Игорь ушёл к молодой Кристине и через неделю попросил прописать её в квартире, которую Галина получила от матери. Она сказала «да» и оформила бумаги. Но что именно она подписала, он узнал слишком поздно.
Галина проверила замок дважды. Повернула ключ, дёрнула ручку, спустилась на пролёт, вернулась и дёрнула ещё раз. Привычка тянулась с тех пор, как в подъезде вскрыли соседский тамбур, и мужу это давно казалось смешным.
— Ты опять? — спросил Игорь с верхней ступеньки. — Там железная дверь, Галь. Кому она нужна.
— Мне.
Она произнесла это ровно, без нажима, и пошла вниз, придерживая сумку локтем. В сумке лежали контейнер с гречкой и котлетой, зонт и кошелёк с оторванной молнией. Обычное утро, обычный четверг, ничего особенного.
Потом она вспоминала, что в то утро Игорь был непривычно причёсан. Влажные волосы зачёсаны на пробор, которого раньше не было, и от него пахло не его гелем для бритья, а чем-то сладким, с ванилью. Она заметила это на автомате, как замечают пятно на скатерти, и ничего не спросила.
Вечером он ждал её на кухне.
Сидел за столом в куртке. Перед ним стояла его кружка с отбитой ручкой, та самая, синяя, из которой он пил чай лет пятнадцать и которую Галина несколько раз порывалась выбросить. Чай в ней остыл, на поверхности собралась плёнка.
— Садись, — сказал он. — Разговор есть.
Галина поставила сумку на табурет. Не села. Достала контейнер, открыла воду и стала мыть, хотя контейнер был почти чистый. Вода шумела, и в этом шуме было проще стоять спиной.
— Я слушаю.
— Галь, ты только не кричи.
— Я не кричу.
— Я знаю, что ты не кричишь. Ты просто молчишь, и это хуже. — Он потёр переносицу двумя пальцами. — В общем, я ухожу. Не сегодня, я вещи соберу. Но уже решил.
Кран продолжал шуметь. Галина взяла губку и провела ею по крышке, потом по бортику, потом ещё раз по крышке. Пальцы стали мокрыми и холодными, а спина вдруг налилась тяжестью, будто на плечи положили мешок с картошкой.
— К кому? — спросила она.
— Какая разница.
— Мне интересно.
— Ее зовут Кристина. Ей двадцать семь. Мы полтора года вместе, если тебе так важно.
Полтора года. Галина попробовала сосчитать, где она была полтора года назад. Весной ремонтировала ванную. Летом возила Полину на вступительные. Осенью Игорь вдруг записался в спортзал и стал покупать себе рубашки. Всё складывалось само, как детали пазла, которые долго лежали в коробке.
Она выключила воду.
— Двадцать семь, — повторила она. — Полине девятнадцать.
— Не начинай.
— Я просто считаю. Я всегда считаю, ты же знаешь.
Игорь встал. Он был ростом сто восемьдесят три сантиметра, широкий в плечах, с залысинами, которые он в последние месяцы прикрывал зачёсом. Стоял посреди кухни и не знал, куда деть руки. Она смотрела на его пальцы, на ногти, обкусанные у больших. Тридцать лет она знала эти пальцы.
— Я думал, ты закатишь сцену, — сказал он. — А ты стоишь и моешь контейнер.
— Хочешь, чтобы я тарелку разбила?
— Нет.
— Тогда чего ты хочешь?
Он не ответил. Постоял, взял со стола свою кружку, повертел в руках, поставил обратно. Отбитая ручка царапнула клеёнку.
— Кружку забери, — сказала Галина.
— Зачем? Пусть стоит.
— Тогда я её выброшу.
— Выбрасывай.
Она не выбросила. Ни в тот вечер, ни потом. Кружка так и осталась на столе, и Галина обходила её, как обходят человека, стоящего в дверях.
Уходил он неделю.
Это оказалось самым тяжёлым: не сам разговор, а медленность. Каждый вечер из квартиры исчезало что-то маленькое. Сначала зарядка от ноутбука, потом бритвенный станок, потом ветровка с крючка. Крючок остался пустым, и мимо него Галина проходила по десять раз в день, каждый раз с одним и тем же коротким толчком внутри.
Полина приехала из общежития на выходные. Дочь была худенькая, в отца, с тёмными бровями почти на переносице, и с привычкой грызть кончик косы, когда нервничала. Она прошла в комнату, увидела пустые полки в шкафу и села на кровать.
— Мам.
— Я знаю.
— Я его убью.
— Не надо. — Галина села рядом. — Он твой отец.
— Он предатель.
— И отец тоже. Одно другому не мешает.
Полина уткнулась ей в плечо. От дочери пахло общежитскими макаронами и дешёвым шампунем с яблоком. Галина гладила её по голове и смотрела на стену, на обои с мелкими васильками, которые они клеили вместе с мамой ещё в девяностых. Мамы давно не было, а квартира осталась. И стены помнили всех.
В воскресенье Игорь забрал последнюю сумку. Стоял в прихожей, обувался, и ключи держал в руке.
— Ключи оставь, — сказала Галина.
— Я потом занесу. Мне же ещё что-то забирать придётся.
— Что?
