на первый взнос. А это два года, когда Витя работу менял. Вы тогда еще говорили, какая я молодец, что тяну.
Светлана Петровна сняла очки и положила их на папку. Она посмотрела на сына так, как смотрят на человека, который в гостях пролил вино на скатерть и делает вид, что так и было.
– А после развода ты что, собираешься здесь жить? – спросила она. – В той комнате? И к ней ездить?
– А что тут невозможного? – Витя пожал плечами. – Квартира наполовину моя. Где мне еще жить, у тебя в однушке на раскладушке?
Светлана Петровна повертела в руках очки, сложила дужки и так ничего сыну и не ответила. Она посидела еще минуту, потом встала, вынула из пакета банку с лечо, поставила ее на стол прямо перед Аленой, хотя всегда ставила у плиты, и пошла обуваться. Витя пошел ее провожать, и Алена слышала, как в прихожей он говорит что-то вполголоса, быстро, а мать отвечает ему одним и тем же: «Отстань, Витя, отстань».
***
Через неделю Алена подала в суд исковое заявление. Тамара Сергеевна составила его за два вечера, вписала туда развод, раздел квартиры и отдельное требование определить порядок пользования жильем, пока суд не решит. Алена отвезла бумаги сама, отстояла очередь в канцелярии, получила штамп и сфотографировала его, как фотографировала переписку, на всякий случай.
Витя пришел в тот вечер рано, в восьмом часу, и Алена поняла по тому, как он бросил ключи, что ему уже позвонили или прислали. Ключи съехали с тумбочки и упали на пол, он не стал их поднимать.
– Ты зачем все усложняешь? – начал он с порога. – Мы же могли договориться нормально! Сели бы, поговорили, как взрослые люди. А ты мне мстишь, вот и все. Из-за Карины мстишь.
Алена стояла у плиты, помешивала свою гречку и не обернулась.
– Витя, ты сам сказал: разводись, если хочешь. Я захотела. Чего ты теперь кричишь?
– Я не в том смысле говорил!
– А в каком?
Он замолчал и стал расстегивать куртку, но молния заела на середине, и он дергал ее, пока не сломал бегунок. Куртку он снимал уже через голову, как свитер.
– Я имею право тут жить, – сказал он, отдышавшись. – Это моя квартира тоже.
– Вот суд и посмотрит, какое у тебя право. – Алена выключила конфорку. – Больше мне это на кухне не рассказывай, я все равно не решаю.
Он ушел к себе, и в тот вечер из маленькой комнаты не доносилось ни звука. Утром, когда Алена выходила на работу, дверь туда была приоткрыта, Витя сидел на диване в одних носках и листал на телефоне объявления об аренде. Экран был повернут к двери, и Алена увидела студию за двадцать шесть тысяч в Кузьминках, с фотографией унитаза крупным планом.
Недели через две, в субботу, Витя вернулся от Карины не ночью, а в шесть вечера. Алена мыла пол в коридоре и не успела даже отставить ведро, как он прошел по мокрому в ботинках прямо в маленькую комнату. Телефон у него зазвонил сразу же, он ответил на громкой связи, наверное, по привычке из машины, и дверь закрыть не догадался.
– Карин, я же тебе объяснил, там суд, там ипотека, это все не за один день! – говорил он громко, почти кричал.
– Вить, я все понимаю про ипотеку, – ответил женский голос, усталый и совсем молодой. – Я не понимаю, почему ты от меня едешь спать к ней. Ты ешь, что она готовит, ты в ее стиралке рубашки стираешь, а мне рассказываешь, какая у нас с тобой будет новая жизнь. Я так не хочу, я тебе сразу говорила.
– Да она мне не готовит ничего!
– Мне все равно, Вить. Правда все равно уже.
Алена выжала тряпку, взяла ведро и ушла в ванную. Когда она вернулась, дверь в маленькую комнату была закрыта, а по коридору через весь свежевымытый пол шли его следы.
***
Через десять дней он снял ту самую студию в Кузьминках. Он собирал вещи два вечера, складывал их в пакеты из «Ленты» и в коробки, которые притащил с работы, с надписями «Бумага А4». Свою ортопедическую подушку он забрал самой первой. Алена не помогала и не мешала, только один раз вынесла ему из спальни забытую бритву и положила на верх коробки.
– Я еще за зимним приеду, – сказал он в дверях, держа в каждой руке по пакету. – И за дрелью.
– Приезжай, только заранее напиши.
Он приехал через две недели, в четверг, заранее не написал. Постоял в прихожей, не разуваясь, и долго искал взглядом, куда смотреть.
– Ботинки зимние где мои? – спросил он наконец.
