Субботнее утро, недоваренная гречка, звонок в дверь. На пороге бывший муж с новой женой и синей папкой. Им нужна квартира, за которую Вера шесть лет платила одна. Но у этой квартиры есть история, о которой он давно забыл.
Гречка выкипала уже второй раз, и Вера убавила огонь, когда в дверь позвонили. Звонок был длинный, уверенный, так звонят люди, которые считают, что им здесь обязаны открыть.
Суббота, начало одиннадцатого. Лиза спала, наушники валялись на полу у её двери, провод петлёй через порог. Вера перешагнула его, вытерла руки о полотенце и посмотрела в глазок.
Глазок был мутный, с царапиной сбоку, и сначала она увидела только синее пятно. Потом пятно сдвинулось, и за ним проступило лицо.
Глеб.
Она накинула цепочку. Цепочку поставил ещё дед, когда они с бабушкой въехали в эту квартиру, латунную, тяжёлую, с тугим крючком. Вера её почти не трогала. А тут пальцы сами нашли.
Дверь приоткрылась ровно на длину цепочки.
— Привет, — сказал Глеб. — Не рано?
Он держал в руках синюю пластиковую папку, прижимал её к груди, как школьник дневник. Рядом стояла женщина. Светлые волосы собраны в высокий хвост, пудровое пальто расстёгнуто, и под ним, под свободным трикотажем, угадывался живот. Небольшой, месяцев на пять.
— Рано, — ответила Вера.
— Это Жанна. Мы расписались в мае, ты знаешь.
Она знала. Лиза рассказала ещё летом, между делом, жуя бутерброд: папа женился, у них там фотосессия в поле, Жанна в венке. Вера тогда кивнула и пошла выключать утюг, который и так был выключен.
— Здравствуйте, — сказала Жанна. Голос у неё был тихий, с придыханием, она растягивала гласные, как будто пробовала слова на вкус. — Извините, что без звонка.
— Мы звонили, — поправил Глеб. — Ты не берёшь.
Не брала. Номер его стоял в телефоне под словом «Лиза папа», и Вера три раза за неделю смотрела на экран, пока он гудел, и переворачивала телефон вниз лицом.
— Что нужно?
Глеб переступил с ноги на ногу. Ботинки у него были новые, светлые, с толстой подошвой, в таких удобно стоять долго. Он улыбнулся той улыбкой, которую она помнила с института: краешком рта, левый клык чуть наезжает на соседний зуб.
— Вер, давай не через цепочку. Разговор серьёзный.
— Давай через цепочку.
— Ну хорошо. — Он раскрыл папку. — Мы насчёт квартиры.
Гречка на плите зашипела. Вера слышала это шипение так ясно, будто кастрюля стояла у неё под ухом.
— Какой квартиры?
— Вот этой.
Он сказал это просто, без нажима. Как говорят о погоде. И пока он доставал из папки листы, Вера смотрела не на него, а на Жанну. Та держала ладонь на животе и разглядывала коврик под дверью. Коврик был старый, с вытертой надписью, которую уже не прочитать.
Квартиру они купили на третий год брака. Вера тогда ходила беременная Лизой, тошнило от запаха краски в подъезде, и Глеб водил её по просмотрам, держа под локоть. Двушка на седьмом этаже, окна на школьный стадион, кухня девять метров. Хозяйка просила дорого, но Вера продала бабушкину однушку на Заводской, ту самую, куда её привозили на лето, и этих денег хватило на половину. Остальное взяли в ипотеку.
Оформили на Веру. Глеб тогда сказал: какая разница, на кого, мы же семья. И поцеловал её в макушку.
Потом была Лиза, потом его работа в Сургуте вахтами, потом звонки всё короче, потом однажды он приехал с вахты и не стал разбирать сумку. Поставил её у двери и сел на кухне.
Шесть лет назад.
Она тогда не плакала. Она перемыла всю посуду, которая была в шкафу, даже чистую, и расставила её по-другому. Глеб ушёл к Лидочке из бухгалтерии, потом Лидочка кончилась, потом были ещё какие-то, Лиза иногда рассказывала. А ипотеку Вера закрыла прошлой весной. Одна. Последний платёж внесла в обеденный перерыв, вышла из банка, купила себе пирожное с кремом и съела его на лавочке, хотя крем был приторный и налипал на зубы.
— Смотри, — Глеб протянул лист через щель. — Это консультация юриста. Квартира куплена в браке. Моя половина по закону. Я не претендую на то, чтобы тут жить, ты не думай.
— А на что ты претендуешь?
— Ну как. Либо ты выплачиваешь мне долю. Либо продаём и делим.
Вера не взяла лист. Он повисел в щели, Глеб подержал его и убрал обратно.
