Денис узнал о продаже не от меня. Ему позвонила тётя Галя, соседка моей покойной бабушки по лестничной площадке. Тётя Галя жила в том подъезде сорок лет, знала всех по именам, кошек — по кличкам, а машины во дворе — по номерам. И когда во вторник утром в бабушкиной квартире чужой мужчина в рабочем комбинезоне начал менять замок, тётя Галя первым делом набрала не меня, а Дениса. Потому что Денис когда-то чинил ей кран и оставил свой номер «на всякий случай».
— Денисочка, а что это у Ириной бабушки в квартире за люди? — спросила она. — Замок сверлят. Я спросила, кто такие, говорят — новые хозяева. Вы что, продали?
Я узнала об этом звонке через сорок минут, когда Денис ворвался домой посреди рабочего дня, в заводской куртке, с каской под мышкой. Каску он, видимо, забыл сдать на проходной — так торопился.
Я стояла у гладильной доски и гладила Сонину школьную блузку. Утюг зашипел, выпустил облако пара. Денис встал в дверях.
— Это правда?
— Что — правда? — спросила я, хотя всё поняла сразу.
— Квартира. Бабкина. Ты её продала?
— Продала, — сказала я и поставила утюг на подставку.
— Как ты могла продать свою квартиру? — он повысил голос. — Я думал, моя сестра там станет жить, когда поступит в техникум!
— Я знаю, что ты так думал, — ответила я. — Поэтому и продала.
— Что значит «поэтому»? — он даже растерялся. — Ты из вредности, что ли?
— Нет, Денис. Не из вредности.
— А из чего? Мы же договорились! На юбилее! При всех!
— Мы не договаривались, — сказала я. — Договорились вы с мамой. Меня просто поставили в известность. Помнишь, что я тогда ответила? «Мы это ещё не обсуждали». С тех пор мы это так и не обсудили. Ни разу. Ты каждый раз говорил: «Ну Ир, ну это же сестра».
— И что, это повод продавать квартиру?!
— Сядь, пожалуйста. Я всё расскажу. Только не кричи — Соня скоро со школы придёт.
Он не сел. Он стоял в дверях, тяжело дышал, и я видела, как у него на шее вздулась жилка. За шесть лет брака я видела его таким, может, два раза.
Денис бросил каску на тумбочку в прихожей. Каска упала, покатилась по линолеуму и остановилась у Сониных кроссовок.
Но чтобы было понятно, почему я это сделала и почему ничего мужу не сказала, придётся рассказать с самого начала.
Однокомнатная квартира на улице Молодёжной досталась мне от бабушки Зои. Бабушка ушла шесть лет назад, тихо, во сне, в девяносто один год. Я была её единственной внучкой. Мама моя умерла ещё раньше, отец жил своей жизнью в другом городе, и бабушка меня, по сути, вырастила. В этой квартире я делала уроки за круглым столом под абажуром, в этой квартире я пряталась, когда развелась с первым мужем, и сюда же привезла из роддома Соню.
Наследство я оформила за полгода до того, как вышла замуж за Дениса. Мы тогда встречались уже год. Денис был хороший — надёжный, рукастый, спокойный. Мастер смены на заводе металлоконструкций. Соню принял как свою, водил на тренировки по плаванию, чинил ей велосипед. Сама я работаю фармацевтом в аптеке у рынка. Жили мы в Денисовой двушке, которую он купил ещё до меня, в ипотеку, и которую мы потом вместе выплачивали. А бабушкину квартиру я сдавала.
Деньги от сдачи шли в общий котёл. Двадцать тысяч в месяц — для нашего города хорошая прибавка. На эти деньги мы летали на море, меняли холодильник, покупали Соне брекеты. Никто никогда не делил, где его, а где моё. Мне и в голову не приходило.
А два года назад у Дениса появился двоюродный брат Рома.