— Ну, мало ли. Книги. Инструмент из кладовки.
— Инструмент в среду. Я дома буду.
Он кивнул и ушёл, унося ключи в кармане.
Её не удивило, что она осталась спокойной. Удивило другое: к вечеру она достала из ящика банку с гречкой, перебрала крупу и заметила, что варит на двоих. Порция получилась вчерашняя, привычная. Половину она выбросила в мусорное ведро, накрыв крышкой, чтобы не видеть.
Три дня спустя позвонила Тамара.
— Живая? — спросила подруга без приветствия.
— Живая.
— Я к тебе еду.
— Не надо.
— Уже в такси.
Тамара работала товароведом в овощном магазине, была на пять лет старше и на полголовы ниже, с хриплым голосом заядлой курильщицы, которая бросила десять лет назад, но голос остался. Она вошла с пакетом, из которого торчал батон и горлышко бутылки, и первым делом прошла на кухню.
— Так, — сказала она. — Где эта его кружка?
— На столе.
— Убери. Или разбей. Дай сюда, я сама.
— Не трогай.
Тамара замерла с протянутой рукой. Посмотрела на подругу, потом на кружку с отбитой ручкой, потом снова на подругу.
— Ты чего, Галка? Ты его ещё ждёшь?
— Нет.
— А чего тогда?
— Не знаю. Пусть стоит. Мне так проще.
Тамара села, достала из пакета бутылку и два стакана, налила по чуть-чуть. Они выпили молча. Вино было кислое, вяжущее, оставляло на языке шершавый налёт. Галина сглотнула и подумала, что это вкус этой недели: терпкий, без сладкого послевкусия.
— Он мне звонил, — сказала она наконец.
— Кто?
— Игорь. Сегодня утром.
— Чего хотел?
Галина покрутила стакан в пальцах. Донышко оставило на клеёнке влажный круг, потом ещё один, рядом.
— Просит, чтобы я прописала Кристину.
Тамара поставила свой стакан так резко, что вино плеснуло через край.
— Что?
— Прописала. У меня. В нашей квартире.
— В твоей, — поправила Тамара. — Квартира твоя. От мамы досталась. Он тут только прописан, и то потому что муж.
— Знаю.
— И что ты ответила?
Галина подняла глаза. Лицо у неё было усталое, с тонкими морщинами у рта, и светлые волосы, тронутые сединой у висков, лежали неровно, как после сна на неудобной подушке. Она посмотрела на подругу и сказала:
— Что подумаю.
Тогда, в тот вечер, она не знала, что скажет. Знала только, что голос в трубке был чужой. Игорь говорил быстро, немного заискивающе, с придыханием, как говорил с матерью, когда просил денег до зарплаты.
— Галь, ну ты пойми. Она беременная. Пять месяцев уже. Её в консультации по месту жительства надо вести, а у неё регистрация в другом городе, у родителей. Мы пока снимаем, но хозяйка не пропишет. Ни в какую.
— Пять месяцев, — повторила она тогда.
— Ну да.
— Значит, с зимы.
Она сказала «значит» и сама услышала, как оно прозвучало: коротко, без вопроса. С зимы. Когда он ещё приносил ей чай в постель по воскресеньям и они вместе выбирали новогоднюю ёлку на рынке. Она помнила эту ёлку. Небольшую, с кривой макушкой, которую Игорь тащил через двор на плече, смеясь над тем, как иголки падают ему за воротник.
— Галя, ты слушаешь?
— Слушаю.
— Ну так что? Тебе же это ничего не стоит. Ну, пропиши, и всё. Она даже жить не будет, просто бумага.
— Бумага.
— Ну да. Формальность.
Формальность. Галина в тот вечер повесила трубку и долго сидела на диване, глядя в тёмный экран телевизора. Там отражалась она сама: женщина в халате, с прямой спиной, с руками на коленях. Как на фотографии в паспорт. Вот только не понять, кто на ней.
Теперь, на кухне с Тамарой, ей вдруг захотелось смеяться. Тихо, некрасиво, с всхлипом. Она приложила ладонь к губам и сидела так, пока не отпустило.
— Ты не вздумай, — сказала Тамара. — Слышишь? Не вздумай.
— Почему?
— Потому что пропишешь, и потом хлебнёшь. Знаешь, сколько таких историй? У Верки с работы сестра пустила жиличку, а потом три года выписывала через суд.
— Это если постоянную.
— А ты про какую?
— Есть же по месту пребывания. Временная. Ту, что на полгода или на год. Собственник сам заявляет, сам и срок ставит.
Тамара открыла рот и закрыла. Потом сказала с хрипотцой:
— Откуда ты знаешь?
— Полина оформляла в общежитии. Я с ней в МФЦ ходила. Талон брали, помнишь? Сорок минут сидели.
— И что, ей там прописку дали?
— Регистрацию по месту пребывания. Это не прописка, Тома. Права на жильё она не даёт. Просто отметка, где человек фактически находится. Для полиса, для поликлиники, для садика. Срок закончился, и всё.
Она говорила ровно, глядя в стакан. Тамара молчала и смотрела на неё так, будто видела впервые.
— Ты что-то задумала, — сказала она наконец.
— Ничего я не задумала.