— Ты шесть лет сюда не заходил.
— Я не заходил, потому что ты не пускала.
— Ты не просился.
— Вер. — Он поморщился. — Не начинай. Я по-хорошему пришёл. С Жанной, чтобы ты видела, что никто не скрывается. У нас ребёнок будет. Мы снимаем однушку в Южном за сорок пять тысяч. Хозяйка поднимает. Мне нужно своё жильё.
— Своё, — повторила Вера.
— Своё. Которое у меня есть.
Жанна подняла голову.
— Глеб, может, правда, не сейчас, — сказала она. — Вера Андреевна, наверное, не ожидала.
— А когда? — Глеб повернулся к ней, и голос его на секунду стал другим, резким. — Мы полгода ждём.
Он снова посмотрел на Веру. Улыбнулся. Клык.
— Я не тороплю. Подумай неделю. Я оценку заказал, там всё честно, по рынку. Половина выходит три с половиной. Можешь частями, если что. Я не зверь.
За спиной скрипнула дверь. Вера обернулась. В коридоре стояла Лиза в длинной футболке, с отпечатком подушки на щеке, босиком.
— Пап? — спросила она.
— Привет, солнце! — Глеб сразу оживился, привстал на носки, чтобы видеть поверх цепочки. — Ты спишь ещё? Мы на минутку. С мамой по делу.
Лиза посмотрела на мать, потом на цепочку, потом на Жанну. Жанна помахала ей пальцами. Лиза помахала в ответ.
И вот это Вера запомнила лучше всего. Не папку. Не три с половиной. А то, как её дочь, шестнадцатилетняя, колючая, которая с ней самой неделями разговаривала односложно, машет этой женщине в пудровом пальто. Легко. Как старой знакомой.
— Я подумаю, — сказала Вера и закрыла дверь.
Цепочка звякнула о косяк.
Гречка пригорела. Вера отскребала дно кастрюли ложкой, пока Лиза стояла у холодильника и пила молоко прямо из пакета.
— Стакан возьми.
— Мам. Что они хотели?
— Ничего.
— Мам.
Вера поставила кастрюлю в раковину и включила воду. Вода ударила в пригоревшее дно, пошёл пар, запахло горелой крупой так, что защипало в носу.
— Папа хочет свою долю в квартире.
Лиза поставила пакет на стол. Мимо холодильника. Край пакета завис над пустотой, и Вера машинально подвинула его обратно.
— В смысле долю?
— В прямом. Половину. Деньгами. Или продать.
— А мы где жить будем?
— Нигде мы жить не будем. Никто ничего не продаст.
— А он может?
Вот тут Вера не нашла, что ответить. Потому что не знала. Она шесть лет жила с ощущением, что всё это её: и стены, которые она сама красила в прошлом году в серо-голубой, и треснувшая плитка у ванны, и дедова цепочка. Её, потому что платила. Потому что тут росла Лиза. Потому что бабушкина однушка.
А бумаги? Бумаги лежали где-то в шкафу, в пакете с гарантийными талонами, и она к ним не притрагивалась с тех пор, как закрыла ипотеку.
— Ты с Жанной давно знакома? — спросила Вера.
Лиза отвела глаза.
— Ну. Виделись.
— Где?
— У папы. Я же к нему езжу иногда.
— Ты говорила, что к Даше.
— Иногда к Даше. Иногда к папе. — Лиза взяла пакет, сунула в холодильник, захлопнула дверцу так, что магниты подпрыгнули. — Мам, она нормальная. Правда. Она мне с английским помогала.
— С английским.
— Ну да. Она репетитор. Ты чего?
Вера отвернулась к раковине. Вода подступала к краю кастрюли, переливалась через бортик. Она смотрела, как струя уходит в слив, и думала, сколько раз за эти полгода она спрашивала у Лизы, откуда у той вдруг пятёрка по английскому. И Лиза отвечала: сама.
Сама.
Нелли жила через два дома, в панельке с зелёными балконами, и работала юристом в управляющей компании. С Верой они познакомились в очереди в поликлинику, когда дочкам было по три года. Дочки выросли и разошлись по разным компаниям, а Нелли осталась.
В воскресенье утром она открыла дверь в халате, с полотенцем на голове, и первым делом сказала:
— Так. Ты зелёная. Заходи.
На кухне у Нелли всегда пахло кофе и цитрусовым средством для мытья полов, которое она лила не жалея. Кофе она варила в турке, долго, с солью на кончике ножа, и ставила на стол маленькие чашки с золотым ободком, облезлым от посудомойки.
— Рассказывай по порядку. Без лирики.
Вера рассказала. Про папку, про три с половиной, про Жанну и живот. Про цепочку не стала.