– На антресоли, в коробке.
Витя принес табуретку, полез наверх и оттуда, с антресоли, сказал ей в спину, будто между делом:
– Карина, кстати, все. Можешь радоваться.
Алена повернулась к нему, но он уже спускался с коробкой в руках и на нее не смотрел.
– Дрель в кладовке, – сказала она. – Табуретку на место поставь. И замки я завтра меняю.
Когда он ушел, в квартире впервые за два месяца стало тихо так, как было у нее в бабушкиной однушке на Заводской, когда она жила одна. Алена прошлась по маленькой комнате, открыла окно, стянула с дивана его простыню и сунула ее в стиральную машину вместе со своим бельем. Потом вынула обратно и положила в отдельный пакет.
Светлана Петровна позвонила через неделю, в среду, в девятом часу вечера. Алена увидела ее имя на экране и долго не брала трубку, телефон успел прозвонить раз шесть. Она ждала очередного «пожалей его, он же без тебя пропадет» и заранее придумывала, что ответить.
– Алена, это я, – сказала свекровь, и голос у нее был хриплый, как после простуды. – Ты не бросай трубку, ладно? Я хочу тебя попросить о вещи, о которой сама месяц назад ни за что бы не попросила.
– Что случилось, Светлана Петровна?
– Витя там живет один в этой своей конуре. С той девушкой у него все кончилось, ты, наверное, знаешь. Он ко мне каждый вечер приезжает, сидит на кухне до ночи и говорит одно и то же, что хочет домой. Что ошибся. Что ты его простишь, если я попрошу.
Алена молчала и ногтем соскребала с подоконника засохшую каплю краски, оставшуюся еще с ремонта.
– А почему я должна его принимать, Светлана Петровна? – спросила она наконец. – После всего этого, после его предательства?
– Я знаю, что не должна, – быстро сказала свекровь. – Я тогда, когда приехала, думала, ты просто горячишься. Ну, изменил, ну, дурак, с кем не бывает, мужики все такие, перебесится. А потом я у тебя за столом сидела и смотрела, как он стоит в этих своих штанах и говорит, что ничего тут невозможного нет. Он хотел все сразу, Алена. И ту девочку, и тебя, и квартиру, и чтобы ты ему рубашки гладила и никуда не делась. Я его сорок три года знаю и не знала…
Она помолчала, и Алена слышала, как у нее там, в однушке, бормочет телевизор.
– Если ты еще можешь, – сказала Светлана Петровна тише, – забери его обратно. Я больше ни о чем просить не буду.
Алена отошла от окна, села на табуретку, которую Витя так и не поставил на место, и некоторое время смотрела на свои тапки.
– Он сам все выбрал, Светлана Петровна, – сказала она. – В тот вечер, когда сидел у меня в кресле, ел котлеты и говорил: разводись, если хочешь, я остаюсь жить здесь. Он же не шутил тогда. Я теперь тоже выбрала. Я доведу развод до конца, квартиру пусть суд делит по бумагам, а обратно я его не пущу. Он тут у меня пересиживал, пока та решится. Больше у меня никто пересиживать не будет.
В трубке так долго было тихо, что Алена даже посмотрела на экран, не оборвалась ли связь.
– Понимаю, – сказала свекровь. – Я правда понимаю. Ты мне только одно скажи, можно я к тебе иногда буду на чай приходить? Без него. Я лечо тебе привезу, ты же любишь.
Алена неожиданно для себя засмеялась, коротко и в нос.
– Приезжайте, Светлана Петровна. Только звоните заранее, я теперь до семи работаю.
Витя написал ей через четыре дня, в воскресенье утром, длинное сообщение, которое начиналось словами «Аль, я много думал» и заканчивалось просьбой встретиться где-нибудь в кафе и поговорить спокойно, без мамы и без юристов. Посередине было про то, что студия сырая, соседи сверху топают, а в Кузьминках нет нормального магазина.
Алена прочитала его, стоя в маленькой комнате над последней коробкой с его вещами. Там лежали старые кроссовки, зарядка от чего-то непонятного, свернутая простыня в пакете и та самая белая рубашка с желтым пятном на воротнике, которую он так и не забрал.
«Встречусь только у юриста, по разводу и по квартире, – написала она. – Вторник, 15:00, адрес Тамара Сергеевна тебе пришлет. Коробку с твоими вещами заберешь заодно, она у соседки. Замки я сменила».
Она отправила сообщение, заклеила коробку скотчем крест-накрест и написала сверху маркером крупно, чтобы было видно с порога: «Витя. Забрать до 15-го». Потом вынесла ее на площадку и позвонила в дверь к соседке.