— Задумала. У тебя лицо такое, как у матери твоей, когда она с соседом по гаражу судилась.
— Не выдумывай.
— Ладно, — Тамара вздохнула и потянулась к бутылке. — Ладно. Только скажи мне одно. Зачем?
Галина не ответила сразу. Смотрела на кружку, на этот сколотый край, и внутри нарастало чувство, которому она не могла подобрать названия. Не злость. Не обида. Что-то вроде любопытства, злого, но чистого. Как будто она стояла у окна и смотрела, как на улице двое спорят о том, кто виноват, и вдруг поняла, что может выйти и прекратить это в общем.
— Хочу посмотреть на неё, — сказала она.
Свекровь пришла в субботу без звонка.
Зинаида Павловна была маленькая, сухая, в вязаной шапке с помпоном, которую носила даже в помещении, потому что боялась сквозняков. Ей исполнилось семьдесят восемь, и последние три года она передвигалась с палочкой, на рукоятке которой сидела резная птичка. Она вошла в прихожую, поставила палочку в угол и посмотрела на Галину снизу вверх белёсыми глазами.
— Сынок мой негодяй, — произнесла она с порога.
— Здравствуйте, Зинаида Павловна.
— Здравствуй, здравствуй. Чай есть?
— Есть.
— А пироги?
— Не пекла.
— Я так и думала. — Свекровь шагнула на кухню и оглядела стол. — Вот эту кружку его, значит, оставили. А зачем?
— Не знаю.
— Я знаю. — Зинаида Павловна села, сложила на коленях сухие руки. — Потому что тридцать лет. Такое сразу не выкидывается.
Галина налила ей чаю. Свекровь взяла чашку двумя ладонями и долго грела пальцы. За окном шёл первый мокрый снег, и стёкла запотели с краёв.
— Он мне сказал, — произнесла Зинаида Павловна. — Что ты согласишься. Что ты у меня мягкая.
— Он так сказал?
— Мягкая, говорит, уступит. Тебе, говорит, мама, не о чем беспокоиться.
— А вы беспокоитесь?
— А как же. Я старая, я вижу. — Свекровь подняла глаза. — Он, Галя, слабый. Всегда был. В отца пошёл. Только отец слабый был тихо, а этот шумно. Ему надо, чтобы кто-то его любил, обязательно, каждую минуту. Ты его любила. А эта, молодая, будет любить, пока он ей полезен.
— Вы её видели?
— Видела. Один раз. Тощая, с ногтями длиннее пальцев. Смотрит в телефон, пока я с ней говорю.
— Может, она стеснялась.
— Нет, милая. Просто не интересно ей со мной.
Галина отпила чай. Он был горячий, обжигал язык, и она почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Не от горя. От того, что кто-то сидит на её кухне и говорит ей правду, не жалея ни её, ни себя.
— Он попросил меня её прописать, — сказала она.
— Знаю. Он и мне говорил.
— Что говорил?
— Что ты согласишься.
— А вы что думаете?
Свекровь долго молчала. Птичка на рукоятке палочки поблёскивала в углу лаком.
— Я думаю, — произнесла Зинаида Павловна медленно, — что ты умная. Умнее, чем он тебя считает. И что делать тебе надо то, что сама решила. Только смотри, чтобы себе хуже не сделать.
— Не сделаю.
— Смотри. — Она допила чай, поставила чашку и добавила: — Он вернётся, Галя. Не сразу. Но вернётся. Я своего сына знаю.
— Я его не приму.
— Я не про то. Я про то, что он придёт под дверь.
Она ушла в сумерках, опираясь на палочку. Галина смотрела в окно, как маленькая фигурка в шапке с помпоном пересекает двор, останавливается у лужи, боится ступить и обходит по кромке. Такая же упрямая, как её сын. И такая же одинокая.
Она пошла к юристу в понедельник.
Консультация находилась на втором этаже бывшего НИИ, в комнате с потрёпанным ковролином и растением в горшке, у которого жёлтые листья свисали до пола. Юристка, женщина лет сорока с короткой стрижкой и очками на цепочке, выслушала её и кивнула.
— Квартира вам досталась по наследству?
— От матери. Две тысячи четвёртый год.
— Тогда она ваша личная собственность, не совместно нажитое. При расторжении брака делить нечего.
— А он?
— Он прописан как член семьи. После расторжения брака статус меняется. Но пока брак не расторгнут, он вправе там жить. — Затем вы сможете через суд попросить прекратить его право пользования. вы сможете через суд попросить прекратить его право пользования. вы можете потребовать через суд прекратить его право пользования. Суд может сохранить за ним это право на срок, если ему некуда идти. Но обычно на год-два.
— А молодая?
— Его нынешняя? Ей вы вправе оформить регистрацию по месту пребывания. Без права на жилплощадь. Срок вы указываете сами. Досрочно снять с регистрации можно по вашему заявлению как собственника.
— То есть она у меня не пропишется навсегда.
— Нет. Если вы сами не захотите.
Галина сидела с прямой спиной, сложив руки на сумке. Из окна тянуло холодом. Юристка смотрела на неё с профессиональной мягкостью.
— Вы уверены, что хотите это делать? Поймите правильно, я не вправе вас отговаривать. Но у многих в такой ситуации бывает желание проявить великодушие. А потом жалеют.