То есть он всегда был, просто жил в деревне у Денисовой мамы, Веры Николаевны, и работал то на пилораме, то нигде. А потом решил перебраться в город. И Вера Николаевна позвонила Денису.
— Денис, у Ирки же квартира стоит. Пусти Ромку на пару месяцев, пока работу найдёт. Не на улице же ему.
— Там квартиранты, мам.
— Ну так квартиранты съедут. Родная кровь важнее.
Денис пришёл ко мне с этим разговором вечером. Мялся, крутил в руках ложку.
— Ир, ну на пару месяцев всего. Он парень нормальный. Коммуналку сам платить будет.
— Денис, квартиранты платят двадцать тысяч. Мы на эти деньги живём.
— Ну два месяца. Переживём. Мама очень просит.
Я согласилась. Квартирантам, молодой паре с маленьким ребёнком, я вернула залог и извинилась. Рома въехал в конце сентября.
Выехал он через одиннадцать месяцев.
Я никогда не забуду, как я открыла дверь бабушкиной квартиры после его отъезда. В прихожей пахло псиной — Рома завёл собаку, здоровенного пса, которого держал в квартире. Обои в коридоре были ободраны на высоту собачьего роста. Бабушкин круглый стол стоял без одной ножки, подпёртый стопкой журналов. На кухне в раковине засохла посуда, в холодильнике — что-то, о чём я не хочу вспоминать. Во входной двери, в самом низу, была дыра — пёс прогрыз, пока Рома неделями пропадал у какой-то подруги.
А в почтовом ящике лежала квитанция. Долг за коммунальные услуги — тридцать восемь тысяч четыреста рублей.
— Ромка обещал отдать, — сказал Денис, когда я показала ему квитанцию. — Он просто сейчас на мели.
Рома не отдал ни рубля. Долг я погасила из своей зарплаты. Ремонт — косметический, чтобы снова можно было сдавать — сделала на свои премиальные. Денис помогал руками: клеил обои, менял дверь. И, надо отдать ему должное, ни разу не заступился за брата.
— Сволочь он, — сказал Денис тогда, отдирая остатки старых обоев. — Прости, Ир. Я не думал, что так выйдет.
Я простила. Квартиру снова сдала — тихой женщине-учительнице. И думала, что на этом всё.
А в мае мы поехали в деревню, на юбилей Веры Николаевны.
Шестьдесят пять лет. Стол во дворе под яблоней, клеёнка в цветочек, двадцать человек родни. Холодец, винегрет, курица с картошкой, домашняя наливка. Денисова сестра Катя — ей тогда было пятнадцать, она заканчивала девятый класс — носилась между столом и кухней с тарелками. Катя поздний ребёнок, между ней и Денисом двадцать восемь лет разницы. Вера Николаевна родила её, когда Денис уже служил в армии.
После третьего тоста Вера Николаевна постучала вилкой по стакану.
— Дорогие мои! Хочу сказать. Катюша наша на следующий год заканчивает девять классов и поступает в город, в технологический техникум. На повара-кондитера.
Все захлопали. Катя покраснела.
— И жить она будет, — продолжила свекровь, — у Ирочки. В бабушкиной квартире. Там до техникума две остановки. Очень удобно. Правда, Ира?
Двадцать пар глаз повернулись ко мне. Я держала в руке вилку с кусочком холодца и чувствовала, как по спине ползёт холодок.
— Вера Николаевна, — сказала я как можно мягче, — мы это ещё не обсуждали. Там сейчас квартирантка.
— Ну так и обсудим, — легко ответила свекровь. — Время есть. Год целый. Квартирантку предупредишь.
— А что обсуждать, — вдруг сказал Денис рядом со мной. — Сестра же.
Я посмотрела на него. Он не посмотрел на меня. Он смотрел на мать и улыбался.
— Вот и я говорю, — кивнула Вера Николаевна. — Своя кровь.
Весь обратный путь в машине я молчала. Соня дремала на заднем сиденье в наушниках. Денис крутил руль и насвистывал.
