— Веник свой забери, Коля, и дуй к тёще мыться!
— Куда подевались четыре ящика из дальнего угла?
Варвара стояла на третьей ступеньке приставной деревянной лестницы и светила карманным фонарём в сырой угол подпола.
Там ещё во вторник ровным штабелем высились четыре дощатых ящика. На каждом несмываемым химическим карандашом было выведено: два ящика «Удачи» и два «Королевы Анны». Отборный, сухой клубень к клубню, с тугими фиолетовыми глазками. Варвара за этими семенами моталась на рейсовом автобусе за сотню вёрст в опытный питомник, выстояла четырёхчасовую очередь и отдала без малого половину тринадцатой получки.
Леонид топтался наверху, неловко переминаясь в старых войлочных чунях у самого края лаза.
— Лёня, я кого спрашиваю?
Муж отвёл глаза в сторону верстака, разглядывая ржавую ножовку на гвозде.
— Ну чего ты с порога голос натягиваешь, Варь?
— Я спокойно стою. Я пока даже голос не повысила. Кто лазил в подпол?
— Колька заскакивал.
Варвара поднялась по ступенькам, выбралась на дощатый настил и стряхнула сухую пыль с тёмно-зелёного жилета.
— В какой день заскакивал?
— Позавчера. Ты на весовой зерно принимала перед сумерками.
— И с какой такой радости твой драгоценный братец тут распоряжался?
Леонид сунул руки в карманы рабочих штанов и набычился, глядя себе под ноги:
— Да у них у Евдокии Гавриловны беда стряслась! Вода по весне в погреб пошла, все семена насмерть сопрели. Сажать бабке нечего, огород пустой стоит. Плачет старуха, давление под двести зашкаливает!
Варвара присела на скамью у входа, не сводя с мужа тяжёлого взгляда.
— И при чём тут мои сортовые ящики?
— Ну Колька и говорит: мол, у Лёхи с Варькой всегда запас надёжный, выручайте по-родственному.
— Выручайте? Четыре ящика сортовой элиты?
— Варь, ну не чужие же люди!
Леонид переступил с ноги на ногу, торопливо заглядывая жене в лицо.
— Он на «Газели» всё разом и закинул в Липки. Тебе жалко, что ли? Мы себе у совхозных на трассе ведро возьмём, делов-то!
— На трассе? Ведро кормовой дряни вместо питомника?
— Земля всё перетрёт, вырастет как миленькая!
Муж попытался ободряюще развести руками, но под холодным взглядом жены сразу сник.
— Зато тёщу спасли, у человека чуть разрыв сердца не случился.
Варвара разглядывала мужа, словно случайного прохожего на перекрёстке.
Стоит мужик под полтинник, плечи в косую сажень, на дорожном грейдере любые валуны играючи ворочает. А перед младшим братом всю жизнь на цыпочках ходит. Коленька же любимчик покойной матушки, Коленьке отказывать грех! Коленька на бортовой подкатил, чужой пот в кузов побросал — и поминай как звали. А Леонид только борта придерживал, чтобы младшенький спину не надорвал.
— Значит, спасли бабку? — тихо спросила Варвара.
— Спасли, — оживился Леонид, решив, что буря миновала.
— И бабка довольна?
— В пояс кланялась! Сказала, свечку за наше здоровье в воскресенье поставит.
— Свечку, говоришь? Ну пусть ставит. Лишь бы воск не закапал.
Варвара поднялась со скамьи и вышла во двор.
Спорить с мужем прямо сейчас было попусту тратить слова. Леонид из тех людей, кто последнее колесо от машины отдаст, лишь бы родня косо не взглянула. Десять лет тянулась эта благотворительность за её счёт.
То Коле доски на сарай понадобились — вывез со двора куб отборной дюймовки, которую на баню сушили. То бензопилу утащил на неделю и вернул с заклинившим поршнем: «Ой, Лёха, масло, видать, левое попалось!» А субботняя баня давно превратилась для него в бесплатный профилакторий.