— Я не великодушная.
— Тогда зачем?
— Потому что он просит. И потому что хочу, чтобы он пришёл сам. Пришёл, посмотрел, подписал, увидел, как всё устроено.
— Что устроено?
Галина не ответила. Встала, поблагодарила и вышла на лестницу, где пахло сыростью и сырой краской. Ладони у неё вспотели, хотя за окном лежал снег. В кармане завибрировал телефон. Игорь.
— Ну что? — сказал он вместо приветствия. — Надумала?
— Надумала.
— И?
— Приходите в субботу. Оба. С паспортами. И с документом на её беременность, чтобы в МФЦ не спрашивали лишнего.
— Да? — Он выдохнул так шумно, что у неё в ухе щёлкнуло. — Галь, я знал. Я говорил Кристине, что ты нормальная. Ты правда молодец.
— Не благодари.
— Но я хочу сказать спасибо.
— Потом скажешь.
Она отключила телефон, постояла у подоконника. Внизу, во дворе, дворник в оранжевом жилете сгребал снег в кучу, и куча росла, тяжёлая, серая, с чёрными прожилками. Из-под лопаты вылетали комья и падали обратно.
Она не знала, зачем сказала «потом». Просто вырвалось.
В субботу он пришёл с ней.
Галина открыла дверь и увидела двух людей на площадке. Игорь стоял впереди, в новой куртке с меховым воротником, которой она раньше не видела. За ним, полшага позади, стояла девушка. Худая, узкоплечая, ростом не выше метра шестидесяти, с длинными тёмными волосами, собранными в хвост, и крупным животом, который выпирал под бежевым пальто. Ногти у неё действительно были длинные, покрытые розовым лаком с крошечными блёстками. Лицо совсем юное: круглые щёки, вздёрнутый нос, подведённые глаза, испуганные и настороженные.
— Здравствуйте, — сказала девушка тихо. — Я Кристина.
— Знаю, — ответила Галина. — Проходите.
Они вошли. Игорь по привычке потянулся к вешалке, потом остановился и спросил взглядом, куда можно. Галина кивнула на крючок в углу. Тот самый, пустой.
В прихожей пахло его новым одеколоном, и она подумала, что теперь этот запах будет жить в её квартире хотя бы несколько минут. Потом выветрится.
— Проходите на кухню, — сказала она. — Чай будете?
— Мы не надолго, — отозвался Игорь.
— Всё равно чай.
Кристина села на краешек стула и положила ладони на живот. Смотрела по сторонам, задерживаясь на каждой мелочи: на календаре с котятами, на магнитах, на старом радио на холодильнике. Взгляд у неё был не любопытный, а какой-то примеряющий, и Галине это не понравилось. Потом она поймала себя на том, что не хочет, чтобы девушка смотрела так на её кухню, и что это глупо.
— Красиво у вас, — сказала Кристина.
— Спасибо.
— Игорь говорил, у вас большая квартира.
— Двухкомнатная.
— Он говорил, что здесь можно комнату сделать под детскую.
Галина медленно повернулась к Игорю. Он рассматривал скатерть.
— Я просто сказал, что места много, — пробормотал он.
— Места много, — подтвердила она. — Только у меня дочь. Полина. Её комната.
— Она же в общежитии живёт.
— Живёт. Но комната её.
Кристина покосилась на Игоря и замолчала. Галина поставила перед ней чашку с ромашковым чаем, потом налила себе и Игорю. Кружка с отбитой ручкой стояла в стороне, никем не тронутая.
Она отметила, что Игорь на неё смотрит. Быстро, украдкой, будто проверяя, на месте ли.
— Давайте по делу, — сказала Галина. — Я подготовила заявление. Регистрация по месту пребывания, срок шесть месяцев. Для полиса и женской консультации этого хватает.
— Шесть? — переспросил Игорь. — А почему не постоянная?
— Потому что постоянная даёт право пользования жильём.
— Ну и что?
— А то, что это моя квартира.
Он открыл рот, закрыл. Лицо его пошло красными пятнами, от шеи вверх.
— Мы же договаривались.
— О чём?
— Что ты пропишешь.
— Я пропишу. Зарегистрирую. Это именно то, что ты хотел. ты просил.
— Я просил прописку!
— Ты просил, чтобы её вели в консультации по месту жительства. Это я и делаю. Хочешь другое, объясни зачем.
Игорь встал, прошёл к окну и обратно, потёр затылок. Сопел. Кристина смотрела то на него, то на Галину, и лицо у неё медленно менялось: растерянность уступала место чему-то другому, вопросительному.
— Игорь, — сказала она. — А зачем нам постоянная?
— Кристин, потом.
— Нет, сейчас. Зачем?
— Ну, чтобы надёжнее было. Мало ли.
— Что мало ли?
Он промолчал. Галина наблюдала за ним без злорадства, с каким-то странным отстранённым вниманием, как смотрят на насекомое под стеклом. Она подумала, что тридцать лет не знала, как выглядит его растерянность. А выглядела она вот так: губы поджаты, лоб блестит, руки ищут карманы.
— Игорь имеет в виду, — произнесла Галина ровно, — что рассчитывал жить здесь. Со временем.