— Денис, — сказала я, когда мы въехали в город, — почему ты ответил за меня?
— В смысле?
— Про квартиру. Твоя мама объявила при всех, что Катя будет жить в моей квартире. Меня никто не спросил. А ты сказал «что обсуждать».
— Ир, ну это же Катька. Не Ромка. Она девочка, аккуратная. Что ей, в общаге с тараканами жить?
— А деньги? Двадцать тысяч в месяц. Четыре года учёбы — это почти миллион.
— Мама будет помогать. Ну и мы… Ну Ир, ну неужели ты для сестры пожалеешь?
— Она твоя сестра, Денис.
Он резко посмотрел на меня.
— А ты моя жена. Значит, и твоя.
Больше мы в тот вечер об этом не говорили. Но я не спала почти до утра. Смотрела в потолок и считала. Четыре года без аренды. Коммуналка — на кого? Катины подружки, Катины мальчики, Катины семнадцать лет, восемнадцать, девятнадцать. Я вспоминала ободранные обои и дыру в двери. Я не думала, что Катя злая. Я думала, что Катя — ребёнок. А за ребёнком в городе будет следить, конечно, не Вера Николаевна из деревни за сто двадцать километров.
Потом я вспомнила ещё одну вещь. И решила её проверить.
Но проверить я не успела — сначала за меня взялась свекровь. Вера Николаевна, которая раньше звонила мне только поздравить с Восьмым марта, вдруг начала звонить каждую неделю.
— Ирочка, а квартирантка твоя когда съезжает? Ты её предупредила?
— Ещё нет, Вера Николаевна. Договор до августа.
— Ну ты не тяни. Надо же будет там всё освежить к Катиному приезду. Обои в комнате, говорят, светлые лучше. Девочке чтобы весело было.
Через неделю она прислала мне фотографию листка, вырванного из тетради. Сверху круглым почерком: «Катюше в город». Ниже список: «Микроволновка. Шторы голубые. Коврик у кровати. Зеркало большое. Вешалка. Чайник со свистком». И отдельной строчкой: «Ключи — два комплекта (мне и Кате)».
— Это чтобы ты знала, что докупить, — пояснила свекровь в голосовом сообщении. — Микроволновку можно и не новую, у вас же там старая бабушкина? Вот её оставь.
Я смотрела на строчку «мне и Кате» и думала о том, что два комплекта ключей от моей квартиры уже поделены. Без меня. Третьего — для хозяйки — в списке не было.
Денису я показала фотографию. Он пожал плечами:
— Ну мама хозяйственная. Готовится. Тебе жалко, что ли?
— Мне не жалко микроволновку, Денис. Мне интересно, почему ключи — ей.
— Ну а кому ещё? Она же мать. Будет приезжать, проверять.
Он действительно не понимал. Или не хотел понимать. И это пугало меня больше, чем сам список.
Через две недели Вера Николаевна приехала к нам в город — «по врачам». Остановилась, как обычно, у нас, в Сониной комнате. Соню я на эти дни отправляла к подружке.
В четверг я отпросилась с работы пораньше: в аптеку не подвезли товар, и заведующая отпустила меня на три часа раньше. Я поднималась по лестнице с пакетом, в котором была курица и килограмм черешни — свекровь любила черешню. Дверь в квартиру была прикрыта, но не заперта. Из кухни доносились голоса: Денис пришёл обедать.
Я хотела крикнуть «я дома», но услышала своё имя и остановилась.
— Ирка никуда не денется, — говорила Вера Николаевна. — Покуксится и привыкнет. Главное — Катю сразу прописать. Прописал человека — не выпишешь, я знаю, у Нинки из сельсовета так было.
— Мам, зачем прописывать? Пусть просто живёт.
— Затем, Денис, что жизнь длинная. Вы с Иркой сегодня вместе, а завтра? Мало ли. А так у Кати будет угол в городе. Отучится, замуж выйдет, а квартира уже, считай, её. А там, глядишь, и Ромке опять помочь можно будет, он с той своей помирился, ребёнок у них будет.