Каждую субботу аккурат в пять вечера у забора тормозила потрёпанная бортовая «Газель».
Николай вываливался из кабины в пыльных сапогах, сдвигал кепку на затылок и орал на всю улицу:
— Хозяйка, поддай парку! Братуха, простыни готовь!
Леонид с полудня колол берёзовые чурбаки, таскал ледяную воду из скважины, выгребал золу из поддувала. Варвара отмывала полы, скоблила лавки ножом, вывешивала чистые дерюжки. А следом являлся деверь, занимал парилку на три часа и блаженствовал до полуночи.
Ни разу за пять лет вязанки сухих дров не привёз. Ни разу колодца не почистил. Ни замка не поправил.
«Свои же люди, сочтёмся!» — любил заявлять деверь, ковыряя соломинкой в зубах.
Варвара глянула на наручные часы. Стрелка подползала к половине третьего.
Леонид уже деловито суетился у банной печи, заталкивая в топку сухую щепу и берёзовую бересту. Из круглой железной трубы потянулся тонкий дымок с горьковатым запахом коры.
Варвара зашла в дальний угол дровяника и сняла с замшелого бруса дедовский навесной замок. Тяжёлый чугунный куб советской отливки. Ключ в скважине провернулся со скрипом, отщёлкнув тугую пружину.
Она спокойно выждала, пока муж занесёт в мыльню последние вёдра с колодезной водой и уйдёт на веранду мыть руки под рукомойником.
Варвара подошла к бревенчатому срубу. Накинула толстую стальную проушину на кованую дверную скобу и вдавила дужку замка.
Раздался глухой металлический лязг.
Ключ лёг на самое дно кармана её жилета, под рабочий блокнот с квитанциями.
Затем Варвара присела на крыльцо веранды, поставила на колени берестяное лукошко и принялась методично перебирать мелкий золотистый севок.
Через час Леонид вышел во двор в чистом трико и фланелевой рубахе.
— Варь, ты простыни в предбанник отнесла?
— Зачем?
— Колька от переезда звонил, через десять минут подкатит. Сказал, веник берёзовый везёт, свежий, на опушке наломал!
— Ничего я не носила, — отозвалась Варвара, бросая сухую шелуху в ведро.
— А чего так? Он же с трассы, пыльный весь, как трактор.
— На ветру постоит, обсохнет.
Леонид недоуменно глянул на жену, пожал плечами и потрусил к бане — подкинуть смолистое поленце.
Через минуту со двора донёсся его ошалелый возглас:
— Варь! Это что ещё за фокусы?
Варвара отряхнула сухие ладони и не спеша сошла со ступеней.
Муж стоял перед дверью предбанника и остервенело дёргал чугунный замок за холодную дужку.
— Откуда он тут взялся? Варвара, ты закрыла?
— Я закрыла.
— На кой ляд?
— Чтобы чужие люди без спроса не шастали.
— Какие чужие? — Леонид вытаращил глаза. — Колька с минуты на минуту подрулит! Открывай скорей, печь гудит, там камни докрасна доходят!
— Пусть греются. Мы с тобой вечером вдвоём помоемся.
— В каком смысле вдвоём? — муж растерянно хлопал глазами. — А брата куда?
— А брат пусть катит в Липки. К бабке Гавриловне.
— Варвара, ты в уме вообще?
— В самом трезвом уме, Лёнечка.
Леонид подскочил к ней, заглядывая в глаза с затаённой мольбой:
— Да брось ты дурить! Ну хочешь, я с халтуры на грейдере тебе за эту картошку отдам? До копейки выложу, честное слово!
— Не выложишь. Ты на неё два месяца спину гнуть будешь.
Варвара остановилась на дорожке, скрестив пальцы в карманах.
— Да и дело не в копейках, Лёня. Дело в совести. Твой брат решил, что мы с тобой — бесплатная прислуга к его сытой жизни. Семена мои он выгреб втихаря, а сюда отмываться приедет? На твоих дровах бока греть?