— Как жить? — Кристина повернулась к нему. — Ты же говорил, что сам выписался. Что мы будем снимать, пока ты не решишь вопрос с квартирой.
— Кристин.
— Ты говорил, что это ваша общая квартира, и Галина Викторовна в любой момент готова делить.
— Я не говорил такого.
— Говорил! Ты сказал, что как только ребёнок родится, мы переедем сюда, потому что твоя жена, — она запнулась, — потому что Галина Викторовна съедет к матери.
— К какой матери? — тихо спросила Галина.
В кухне стало очень тихо. Слышно было, как в ванной подтекает кран, капля за каплей, размеренно, как метроном. На стене тикали часы.
Игорь опустил голову.
Кристина ушла первой.
Встала, положила ладонь на живот, взяла со спинки стула сумочку. Она не хлопала дверью, не кричала. Просто вышла в прихожую, сняла с крючка своё пальто, надела его, не застёгивая, и села на банкетку обуваться. Ноги у неё, видимо, отекли, и молния на сапоге не шла. Она возилась с ней, закусив губу.
Галина стояла в проёме кухни и смотрела.
— Давайте я, — сказала она.
— Не надо.
— Вам нельзя наклоняться.
— Я сама.
Молния наконец пошла. Кристина выпрямилась, тяжело дыша. Лицо её было бледное, с красными пятнами на скулах, и Галина вдруг увидела в нём не соперницу, а испуганного ребёнка, у которого из-под ног выдернули пол.
— Я думала, у него всё честно, — сказала Кристина. — Что он с вами всё решил.
— Он решил.
— Нет. Не решил. Он мне врал.
— Он не умеет иначе.
— Вы его защищаете?
— Нет. Я его знаю.
Кристина посмотрела на неё пристально. Глаза у неё были серые, с золотистыми крапинками у зрачка. Галина почему-то подумала, что у Полины такие же, только темнее.
— Можно я к вам ещё зайду? — спросила Кристина. — Одна. Не сейчас. Потом.
— Заходите.
— Спасибо.
Она вышла. Игорь хотел кинуться следом, но Галина встала в дверях.
— Пусти.
— Нет.
— Галя, отойди.
— Сначала скажи мне, что ты ей наговорил про мою квартиру.
— Да ничего я не говорил!
— Про мать. К какой матери я должна съехать? Моя мама в две тысячи четвёртом умерла.
Игорь дёрнул подбородком.
— Я про мою, — выдавил он. — Про Зинаиду Павловну. Она пожилая, ей нужен уход. Я думал, ты…
— Что?
— Что ты поедешь к ней. Помогать. Ты ведь всегда помогала.
— И для этого ты хотел прописать Кристину навсегда.
— Не навсегда. Пока.
— Пока что?
Он молчал. Галина отошла на шаг, пропуская его. Игорь метнулся мимо, схватил куртку, на ходу вдёргивая руку в рукав, и хлопнул дверью так, что с полки в прихожей слетела ключница. Ключи брякнули об пол.
Она не стала поднимать сразу. Постояла, слушая, как его шаги грохочут по лестнице, потом становятся тише, потом исчезают. Тогда наклонилась, подобрала связку. Среди привычных ключей блеснул новый, ещё яркий, с круглой головкой.
Этот ключ она заказала три недели назад. В тот день, когда он сказал про Кристину.
Она долго не могла заснуть.
Лежала на боку, лицом к пустой половине кровати, и слушала, как гудит холодильник. Простыня была холодная. Одеяло, под которым спала десятилетиями, вдруг показалось слишком лёгким. Она повернулась на спину, потом на другой бок, и наконец села, спустив ноги на пол.
В кухне горел ночник. Галина налила воды, поднесла стакан к губам и поставила обратно, так и не выпив. Присела к столу. Перед ней стояла кружка с отбитой ручкой. Она взяла её, повертела, провела пальцем по сколу. Острый, шершавый, со стёртым краем.
Эту кружку он купил на вокзале, когда они ехали в Анапу двадцать пять лет назад. Небольшая синяя кружка, с белыми рыбками. Ручку отбили на третий год, когда Полина, тогда трёхлетняя, толкнула стол и кружка упала. Игорь тогда рассмеялся и сказал, что теперь она особенная. Не выбросил. Пил из неё каждое утро.
Галина поставила кружку на подоконник.
Не выбросила. Не разбила. Просто убрала с глаз, туда, где раньше стоял кактус. Тот засох ещё весной, и она вынесла его на помойку. Теперь освободившееся место занимала кружка.
Утром она позвонила Тамаре.
— Ну что? — спросила подруга сразу. — Как прошло?
— Странно.
— Рассказывай.
— Она не знала. Про квартиру не знала. Он ей соврал, что я согласна делить, что съеду к его матери.
— К его матери? — Тамара присвистнула. — Ну он даёт. А ты?
— Я ничего. Сидела и слушала.
— Галка. — Тамара понизила голос. — Ты его до сих пор жалеешь?
— Нет. — Галина помолчала. — Не его. Её.
— Кого?
— Кристину. Она младше Полины на восемь лет. Она в него влюбилась как дурочка, а он ей вот так.