— Ромке — нет, — сказал Денис. — Хватит с Ромки.
— Ну это посмотрим. Ты главное Ирку уговори Катю прописать. Скажешь, для техникума нужно. Для общежития справка, что есть где жить, для полиса, ещё для чего-нибудь. Она в этом не понимает.
— Она понимает, мам. Она не дура.
— Не дура, так ты мужик. Вы в браке, всё у вас общее. Имеешь право.
Я стояла в прихожей, держала пакет с черешней, и пакет медленно резал мне пальцы. Денис что-то ответил, но я уже не расслышала. Я тихо вышла, закрыла дверь, спустилась во двор и села на лавочку у песочницы.
«Она в этом не понимает».
Я, между прочим, по первому образованию юрист. Три года проработала помощником нотариуса, прежде чем переучилась на фармацевта — там платили больше, и график был удобнее. Я прекрасно понимала, что такое прописка, и что бабушкина квартира — моя личная собственность. Полученная по наследству, да ещё и до брака. Хоть по наследству в браке, хоть до брака — такое имущество не делится с мужем. Денис не имел на неё никаких прав. А вот если бы я прописала туда Катю, а потом её мама решила бы, что девочке некуда выписываться — выписать её было бы очень непросто. Через суд, с нервами, с опекой, пока она несовершеннолетняя. А Вера Николаевна, похоже, именно на это и рассчитывала.
Я посидела на лавочке минут двадцать. Потом поднялась, громко хлопнула дверью, крикнула «я дома!» и весь вечер улыбалась свекрови. Она нахваливала черешню.
Ночью я не спала второй раз за месяц. А утром позвонила Кириллу — моему однокурснику, который теперь работал риелтором.
— Кирилл, мне нужно продать квартиру. Однушку на Молодёжной. Без шума.
— Без шума — это как?
— Это так, чтобы в районе не болтали. Покупателя найдёшь?
Кирилл нашёл покупателя за полтора месяца.
Это были странные полтора месяца. Я жила как разведчица. Показы Кирилл назначал на будние дни, днём, когда Денис был на смене. Я отпрашивалась с работы, придумывая то зубного, то Сонино родительское собрание. Однажды на показе чуть не случилась катастрофа: на лестничной площадке нас застала тётя Галя с мусорным ведром.
— Ирочка! — обрадовалась она. — А кто это с тобой?
— Это… из управляющей компании, тёть Галь, — нашлась я. — Счётчики смотрят.
Кирилл, в пиджаке и с папкой, важно кивнул и что-то записал. Тётя Галя подозрительно оглядела его, потом молодую пару за его спиной.
— А эти тоже счётчики?
— Стажёры, — сказал Кирилл, не моргнув.
Тётя Галя пошла вниз, оглядываясь на каждой ступеньке. Мы с Кириллом переглянулись и еле удержались от смеха. Квартирантка-учительница, которая была в курсе и сама нам открыла дверь, закрыла лицо ладонями.
Вечером того дня я долго стояла под душем и думала: что я делаю? Прячусь от мужа, вру соседке, как школьница, которая прогуляла урок. Разве так живут нормальные семьи? Может, надо просто сесть и поговорить?
А потом я вспоминала голос свекрови из кухни: «Она в этом не понимает». И Денисово «имеешь право», которое он так и не опроверг. И выключала воду.
Молодой лейтенант полиции с женой, по военной ипотеке. Цена была неплохая — бабушкина квартира в кирпичном доме, третий этаж, окна во двор, после нашего ремонта. Учительница-квартирантка съезжала как раз летом — она уходила в декрет и переезжала к мужу. Всё совпало.