Нелли слушала, подперев щёку, и иногда кивала. Когда Вера закончила, она сняла полотенце с головы, повесила на спинку стула и сказала:
— Плохая новость. Он в своём праве. В принципе.
— Как в своём? Прошло шесть лет.
— Срок исковой давности по разделу три года. Но считается он не с того дня, как вы разошлись, а с того дня, как он узнал, что его права нарушены. Ты ему когда-нибудь говорила: квартира моя, ты тут никто?
— Нет.
— Не пускала его?
— Он не просился.
— Вот. — Нелли развела руками. — Суд скажет: он не знал о нарушении. Ты его не выгоняла, не препятствовала. Он спокойно считал себя совладельцем. Срок, скорее всего, пойдёт с того момента, как ты ему откажешь.
Вера держала чашку двумя руками. Кофе обжигал сквозь фарфор, но она не отпускала.
— То есть… — начала она и осеклась, потому что это было Неллино слово, не её. — Он может забрать половину.
— Я сказала: в принципе. Не торопись. — Нелли подалась вперёд. — Слушай внимательно. Ипотеку после расставания кто платил?
— Я.
— Сколько лет?
— Шесть. До прошлой весны.
— Он давал хоть рубль?
— Нет.
— Прекрасно. Это общий долг. Половину того, что ты заплатила после того, как вы перестали жить вместе, ты можешь с него взыскать. Это раз. Выписки из банка есть?
— В приложении, наверное. Можно заказать.
— Закажи. Все. За шесть лет. Алименты он платил?
Вера помолчала.
— Платил. Как-то. То есть, три месяца платит, потом полгода нет. Потом кинет двадцать тысяч и пишет: на подарок Лизе.
— Исполнительный лист был?
— Нет. Мы договорились без суда. Устно.
Нелли вздохнула. Она вздыхала всегда одинаково, коротко, через нос, и потом стучала ногтем по столу два раза.
— Устно. Ладно. С этим сложнее, но подать на алименты можно и сейчас, Лизе шестнадцать, до восемнадцати ещё есть время. За прошлое взыщут максимум за три года, и то если докажешь, что пыталась получить. Это отдельная история. Главное другое.
Она постучала ногтем. Два раза.
— Первоначальный взнос. Откуда деньги?
— Бабушкина квартира. Я её продала.
— Бабушкина досталась тебе как?
— По наследству. Ещё до свадьбы бабушка умерла, я оформила, а продала, когда Лизу ждала.
— Вот. — Нелли откинулась на спинку стула, и лицо у неё стало довольным, как у кошки у батареи. — Вот это твой козырь. Деньги от продажи добрачного имущества или наследства — это твои личные деньги. Не общие. Если докажешь, что они пошли на эту квартиру, его доля будет не половина. А половина от того, что платили в браке совместно. Понимаешь?
— Приблизительно.
— Нужен договор продажи бабушкиной квартиры. С датой. И документ, где видно, что деньги в тот же период ушли продавцу. Расписка, выписка, договор купли-продажи, где сумма взноса указана. Чем ближе даты, тем лучше.
Вера поставила чашку. На клеёнке остался коричневый полумесяц.
— Я не знаю, где это всё.
— Найди. — Нелли встала, открыла окно, впустила холодный воздух с запахом прелых листьев. — И Вер. Не говори ему ничего. Вообще ничего. Никаких «я подумаю», никаких «давай договоримся». Молчи, пока не соберём бумаги.
— Я уже сказала «подумаю».
— Ну и думай. Молча.
Дома Вера вытащила на пол всё содержимое нижнего ящика шкафа. Гарантийные талоны на стиральную машину, которой давно нет. Лизины рисунки из детского сада, где у всех людей были оранжевые руки. Квитанции за газ пятилетней давности. Договор ипотеки нашёлся сразу, толстый, скреплённый степлером, с её подписью на каждой странице. Подписи были аккуратные, крупные. Сейчас она так не расписывалась.
Договора продажи бабушкиной квартиры не было.
Она перебрала всё ещё раз. Потом в третий. Потом села на пол, спиной к дивану, и смотрела на ворох бумаг, пока за окном не зажглись фонари над стадионом.
Где он мог быть? Она же помнила: синяя папка на кнопке, нотариус в очках на цепочке, пахло в конторе клеем и почему-то мандаринами. Декабрь. Она расписалась, нотариус сказал «поздравляю», и она вышла на улицу, и там Глеб ждал с машиной, и они поехали сразу в банк.
Синяя папка. Куда она её положила?
Лиза пришла в десятом часу, стянула кроссовки, не развязывая, и замерла в дверях комнаты.
— Мам. Это что?
— Ищу документы.
— Какие?
— Бабушкины. Прабабушкины то есть. — Вера потёрла лоб. — Бабы Фаины. Ты её не помнишь.