— Он брат мне родной! Младший!
— Вот и поезжай к нему жить, раз он тебе дороже собственного дома. А замок висит прочно.
У калитки протяжно взвизгнули тормоза. Раздался громкий гудок клаксона.
Бортовая «Газель» задом сдала к самому палисаднику, замяв колесом заросли лопуха. Хлопнула дверца, и во двор пружинистой походкой шагнул Николай. Под мышкой он держал пышный берёзовый веник, кое-как замотанный в старую районную газету.
— Здорово, труженики тыла! — зычно гаркнул деверь, щурясь на солнце. — Ну и духотища на трассе, чисто ад! Лёха, как банька? Дошла?
Леонид замер на тропинке, втягивая голову в плечи:
— Дошла, Коль… Топится.
— Ну и красота! С рейса поясницу ломит, сил нет. Плечи прогрею, полчасика посижу — человеком стану. Варвара, метнись в хату, простыню чистую вынеси! Моя простирнуть не успела.
Варвара стояла посреди двора, не двигаясь с места:
— Не метнусь, Коля.
Николай остановился, моргнул и хмыкнул:
— Ты чего это? Не с той ноги встала? Кончай шутки шутить, я взмок весь, спина чешется!
Он уверенно зашагал к бревенчатому срубу, толкнул дверь плечом — и наткнулся на глухое дубовое полотно.
Лязгнул металл.
Николай отпрянул, уставился на ржавый чугунный куб, затем медленно повернул голову к брату:
— Это что за цирк на выезде? Лёха, ключ где?
Леонид опустил глаза в щебень:
— У Вари спрашивай…
Николай повернулся всем корпусом. Лицо его начало наливаться густой краской, глаза недобро сузились:
— Слышь, хозяйка. Ты чего городишь? Открывай давай, мне некогда в бирюльки играть.
— Баня закрыта, — произнесла Варвара.
— В смысле закрыта? Труба дымит, жар через щели шибает! Открывай, говорю!
— Для тебя закрыта. Насовсем.
Деверь выронил веник прямо на дощатый настил. Газета лопнула, на тропинку посыпались сухие зелёные листья.
— Ты берега не путай! Я к брату приехал! В баню, которую мы вместе рубили!
— Кто это «вместе»?
Варвара шагнула к нему вплотную.
— Ты рубил? Хоть одно бревно ошкурил? Хоть скобу в стропила вбил? Ты только у забора крутился да папиросы смолил! Лёня один ночами пластался да со своей получки подмогу нанимал. А я песок на тачке с карьера возила!
— Лёха, ты слышишь, что твоя баба мелет?!
Николай шагнул к брату, сжав кулаки.
— Ты мужик в этом дворе или тряпка половая? Скажи ей, пусть замок скинет!
Леонид дёрнул кадыком, переступая с чуня на чунь:
— Варь… Ну ладно тебе, люди вокруг. Соседи увидят.
— Пусть смотрят! — повысила голос Варвара, так что вороны снялись с забора. — Пусть вся улица знает, какой у нас Коленька добытчик! Чужие сортовые семена средь бела дня выгреб, тёще в подпол ссыпал, а теперь в чистую баньку явился?
Николай шумно втянул воздух через нос:
— Чего?! Выгреб?! Да как у тебя язык поворачивается! Я по-человечески пришёл! У старухи огород пустой стоял, соображаешь ты своей головой?! Сажать нечего было!
— А мне есть чего?
Варвара смерила его прямым, немигающим взглядом.
— Я эти ящики полгода выхаживала. Сама в питомнике заказывала, премию свою до копейки отдала! А ты прикатил, пока меня дома не было, в кузов побросал и смылся? Без спроса и без стыда!
— Я у брата спросил! — Николай ткнул пальцем в грудь Леонида. — Лёха разрешил! Скажи ей, Лёха!
Муж сгорбился ещё сильнее, пряча взгляд:
— Ну… Я говорил, что Варя против будет… Ты же слушать не стал, погрузил и уехал…
— Вот именно! — припечатала Варвара. — Ты брата прижал, потому что знаешь: он безотказный. Привык на чужом горбу кататься. Так вот, Коля, бесплатная лавочка закрылась.