Согласие мужа на продажу мне не требовалось. Ни нотариальное, ни какое. Я подписала договор, деньги пришли на мой счёт. И в тот же месяц я заключила договор долевого участия на студию в новом доме у парка, в двух остановках от Сониной школы. Студию я оформила на себя, но все в семье, включая Соню, знали: это Сонино. Ей через три года поступать. Если она не уедет в Екатеринбург, у неё будет своё жильё. Если уедет — будем сдавать, как сдавали бабушкину.
Остаток денег, около семисот тысяч, я положила на вклад. На ремонт студии и на чёрный день.
Денису я ничего не говорила. Сначала думала сказать сразу. Потом — после сделки. Потом — когда получу ключи от студии. Я понимала, что это нечестно. Но я также понимала, что если скажу заранее, то Вера Николаевна поднимет на ноги всю родню, Денис будет ходить с виноватым лицом, и в какой-то момент я, как тогда с Ромой, сломаюсь и соглашусь. На всё. На Катю, на прописку, на «своя кровь».
И вот теперь муж стоял передо мной в заводской куртке, и каска валялась у Сониных кроссовок.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — спросил Денис. — Мама всем уже сказала. Катька подружкам рассказала, что в городе будет жить одна, в своей квартире. Она уже шторы присмотрела в интернете!
— Денис, Катя в девятом классе. Ей рано жить одной в своей квартире.
— С ней бы мама приезжала! Проверяла!
— Из деревни за сто двадцать километров? Раз в месяц?
— Ну хоть так! — он заходил по коридору. — Почему ты мне ничего не сказала? Мы шесть лет вместе! Я твою дочь как свою растил! А ты за моей спиной, втихаря!
— А ты? — спросила я.
— Что — я?
— А ты не за моей спиной собирался Катю туда прописать? «Скажешь, для техникума нужно. Она в этом не понимает». Это же ваши слова, Денис? Твои и твоей мамы.
Он остановился. Лицо у него стало растерянным, почти детским.
— Откуда ты…
— Я пришла пораньше. В июне. Когда твоя мама приезжала по врачам. Вы обедали на кухне.
Денис сел на пуфик в прихожей. Прямо в куртке.
— Я же сказал ей, что ты не дура, — пробормотал он.
— Сказал, — согласилась я. — Я слышала. Это единственное, что меня тогда удержало, чтобы не уйти в тот же вечер.
Он долго молчал. Я выключила утюг из розетки — блузка всё равно была уже поглажена.
— Я не хотел прописывать, — сказал он наконец. — Честно, Ир. Я хотел, чтобы Катька просто пожила. Мама про прописку сама придумала. Я думал, потом как-нибудь её отговорю.
— Как ты отговорил её насчёт Ромы?
Он поморщился.
— Это не одно и то же.
— Денис, — сказала я и села напротив него на стул. — Я не против Кати. Я её люблю. Она хорошая девчонка, помогает маме, учится. Но это была бабушкина квартира. Бабушка её для меня берегла. Она мне в детстве говорила: «Ира, это твоя крыша. Что бы ни случилось, у тебя всегда будет крыша». Когда я от первого мужа ушла с годовалой Соней на руках, эта крыша меня спасла. Я не могла позволить, чтобы её снова превратили в собачник. Или чтобы твоя мама через Катину прописку потом вообще считала её своей.
— Ты думаешь, мама бы так?
— Я знаю. Я слышала.
Денис встал, поднял с пола каску и долго вертел её в руках.
— Куда деньги дела? — спросил он, не глядя на меня.
— Купила студию. Для Сони. В новом доме у парка. Сдача через четыре месяца.
— Для Сони, — повторил он. — А для Кати, значит, жалко.
— Денис.
— Нет, я понял. Твоя дочь — своя. А моя сестра — чужая.
Это было больно. Больнее, чем я ожидала. Я встала.
— Я этого не говорила. И ты знаешь, что я так не думаю. Соню ты воспитывал шесть лет, а Катю я видела пять раз, на праздниках. Но дело не в этом. Дело в том, что это было моё. Моё, понимаешь? Не наше. Не семейное. А моё. И я решила так, как считала нужным.