— Помню фотку. Она в шляпе.
— В шляпе, да.
Лиза присела рядом, на корточки, взяла свой детский рисунок с оранжевыми людьми, повертела.
— Это я?
— Ты.
— Ужас какой.
И вдруг сказала, не поднимая глаз:
— Жанна мне написала. Спрашивала, как ты.
Вера замерла.
— И что ты ответила?
— Что нормально. — Лиза отложила рисунок. — Мам, она правда переживает. Она сказала, что это папина идея, а она не хотела так. Что ей неудобно.
— Неудобно ей.
— Ну мам.
— Лиза, ты ей пишешь, что у нас происходит дома?
Лиза вскочила. Лицо у неё пошло красными пятнами, от шеи вверх, так было с трёх лет, когда она врала или обижалась.
— Я ничего не пишу! Она сама спросила! Я что, должна была её заблокировать? Она мне ничего плохого не сделала!
— Я не говорю, что сделала.
— Ты говоришь! Ты всегда так говоришь, как будто все кругом враги. Папа враг, Жанна враг, Дашина мама враг, потому что не так поздоровалась!
Она ушла к себе. Дверь хлопнула. Провод от наушников, так и лежавший петлёй на пороге, дёрнулся и заполз внутрь.
Вера сидела на полу. Подбирала бумаги по одной и складывала стопкой, углом к углу. Руки делали это сами, ровно, аккуратно, и она смотрела на них как на чужие.
Всегда так говоришь.
А как она говорит? Она не помнила.
В понедельник на работе Вера пересчитывала накладные и три раза сбилась. Склад строительной фурнитуры, где она двенадцать лет сидела старшим кладовщиком, в понедельник гудел, как вокзал: фуры, погрузчики, водители в засаленных куртках, которые заглядывали в окошко и спрашивали про саморезы. Вера любила это место за шум. В шуме не надо было думать.
В обед она позвонила маме.
Мама жила в посёлке под Тулой, в доме с верандой, и трубку брала на пятом гудке, всегда, потому что пока дойдёт от огорода.
— Вера? Что случилось?
— Почему сразу случилось.
— Ты в обед звонишь. Ты в обед не звонишь.
Вера смотрела в окно на бетонный двор, где водитель в оранжевом жилете курил, прислонившись к колесу.
— Мам, ты не помнишь, где могут быть документы на бабушкину квартиру? На Заводской. Договор продажи.
Мама помолчала.
— А тебе зачем?
— Нужно.
— Глеб?
Вера закрыла глаза. Мама всегда знала. Не потому что проницательная, а потому что за шесть лет «нужно» у Веры означало только одно.
— Глеб. Хочет половину квартиры.
В трубке что-то звякнуло, видимо, мама поставила ведро.
— Вот паразит, — сказала мама буднично, как говорят про тлю на смородине. — А договор я не знаю. Ты всё сама оформляла. А ты в бабушкиной коробке смотрела?
— В какой коробке?
— Ну жестяной, из-под леденцов. Бабушка там всё хранила. Облигации, сберкнижки, похоронки деда. Ты её себе забрала, когда квартиру освобождали. Я ещё сказала: зачем тебе это старьё, а ты: память.
Вера открыла глаза.
Коробку она помнила. Круглую, с выцветшим рисунком, где девочка в капоре держит корзинку. Крышка туго сидела, открывалась с хлопком. Бабушка доставала её с антресоли по праздникам, показывала медаль деда, и Вера, маленькая, трогала медаль пальцем, она была холодная и пахла табаком.
Где коробка?
Не в шкафу. В шкафу она искала.
— Мам, я перезвоню.
— Вер. — Голос мамы стал тише. — Ты держись там. Не дай ему.
— Не дам.
Антресоль над дверью в ванную Вера не открывала лет пять. Там лежали ёлочные игрушки, Лизины коньки, из которых та выросла, и сломанный пылесос, который жалко было выбросить. Она поставила табуретку, забралась, и пыль полетела в лицо, сухая, с запахом старой бумаги и нафталина.
Коньки. Коробка с игрушками. Пылесос. За пылесосом, в самом углу, пакет из универмага, перевязанный бечёвкой.
Она сняла его, чуть не свалившись с табуретки, и развязала узел прямо там, стоя наверху.
Жестяная коробка. Девочка в капоре.
Крышка открылась с тем же хлопком. Вера вздрогнула от этого звука так, будто кто-то окликнул её по имени.
Сберкнижки. Облигации с водяными знаками. Медаль в бархатном мешочке. Письма, перетянутые резинкой, которая рассохлась и лопнула от прикосновения. И под всем этим, на самом дне, синяя папка на кнопке.
Вера спустилась с табуретки, села на край ванны и открыла папку.