— Она сама на женатого пошла.
— Пошла. Только она не знала про его слабость. А я знала. И тридцать лет ею пользовалась. Вернее, терпела.
— Ты что несёшь?
— Не знаю. Сама не понимаю. — Галина потёрла лоб. — Тома, я, наверное, дура. Я собиралась её прописать на шесть месяцев и посмотреть, как он будет выкручиваться. А теперь мне её жалко.
— Ну и не прописывай.
— Она беременная.
— И что?
— Как что? Без полиса и наблюдения нельзя.
— Так полис ей и без прописки дадут, — буркнула Тамара. — Это в консультации просят, а по закону не имеют права отказать. Я читала.
— Знаю. Только ей об этом никто не скажет. А ей страшно.
Тамара вздохнула в трубку. Слышно было, как она чиркает зажигалкой, хотя обещала не курить.
— Слушай, ты как мать Тереза, честное слово.
— Не хочу быть Терезой.
— А кем хочешь?
— Не знаю. Хочу, чтобы всё это кончилось. Чтобы я открыла дверь, а за ней никого нет.
— Так закрой.
— Закрыла.
Она положила трубку и посмотрела на связку ключей на полке. Новый ключ поблёскивал на фоне старых, потёртых. Личинку в двери она сменила в тот же вечер, когда узнала про Кристину. Ночью, пока Полина ещё не приехала, сама выкрутила старую и вставила новую, по инструкции из интернета. Руки тогда не слушались, отвёртка соскальзывала, и она поцарапала костяшку. Потом сидела на полу в прихожей и держала в кулаке старую личинку, тяжёлую и холодную.
Игорь об этом не знал. Его ключ, тот, что он унёс в кармане, теперь торчал бы в замке, как палец в чужой перчатке.
Кристина пришла в среду.
Позвонила в дверь коротко, один раз. Галина открыла и увидела её одну, без Игоря, без сумки. Бежевое пальто расстёгнуто, платок в руках, глаза красные.
— Можно?
— Заходите.
Они прошли на кухню. Галина поставила чайник. Кристина села на тот же стул, что и в субботу, только теперь уже не вертела головой. Смотрела на скатерть и мяла платок.
— Он живёт у матери, — сказала она вдруг. — Игорь. Мы в субботу поругались, и я поехала к подруге. Потом узнала, что он сам съехал с квартиры, которую мы снимали. Хозяйка сказала, что он должен ей за два месяца.
— Он не платил?
— Платил я. Из декретных. Я работала в салоне, у меня накопления были. Он говорил, что скоро получит деньги за дачу.
— Какую дачу?
— Свою. Или вашу.
Галина усмехнулась одним углом рта.
— У него нет дачи. Была у отца, ветхая, в тридцати километрах. Продали в две тысячи девятнадцатом, деньги ушли на лечение.
— Он мне сказал, что продаёт участок под Тверью.
— Нет там никакого участка.
Кристина закрыла лицо ладонями. Плечи её вздрагивали мелко, часто. Галина налила чай, поставила перед ней чашку, но девушка не взяла. Тогда Галина придвинула стул и села рядом, не касаясь.
— Сколько вам? — спросила она.
— Двадцать семь.
— Срок?
— Двадцать три недели.
— Врача видели?
— Была два раза. В платной. Хочу в обычную, а там надо по месту.
— Вам не откажут.
— Откажут. Я звонила. Сказали, приходите с регистрацией.
— Это незаконно.
— Ну и что? — Кристина подняла мокрое лицо. — Я же не пойду скандалить. Мне страшно. Мне двадцать семь, у меня мама в другом городе, отец давно умер, подруга сама с мужем в однушке. У меня никого нет.
В кухне повисла тишина. Чайник щёлкнул и отключился, из носика поднялся пар, растворился под потолком. Галина сидела, сложив руки на коленях, и чувствовала, как в горле встаёт что-то плотное, не слёзы, а тяжесть.
— Пейте чай, — сказала она.
— Не хочу.
— Пейте. Это ромашка. Вам можно.
Кристина взяла чашку. Отхлебнула. Пальцы её дрожали, по поверхности чая шла мелкая рябь.
— Вы на меня злитесь? — спросила она.
— Нет.
— Почему?
— Не знаю. Наверное, устала злиться. Или не умею.
— Я бы злилась.
— Вы ещё научитесь.
Кристина неожиданно улыбнулась, слабой, кривой улыбкой, и Галина увидела, какая она на самом деле юная. Кожа под глазами тонкая, с голубоватым просветом. На виске родинка. Такая же, как у Полины, если приглядеться.
— Я вам вот что скажу, — произнесла Галина. — Я оформлю вам регистрацию. Временную. На шесть месяцев, а если надо, продлю. Ходить сюда вам не надо, жить тут вы не будете. Это просто бумага. Для консультации.
— Правда?
— Правда. Только с условием.
— С каким?
— Игоря сюда не приводите.
Кристина кивнула, быстро, дважды. Потом вдруг протянула руку через стол и накрыла ладонью пальцы Галины. Ладонь была холодная, чуть влажная, с тонкими пальцами.
— Спасибо, — сказала она. — Я не знаю, за что вы так.
— Я тоже не знаю.