— Из-за картошки?!
Деверь брызнул слюной, повысив голос до визга.
— Из-за четырёх ящиков картошки родного брата за калитку выставляешь?! Да грош цена такой родне! Сквалыга паршивая! Пожалела для пожилого человека ведро клубней?!
— Она мне не родственница, а чужая тётка, — отчеканила Варвара. — И картошка была сортовая. Так что подбирай свой веник, прыгай в кабину и катись в Липки. Пусть тебе бабка Гавриловна в корыте баню устраивает.
Николай побагровел, шагнул было вперёд, но наткнулся на совершенно спокойный, каменный взгляд снохи.
Он резко нагнулся, схватил с земли осыпанный веник и повернулся к Леониду:
— Лёха. Если ты сию секунду замок не собьёшь — нет у меня больше брата. Слышишь? Номер мой сотри. На порог ко мне не суйся, и мать я предупрежу, какая у тебя змея на шее сидит.
Леонид поднял лицо. Губы его слегка вздрагивали, но взгляд перестал бегать.
Он посмотрел на сытое, перекошенное злобой лицо младшего брата, потом на жену, стоявшую прямо на весеннем ветру.
— Коль… — глухо выдавил Леонид. — Ты бы… картошку вернул. Варя ведь для нашего дома старалась.
— Чего вернуть?! — рявкнул Николай, взмахнув веником. — В земле она вся! Мы её позавчера до заката с тестем под лопату зарыли! Выкапывать мне её теперь, что ли?!
— Значит, зарыли, — подвела черту Варвара. — Вот по осени накопаешь, четыре ящика отборной отсыпешь — тогда про баню и поговорим. А до той поры твоего духу здесь не будет. Уяснил?
Николай грязно выругался, швырнул облезлый веник под забор и бросился к машине.
Дверца «Газели» грохнула так, что зазвенели стёкла в веранде. Мотор взревел на высоких оборотах, задние скаты взрезали гравий, и машина с пробуксовкой вылетела в переулок, оставив за собой густое облако сизого угара.
Во дворе стало тихо. Только весенний ветер шевелил газетные обрывки у порога сруба.
Леонид тяжело присел на просмоленный чурбак у поленницы и опустил голову на руки:
— Зачем ты так жестко, Варь? На весь посёлок ославила. Мать теперь в гробу перевернётся, тётка узнает — со свету сживёт. Скажут, брата на картошку променял.
— Не на картошку, Лёня.
Варвара подошла ближе и положила ладонь ему на широкое плечо.
— А на порядок в доме. Спустила бы сегодня — он бы через неделю твой мотоблок из сарая уволок. Потому что тёще пахать нечем. Ты этого ждал?
Леонид долго молчал, глядя на щепки под ногами. Потом шумно вздохнул, и плечи его заметно расслабились:
— Наверно, уволок бы… Он такой.
В тот вечер они парились вдвоём.
Печь гудела мягко и басовито, чистый берёзовый пар стоял под самым потолком, плотный и душистый. Варвара распахнула створку предбанника, впуская вечернюю прохладу цветущей черёмухи.
Леонид мылся долго, без обычной торопливой суеты, а под конец щедро плеснул из ковша на раскалённые голыши и удовлетворённо крякнул:
— А ведь и правда… славный пар сегодня. Без крика.
— То-то же, — отозвалась Варвара из предбанника.
Прошло ровно две недели.
Прикатили майские праздники. Земля на огороде окончательно прогрелась, требуя посадки.
Варвара с самого утра вышла на межу с веерными граблями. Неожиданно у штакетника затормозила вишнёвая легковушка. Дверца распахнулась, и из салона выскочила Алёна — жена Николая.
Лицо у родственницы пылало от возмущения. На ногах — резиновые галоши, поверх ситцевого халата наспех наброшена старая овчинная безрукавка.