Договор купли-продажи квартиры по улице Заводской. Её подпись, крупная, старательная. Сумма прописью. Дата: восемнадцатое декабря.
И под ним, скрепкой, ещё один лист. Расписка. Почерком хозяйки двушки, той, которая просила дорого: получила от Веры Андреевны в качестве первоначального взноса. Сумма. Та же сумма, почти до рубля. Дата: двадцать первое декабря.
Три дня.
Вера сидела на краю ванны, держала расписку, и кран за спиной капал. Он капал уже месяц, она всё собиралась вызвать мастера. Кап. Кап. Она слышала каждую каплю отдельно.
Это она положила расписку в коробку. Тогда, беременная, уставшая, в декабре. Решила: пусть лежит с бабушкиными бумагами, бабушкины деньги, бабушкино место. И забыла. Потому что какая разница, мы же семья.
Она засмеялась. Тихо, в ладонь.
Нелли смотрела бумаги долго. Надевала очки, снимала, снова надевала.
— Вер, — сказала она наконец. — Ты понимаешь, что ты мне принесла?
— Нет.
— Ты мне принесла его долю. Смотри.
Она взяла со стола карандаш и начала писать прямо на обороте старого счёта за свет.
— Квартира стоила столько. Взнос из твоих личных денег. Почти половина. Остальное ипотека. В браке, пока жили вместе, выплатили… сколько, три года?
— Около того.
— Сейчас по выпискам посчитаем точно. Вот за эти три года внесённое делится пополам. И его доля, грубо, не половина квартиры. А, может, седьмая часть. Может, восьмая. И из этого вычитаем половину того, что ты платила одна после вашего расставания. Он тебе должен за эти годы. Там такие деньги, что…
Нелли постучала карандашом по столу. Два раза.
— Что он тебе, скорее всего, ещё и останется должен. Или около нуля.
— Около нуля, — повторила Вера.
— Около нуля. Я бы ещё с алиментами поработала, но это отдельно. Не мешай в одну кучу.
Вера смотрела на цифры на обороте квитанции. Кривые, Неллины, с зачёркиваниями. На кухне пахло кофе и лимонным средством. Батарея под окном тикала, остывая.
Ей должно было стать легко. Она ждала этой лёгкости. А внутри было пусто и как-то гулко, будто в пустой комнате, где вынесли мебель.
— Почему он вообще пришёл сейчас? — спросила она. — Шесть лет молчал.
— Ребёнок. Съёмная квартира. Новая жена давит. Классика.
— Она не похожа на ту, которая давит.
— Ой, Вер. — Нелли сняла очки. — Они все не похожи.
Четыре дня Вера молчала, как велела Нелли. Глеб писал. Сначала вежливо: «Ну что, подумала?» Потом: «Вер, я понимаю, что неприятно, но давай как взрослые люди». Потом прислал фото оценки, листы с печатью. Потом в два ночи: «Ты всегда так делаешь. Молчишь, а потом я виноват».
Вера прочитала это утром, стоя в очереди на остановке, и убрала телефон в карман. Автобус пришёл через семь минут, она стояла у окна, и за стеклом тянулись гаражи, аптека, заправка, и она всю дорогу думала: а ведь он прав. Она правда молчит. Она молчала, когда он сел тогда на кухне с неразобранной сумкой. Не кричала, не спрашивала, не держала. Просто сказала: ключи оставь на тумбочке.
И он оставил.
Может, если бы она тогда закричала, всё было бы иначе? Или хуже? Кто бы теперь сказал.
В пятницу вечером в дверь позвонили.
Не длинно, как Глеб. Коротко, один нажим, и потом тишина, и потом ещё, робко.
Вера посмотрела в мутный глазок. Пудровое пальто.
Она накинула цепочку и открыла.
Жанна стояла одна. Без хвоста, волосы распущены, мокрые на концах, на улице моросило. Под глазами тени. В руках пакет из кондитерской, мятый у ручек.
— Извините, — сказала она. — Я опять без звонка. У меня вашего номера нет.
— Что вам нужно?
— Поговорить. Пять минут. Можно я… — Она оглянулась на лестницу. — Мне правда неловко на площадке.
Вера смотрела на неё сквозь щель. На мокрые волосы, на пакет, на живот под пальто. Жанна держала пакет двумя руками, и пальцы у неё побелели на костяшках.
Нельзя. Нелли сказала: молчать.
Вера сняла цепочку.
На кухне Жанна села на край табуретки, как садятся в поликлинике, и поставила пакет на стол.
— Это эклеры. Лиза говорила, вы любите с заварным.
— Лиза много говорит.
— Она вас очень любит.
Вера налила чайник, включила. Чайник зашумел, забулькал, и под этот шум можно было не смотреть на гостью.