Они просидели ещё с полчаса. Пили чай, говорили о пустяках. О том, какой у Кристины токсикоз был в первом триместре, о том, что Полина в её возрасте ела мел, о том, что в аптеке на углу продают хороший йод. Кристина спросила про календарь с котятами, и Галина рассказала, что подарила его Тамара три года назад в шутку, а он так и остался висеть. Рассмеялись. Обе, одновременно, и от этого смеха стало неловко и хорошо.
Уходя, Кристина замешкалась в прихожей.
— Галина Викторовна, а вы… Если можно, скажите. Он вас любил?
— Не знаю.
— А вы его?
— Любила.
— А сейчас?
Галина посмотрела на неё, на бледное лицо, на живот под пальто, на платок в пальцах.
— Сейчас у меня голодная семья не ждёт, — сказала она. — Иди, милая. Береги себя.
Кристина ушла. Дверь закрылась мягко. Галина ещё постояла, слушая, как затихают шаги, и вдруг заметила, что впервые за две недели плечи у неё опущены и дышится свободно.
Регистрацию оформили в пятницу. Галина сидела в МФЦ на пластиковом стуле цвета мокрого асфальта, держала на коленях папку, и Кристина рядом теребила край шарфа. Оператор, круглолицая женщина в синей жилетке, проверила паспорта, свидетельство о собственности, выписку из ЕГРН и стала быстро вбивать данные.
— Срок?
— Шесть месяцев, — сказала Галина.
— По месту пребывания?
— Да.
— Вы согласны, что регистрация не даёт права пользования жилым помещением?
— Согласна.
— Заявитель, подпишите здесь.
Галина подписала. Ручка была на цепочке, шарик скользил плохо, подпись вышла кривая. Кристина подписала следом, мелко и аккуратно, как школьница.
— Готово. Через три дня придёт уведомление.
Они вышли на улицу. Дул холодный ветер, у автобусной остановки толпились люди. Кристина глубоко вдохнула, прижала ладони к животу и вдруг всхлипнула, тихо, как выдох.
— Не плачьте, — сказала Галина. — Вам вредно.
— Я не от горя.
— А от чего?
— Не знаю. Что вы такая. Я ведь к вам шла и думала, что вы меня ненавидите.
— Я не ненавижу.
— Все ненавидят.
— Не все.
Она проводила Кристину до остановки, дождалась автобуса, подала руку на ступеньку. Кристина махнула из окна, неловко, одной ладонью. Автобус тронулся, выпустив облако серого выхлопа.
Галина пошла домой пешком. Прошла мимо аптеки, мимо ларька с пирожками, мимо школы, у ограды которой пацаны гоняли пустую банку. Дорога заняла сорок минут. Ноги гудели, но внутри разливалось странное ровное тепло, которого она давно не чувствовала.
У подъезда её ждал Игорь.
Стоял, прислонившись к стене рядом с кодовым замком, в той самой куртке с меховым воротником. Небритый, с серой кожей, с мешками под глазами. При виде неё он выпрямился.
— Галя.
— Здравствуй.
— Мне надо поговорить.
— Говори.
— Не здесь. Давай поднимемся.
— Нет.
— Галя, я замёрз. Я с утра тебя жду.
— Мог позвонить.
— Ты бы не взяла.
— Возможно.
Он переступил с ноги на ногу. Холод пробирал даже её, но она стояла прямо, держа в руках пустую папку.
— Кристина мне не отвечает, — сказал он. — Она к тебе ходила.
— Ходила.
— Ты ей что-то сказала?
— Я ей ничего не говорила. Ты сам ей всё сказал. Просто немного раньше, чем хотел.
— Она думает, что я лжец.
— А ты не лжец?
— Я хотел как лучше!
— Для кого?
— Для нас. Для ребёнка. Мне сорок девять…
— Пятьдесят два, Игорь.
— Мне пятьдесят два, и я не хочу до конца жизни ютиться у матери. Мне нужен свой угол.
— У тебя был угол. Ты его сам оставил.
— Не начинай.
— Я не начинаю. Я заканчиваю.
Он отвёл глаза. По его лицу пробежала судорога, как рябь по воде.
— Галя, я вернуться хочу.
— Куда?
— Домой.
— Это не твой дом.
Он вскинул голову. Она смотрела на него, не отводя взгляда. И вдруг заметила, что он старый. Не потому, что седой или морщинистый. Просто он весь сдулся, как воздушный шар после праздника, и держался на одном упрямстве.
— Мама сказала, ты мягкая, — произнёс он с горькой усмешкой.
— Твоя мама сказала, что я умная.
— Она мне так не говорила.
— Значит, ей не хотелось тебя расстраивать.
Галина набрала код. Домофон пискнул. Она открыла дверь и шагнула в подъезд, остановилась на секунду, не оборачиваясь.
— Заявление на расторжение брака я подам через Госуслуги. Приходи в загс, когда назначат. Это тебе не обязательно, но так проще. А потом мы обсудим это, где ты будешь прописан.
— А если я не выпишусь?
— Тогда обращусь в суд.
— Ты не сделаешь этого.
— Я уже была у юриста. Она сказала, что суд оставит тебе право пользования на год. Может, на два. Пока найдёшь жильё.