Алёна рывком распахнула багажник, надсадно ойкнула и с размаху выволокла на траву драный джутовый мешок.
— Нате! — крикнула она на всю улицу, толкнув мешок к калитке. — Подавитесь вы своей картошкой, крохоборы! Из-за нескольких вёдер семью раскололи! Брата с братом стравили!
Варвара опёрлась на черенок грабель, спокойно разглядывая гостью:
— Чего привезла, Алёна?
— Картошку вашу драгоценную! Коля в совхозном хранилище выписал, целый центнер! Сам на горбу таскал, поясницу сорвал из-за вашей жадности! Сажайте, подавитесь! А Колю от бани отлучать не смейте, он в своём праве!
Варвара подошла к мешку ближе.
Ткань на боку давно истлела. На молодую траву вывалились пять клубней. Мелкие, сморщенные, с грецкий орех, густо покрытые серыми пятнами парши и подмороженные до черноты. Такой дрянью в совхозе кормили свиней после запаривания в чанах.
Из мастерской не спеша вышел Леонид с мотком вязальной проволоки в руках:
— Что тут за шум? Алёна?
— Вот, Лёша, полюбуйся на свою ненаглядную! — затараторила невестка, тыча пальцем в мешок. — Мы к вам с душой, мешок отборного картофеля доставили, а она нос воротит! Пусти Колю помыться сегодня, у него спину заклинило на совхозном складе!
Варвара молча подошла к мешку и поддела его носком кожаного сапога.
Гнилая мешковина с треском разошлась. По траве растеклась липкая дурно пахнущая жижа пополам с чёрной гнилью.
— Это что такое? — опешила Алёна, отступая на шаг.
— Это свиной отход, дорогая невестка, — ровно ответила Варвара. — А я покупала чистую элиту из питомника. Так что заталкивай это добро обратно в багажник и вези своей маменьке в Липки. Свиньям срубите.
— Да как ты смеешь… Мы к вам по-человечески!
— По-человечески было чужое без спроса не воровать.
— Лёня! — взвизгнула Алёна, ища глазами заступничества деверя. — Ты погляди, что она вытворяет! Она меня со двора гонит! Скажи ей!
Леонид подошёл ближе, посмотрел на зловонную жижу под колёсами, затем перевёл тяжёлый, трезвый взгляд на родственницу.
Он не стал сутулиться. Расправил широкие плечи и встал плечом к плечу рядом с Варварой:
— Забирай мешок, Алёна. И поезжай с богом. Варя всё правильно сказала.
Алёна поперхнулась воздухом, несколько раз беззвучно открыла рот, но от твёрдого взгляда деверя стушевалась.
Она торопливо ухватила расползающийся тюк за углы, перепачкав пальцы в гнилой жиже, с кряхтением закинула его в багажник, грохнула крышкой и прыгнула за руль. Машина взревела и умчалась по улице, поднимая клубы дорожной пыли.
Леонид постоял у забора, глядя на оседающую пыль, а потом повернулся к жене:
— Ну вот и всё. Отрезали.
— Не отрезали, а отвадили, — отозвалась Варвара, возвращаясь к граблям. — А семена мы сегодня у Софьи Кузьминичны возьмём. У неё целое ведро чистой «Синеглазки» припасено, я с утра сговорилась.
К вечеру из банной трубы снова повалил лёгкий, душистый дым.
Старый дедов замок Варвара убрала в сарай на кованый гвоздь — на всякий случай, пусть висит. Но он больше не понадобился.
Николай не показался ни через неделю, ни через месяц. В сельпо бабы шептались, что деверь теперь моется дома в оцинкованном корыте на веранде, костерит сноху на чём свет стоит и тёщу Евдокию материт почём зря: картошка-то в Липках сгнила в сырой глине и даже ботвы толковой не пустила.
А Леонид стал каждую субботу сам колоть берёзовые поленья с запасом, аккуратно складывая их под навес.
И баня во дворе Варвары больше никогда не топилась для чужих людей.