— Вы зачем пришли, Жанна?
— Глеб не знает, что я здесь.
— Это я поняла.
— Он думает, я у мамы. — Жанна потёрла ладони, будто замёрзла. — Вера Андреевна, я хотела сказать… Я не знала. Правда. Когда он говорил про квартиру, он говорил: у меня есть половина, бывшая жена там живёт, я ей шесть лет не мешал, а теперь нам нужно. И я думала… Ну, логично же. Его половина.
— И что изменилось?
Жанна подняла глаза. Глаза у неё были светлые, серо-зелёные, и в них стояла вода. Не слёзы ещё. Просто вода, у самого края.
— Лиза рассказала. Про бабушку. Про то, что вы продали бабушкину квартиру, чтобы купить эту. Она мне на английском рассказывала, мы тему «моя семья» делали. Она сказала: my great-grandmother’s flat. Я спросила, при чём тут прабабушкина квартира. И она объяснила.
Чайник щёлкнул. Вера не пошевелилась.
— И я спросила у Глеба. Вечером. Он сказал: какая разница, это было в браке, всё общее. И потом… — Жанна замолчала.
— Что потом?
— Потом я нашла письмо. От банка. Не этого. Другого.
Она полезла в карман пальто, которое так и не сняла, достала сложенный вчетверо лист. Развернула, положила на стол, разгладила ладонью. Рука дрожала, и лист шуршал под ней.
Требование о погашении задолженности. Кредит, взятый год назад. Сумма с пенями. Сумма почти такая, как та, которую Глеб назвал за половину квартиры. Чуть меньше.
— Это машина, — сказала Жанна тихо. — Он купил машину перед свадьбой. Чёрную. Сказал, что откладывал. А это кредит. И у него ещё два. Я звонила в банк, представилась им, мне ничего не сказали, но я по голосу поняла. Приставы уже.
Вера смотрела на лист. Буквы расплывались.
— Он не для ребёнка хочет квартиру, — сказала Жанна. — Он хочет деньги. Чтобы закрыть. А мы так и останемся в Южном, потому что на квартиру там не хватит, даже если вы всё отдадите. Он мне врал. Про всё.
Она наконец заплакала. Беззвучно, не закрывая лица, только губы сжала.
Вера поставила перед ней чашку. Налила кипяток, бросила пакетик. Пододвинула сахарницу.
И пока пакетик медленно темнел в воде, подумала: вот сидит женщина, которую я неделю ненавидела. Беременная. Мокрая. С эклерами. И ей хуже, чем мне. Потому что у меня хотя бы коробка с девочкой в капоре. А у неё ничего.
— Зачем вы мне это принесли? — спросила Вера.
Жанна вытерла лицо рукавом.
— Чтобы вы не отдавали. Чтобы вы знали, что можно не отдавать.
— А вам что с этого?
— Не знаю. — Жанна отпила чай, обожглась, поморщилась. — Может, чтобы через десять лет какая-нибудь женщина не пришла к моей двери с папкой. Из-за меня.
Она ушла в девятом часу. Эклеры остались на столе. Вера не ела. Она сидела, смотрела на пакет, на смятые ручки, и думала о том, что Нелли сказала бы: дура, пустила. И была бы права.
И всё равно что-то внутри сдвинулось. Не в груди даже, глубже.
Лиза пришла поздно. Увидела пакет.
— Это откуда?
— Жанна принесла.
Лиза встала как вкопанная. Рюкзак сполз с плеча.
— Жанна была здесь?
— Была.
— И ты… её пустила?
— Пустила.
Лиза подошла, заглянула в пакет, вытащила эклер, откусила. Жевала, глядя на мать. Крошки упали на свитер.
— Мам. Ты чего такая?
— Какая?
— Не знаю. Другая.
Вера взяла эклер. Откусила. Крем был заварной, прохладный, с ванилью. Не приторный.
— Лиз. Папа тебе про свои кредиты что-нибудь говорил?
Лиза перестала жевать.
— Какие кредиты?
И по тому, как она это сказала, Вера поняла: не знала. Совсем.
Всё было решено. Бумаги собраны, Нелли составила расчёт, выписки из банка распечатаны и разложены по годам в прозрачные файлы. Вера написала Глебу коротко: «Приезжай в воскресенье в двенадцать. Поговорим». И впервые за неделю спала без просыпаний. Проснулась в восемь, без будильника, и лежала, глядя, как по потолку ползёт полоска света от стадионного прожектора, который забыли выключить.
В субботу позвонила Нелли.
— Вер. Ты сидишь?
— Лежу.