— Ты всё продумала.
— Нет, Игорь. Я просто тридцать лет думала за нас двоих. Отвыкать долго.
Дверь закрылась за ней с тяжёлым щелчком.
Он поднялся к квартире через полчаса.
Галина услышала шаги на лестнице, шорох, потом тишину. Она стояла в кухне, спиной к двери, и резала хлеб. Тонко, почти прозрачно, как мама учила, привычка из голодных лет. Нож ходил вперёд-назад, крошки сыпались на доску.
В замке заскрежетал ключ.
Он вошёл в скважину до половины и встал. Повернулся туда-сюда, дёрнулся, застрял. Потом послышался тихий металлический звук: ключ вынули, вставили снова, покрутили. Замок не поддавался.
Галина отложила нож.
Подошла к двери на цыпочках. Приложила ладонь к холодному железу. Через него ощущалась вибрация: Игорь дёргал ручку, сначала осторожно, потом резче.
— Галя? — позвал он глухо. — Галь, у меня ключ не подходит.
Она не ответила.
— Галя, ты слышишь? Что с замком?
Она смотрела в глазок. В выпуклом стекле лицо его казалось огромным и искажённым, с расплывшимся носом и растянутыми губами. Он приложил ухо к двери.
— Ты дома. Я знаю, ты дома.
— Дома, — сказала она.
Повисла пауза. В подъезде хлопнула дверь этажом выше, кто-то спускался с собакой, цокали когти по бетону. Игорь отодвинулся, пропуская, и встал так, чтобы её не было видно.
— Замок сменила? — спросил он тише, когда шаги затихли.
— Сменила.
— Когда?
— Три недели назад.
— Зачем?
— Чтобы ты не входил без спроса.
— Я твой муж.
— Пока.
Он замолчал. Потом прошелестело: он сползает по двери, садится на корточки. Она почти видела, как он сидит на грязном кафеле, обхватив колени, в куртке с воротником, и смотрит на связку ключей.
— Мне некуда идти, — сказал он.
— Есть куда. У тебя мама.
— Она меня не пустит.
— Пустит.
— Она сказала, что я дурак.
— Она сказала правду.
— Галя. — Голос сорвался. — Ну пожалуйста.
Она прислонилась лбом к двери. Металл холодил кожу. Внутри что-то шевельнулось, знакомое, тёплое и тяжёлое, как старый плед, в котором столько лет пряталась от холода. Она могла бы повернуть ручку. Впустить. Налить ему чай в эту дурацкую кружку с отбитой ручкой. Тридцать лет за спиной тянули её назад, как ремень тянет чемодан.
Но в кармане халата лежала бумажка. Расписка из МФЦ. Она нащупала её пальцами и сжала.
— Игорь, — произнесла она. — Иди к маме.
— Галя.
— Иди. Позвони Кристине. Приди к ней. Если она захочет, поговорите. А сюда не приходи. Пока я сама не позову.
— А если не позовёшь?
— Тогда не позову.
Она отошла от двери. Постояла в прихожей, слушая, как он поднимается, отряхивается, шаркает по площадке. Потом шаги стали удаляться. Медленно, нехотя, вниз по лестнице, и затихли.
Галина вернулась на кухню. Хлеб был порезан наполовину. Она отложила нож, вытерла руки о полотенце и посмотрела на подоконник. Кружка с отбитой ручкой стояла там, где она её оставила, боком к свету.
Чайник закипел. Она налила воду в свою белую чашку с золотым ободком, бросила пакетик, помешала ложкой. Отпила. Чай был горячий, горький, слегка вяжущий.
За окном темнело. Во дворе загорались фонари, один за другим, жёлтыми пятнами на мокром снегу. Кто-то выгуливал собаку, кто-то тащил пакеты из магазина, и никто из них не знал, что в третьем окне слева от подъезда женщина стоит с чашкой в руках и слушает собственное дыхание.
Потом зазвонил телефон. Полина.
— Мам, ты как?
— Нормально.
— Голос у тебя странный.
— Просто устала.
— Хочешь, я приеду?
— Приезжай в воскресенье. Пироги испеку.
— Ты же не печёшь.
— Захотелось.
— Мам, а папа?
— Что папа?
— Он звонил. Говорит, ты дверь не открыла.
— Не открыла.
— Почему?
— Потому что замок другой.
Полина хмыкнула, потом вдруг серьёзно спросила:
— Ты правильно сделала?
— Не знаю. Через год скажу.
— А если он придёт ещё?
— Придёт, — сказала Галина. — Твоя бабушка Зина говорит, что придёт. Она его знает.
— И что ты будешь делать?
— Смотреть в глазок.
Полина засмеялась, и смех был точь-в-точь как у Игоря, лёгкий и виноватый. Галина закрыла глаза и слушала.
Потом она допила чай, вымыла чашку, вытерла и поставила в шкаф. Синюю кружку с отбитой ручкой взяла с подоконника, повертела в пальцах и не стала убирать. Поставила обратно, на прежнее место, чтобы не пустовало.
На лестнице, двумя этажами ниже, кто-то долго курил и не уходил. Она слышала, как шаркает подошва, как чиркает зажигалка. Потом всё стихло.
Она не пошла проверять.