— Сядь. Мне пришло кое-что по базе. Я запрос делала, на всякий случай, по твоему Глебу. У него не только кредиты. На него подан иск. Банк подал. И знаешь что? В иске арест на имущество ответчика. Если он выиграет у тебя свою долю, даже эту восьмушку, её арестуют в тот же день. А с арестованной долей можно сделать что угодно. Продать с торгов. Постороннему.
— Постороннему?
— Кому угодно. Это самое плохое, что может быть. Тебе в квартиру вселят чужого человека с восьмой частью. Или ты будешь выкупать её у банка, у торгов, у перекупщика. По их цене.
Вера села на кровати. Пол был холодный. Она поджала пальцы.
— Но у него почти ничего не выйдет. Ты же сама посчитала.
— Почти ничего — это не ничего. Суд может посчитать иначе. Выписки за первые годы у тебя неполные, банк архив не всё отдал. Если суд решит, что его доля, скажем, пятая, минус твои платежи, и он тебе должен меньше, чем она стоит… Короче, Вер. Нельзя доводить до суда.
— Как нельзя? Ты же говорила…
— Я говорила, что шансы хорошие. А теперь я говорю, что тебе надо, чтобы он сам, добровольно, у нотариуса, подписал отказ. Соглашение о разделе. Где квартира целиком твоя, а ты ему за это не взыскиваешь ипотечные деньги. Пока банк не наложил лапу.
— А если он не подпишет?
Нелли помолчала.
— Тогда будем воевать. Но это год. Два. И нервы.
Вера положила трубку. Посидела. Встала и пошла на кухню.
На столе лежали файлы с выписками, аккуратной стопкой, как она их сложила вчера. И сверху расписка, та, из коробки. Двадцать первое декабря. Почерк хозяйки с петлями на «д».
Она думала, что всё кончилось. Она выспалась. Она спала, как ребёнок, всю ночь.
Глеб пришёл в воскресенье ровно в двенадцать. Один. В той же синей куртке, с той же папкой. Позвонил длинно.
Вера посмотрела в глазок. Постояла. Накинула цепочку.
И сняла.
Открыла дверь целиком.
Он, кажется, не ожидал. Постоял на пороге, заглянул внутрь, в коридор с серо-голубыми стенами, которых не видел никогда.
— Перекрасила, — сказал он.
— В прошлом году.
— Ничего так.
Он вошёл, разулся, аккуратно поставил светлые ботинки носками к стене. Эту привычку она помнила. Он всегда ставил носками к стене. Говорил, что так правильно, так ставили у них в армии.
На кухне он сел на своё прежнее место. У окна, спиной к холодильнику. Сел не думая. А Вера заметила и сжала зубы.
— Ну, — сказал он, кладя папку на стол. — Я рад, что ты созрела.
— Я не созрела.
— Вер, ну давай без этого. Ты позвала, я пришёл. Давай решать.
— Давай.
Она положила перед ним расписку. Потом договор продажи бабушкиной квартиры. Потом Неллин расчёт, уже набранный на компьютере, с подписью и печатью её конторы. Потом выписки.
Глеб смотрел. Взял расписку, повертел, положил. Взял договор.
— Это что?
— Это бабушкина квартира. Которую я продала. Восемнадцатого декабря. Через три дня эти деньги ушли за нашу. Первоначальный взнос. Мои личные деньги, Глеб. Не общие.
— Ну и что? Мы были женаты.
— Наследство не делится. И то, что на него куплено, тоже. Спроси у своего юриста.
Он молчал. Лицо не менялось, только на скуле, чуть ниже виска, начала подёргиваться жилка. Вера помнила эту жилку. Она дёргалась, когда он проигрывал в карты на даче у его друзей.
— А это, — Вера подвинула расчёт, — то, что ты мне должен. Половина ипотеки за шесть лет. Которую я платила одна.
Он прочитал сумму. Прочитал ещё раз. Засмеялся, коротко, неприятно.
— Ты шутишь.
— Нет.
— Ты хочешь с меня ещё и денег?
— Я ничего не хочу, Глеб. Я хочу, чтобы ты оставил мне квартиру. Это всё.
— А если нет?
— Тогда суд. И там я подам встречный иск на эту сумму. И на алименты. За три года. У меня все твои переводы. Я их считала.
Она считала. Вчера, до двух ночи. Нашла в приложении все его «на подарок Лизе», все двадцатки раз в полгода. Выписала на листок. Листок лежал у неё в кармане халата, сложенный вчетверо, и она его не доставала.
Глеб откинулся на спинку стула. Стул скрипнул. Он посмотрел в окно, на стадион, где мальчишки гоняли мяч по мокрому газону.
— Ты изменилась, — сказал он.
— Может быть.
— Раньше ты бы так не сделала.
— Раньше я бы тебя не пустила. А теперь пустила. Сиди.
Он повернулся к ней. И впервые за всё это время Вера увидела, что он устал. Под глазами мешки. На воротнике куртки пятно. Ноготь на большом пальце обгрызен до мяса.
— У меня проблемы, Вер, — сказал он тихо. Совсем другим голосом. Без клыка.
— Я знаю.
— Откуда?
Она не ответила.
— Жанна, — понял он. — Жанна приходила.
— Какая разница.
Глеб закрыл лицо руками. Сидел так долго, минуту, может, две. Кран в ванной капал. Мальчишки на стадионе кричали. Холодильник гудел за его спиной.
— Она меня бросит, — сказал он в ладони.
Вера молчала.
— Она собрала сумку. Вчера. Сказала, к маме поедет. Рожать будет у мамы. — Он отнял руки от лица. — Вер. Мне правда нужны деньги. Меня прижали. Я думал, продадим, я закрою кредиты, начну заново. Я не хотел тебя выгонять. Я думал, у тебя же есть… Ну, ты бы что-нибудь поменьше купила. Ты же сильная.
Он сказал это так, будто это был комплимент. Будто за шесть лет её умение справляться одной было чем-то вроде запасного колеса, которое он всегда возил в багажнике на всякий случай.
— Я не сильная, Глеб, — сказала Вера. — Я просто платила.
Он подписал соглашение через неделю. У нотариуса на Советской, в кабинете с фикусом и запахом дешёвого кофе из автомата. Квартира целиком Вере. Вера отказывается от взыскания ипотечных платежей. Алименты отдельно, через суд, начиная с этого месяца, до Лизиного совершеннолетия.
Нелли настояла на алиментах. Вера не спорила.
Глеб расписался быстро, не читая. Встал, надел куртку. Пятно на воротнике было на месте.
— Лизе скажешь? — спросил он в дверях.
— Что?
— Ну. Что я. Что всё так.
— Сам скажешь, — ответила Вера. — Она не маленькая.
Он кивнул и вышел. Дверь нотариальной конторы закрылась с мягким пневматическим вздохом.
Нелли выдохнула. Коротко, через нос. И постучала ногтем по подлокотнику. Два раза.
— Всё, — сказала она. — Поздравляю. Пошли, я тебе пирожное куплю.
— Не хочу пирожное.
— Тогда водку.
— Нелли.
— Шучу. Кофе. Нормальный, не из автомата.
Лиза узнала вечером. Глеб позвонил ей сам, Вера слышала через стенку, как дочь говорит: «Угу. Угу. Пап, я поняла». Потом долгая тишина. Потом Лиза вышла на кухню, села на подоконник, подтянув колени к подбородку, и долго смотрела на стадион.
— Он сказал, что Жанна уехала.
— Я знаю.
— Мам. Он плакал.
Вера резала хлеб. Тонко, как бабушка Фаина. Нож шёл ровно, ломти ложились один на другой.
— Ты его жалеешь? — спросила Лиза.
Вера отложила нож. Подумала.
— Не знаю. Наверное. Немножко.
— Я тоже. — Лиза потёрла коленку. — И злюсь. Он мне врал. Говорил, что копит мне на поступление. А у него долги.
— Лиз.
— Что?
— Жанне напиши. Спроси, как она.
Лиза подняла голову. Лицо у неё было удивлённое, почти испуганное.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Она тебе с английским помогала.
Лиза смотрела на мать долго. Потом слезла с подоконника, подошла и обняла её сзади, неловко, уткнувшись носом между лопаток. Вера стояла с ножом в руке и не шевелилась. От Лизы пахло мокрой курткой и мятной жвачкой.
— Ты правда другая, — сказала Лиза в спину.
— Хлеб будешь?
— Буду.
В ноябре Вера наконец вызвала сантехника.
Сантехник был пожилой, с усами, похожими на щётку для обуви, в синем комбинезоне с дыркой на колене. Он полчаса лежал под раковиной, кряхтел, стучал ключом. Сменил прокладку, и кран в ванной замолчал. Вера стояла в дверях и слушала тишину. Она не сразу поняла, что именно изменилось. Просто стало тихо так, что слышно было, как у соседей сверху идёт телевизор.
— А цепочку не поменять? — спросил сантехник, собирая инструменты в сумку. — Смотрю, старая. Латунь. Сейчас такие не делают.
Вера посмотрела на дверь. На дедову цепочку, висящую вдоль косяка, с тугим крючком.
— Нет, — сказала она. — Пусть висит.
Заплатила, проводила. Закрыла за ним.
Вечером, в девятом часу, позвонили в дверь. Коротко. Один нажим.
Вера вытерла руки о полотенце. Подошла. Не стала смотреть в мутный глазок с царапиной сбоку.
И открыла дверь сразу, без цепочки.