Денис надел каску на голову, как будто она могла его защитить, и ушёл. Хлопнула дверь.
Вечером позвонила Вера Николаевна.
Я взяла трубку, потому что знала: всё равно придётся. Лучше сразу.
— Ирина, — сказала свекровь ледяным голосом, — мне Денис всё рассказал. Как ты могла? Ребёнок на тебя рассчитывал! Я на тебя рассчитывала! Я на юбилее при всей родне объявила! Ты меня опозорила!
— Вера Николаевна, я вас не просила ничего объявлять.
— Да что ты? А то, что вы в браке, это как? У вас всё общее! Ты не имела права без мужа продавать!
— Имела, — спокойно сказала я. — Квартира досталась мне по наследству от бабушки. До брака. Это моя личная собственность. Муж на неё прав не имел никогда. Ни на продажу, ни на прописку, ни на что. Согласие от него было не нужно. Любой нотариус вам то же самое скажет.
— Так ты специально! Ты специально всё подстроила!
— Я специально, — согласилась я. — После того, как услышала, как вы с Денисом обсуждали, что Катю надо прописать, потому что «прописал — не выпишешь». И что потом туда, может быть, и Рома с семьёй заедет.
В трубке стало тихо. Так тихо, что я слышала, как у свекрови на кухне бормочет радио.
— Ты подслушивала, — сказала она наконец.
— Я пришла домой. В свой дом. Вы говорили громко.
— Змея, — сказала Вера Николаевна почти спокойно. — Я Денису всегда говорила: разведёнка с ребёнком — это змея. Пригреет, а потом ужалит.
И повесила трубку.
Денис не пришёл ночевать. Он написал коротко: «Я у мамы». Потом, на следующий день: «Поживу пока тут». Соня ходила по квартире на цыпочках, как будто в доме кто-то болел.
— Мам, вы из-за меня поругались? — спросила она в пятницу вечером. — Из-за квартиры?
— Нет, солнце. Не из-за тебя.
— Я могу в эту студию не переезжать. Пусть там Катя живёт.
Я обняла её и долго держала. Пятнадцать лет, а всё такая же — готова отдать последнее, лишь бы все не ругались.
— Сонь, — сказала я, — никому ничего отдавать не надо. Всё будет хорошо. Взрослые разберутся.
— А если дядя Денис не вернётся?
Я не нашла, что ответить.
На третий день после ухода Дениса мне позвонил Рома. Я не брала трубку с его номера почти год, но тут почему-то взяла.
— Ирка, привет, — сказал он развязно, как будто ничего не было. — Слышь, тут тётя Вера говорит, ты квартиру продала. Это правда, что ли?
— Правда.
— Ну ты даёшь. А мы с Анжелкой рассчитывали. Нам тётя сказала, Катька там поживёт, а потом, как отучится, можно будет нам. У нас же ребёнок скоро. Нам куда?
— Рома, — сказала я, — ты мне должен тридцать восемь тысяч за коммуналку. И за дверь. И за обои. Может, начнёшь с этого?
— Да ладно тебе, свои же люди, — хмыкнул он. — Сочтёмся.
— Уже сочлись, — ответила я и положила трубку.
После этого разговора я впервые перестала сомневаться. До этого где-то в глубине сидел червячок: может, я перегнула? Может, Вера Николаевна просто беспокоилась о дочке, а про прописку сказала сгоряча? Но если Рома с беременной подругой уже «рассчитывали» — значит, всё было именно так, как я услышала тогда из прихожей. Бабушкину квартиру в Денисовой родне давно поделили. Не спросив ту, кому она принадлежала.
На работе моя напарница Люда, женщина прямая и много чего повидавшая, выслушала меня в подсобке между двумя поставками.
— Правильно сделала, — сказала она, раскладывая по коробкам пачки с витаминами. — У меня сестра так же, пустила золовку «на время». Восемь лет уже живёт. С мужем, с детьми, с тёщей своей. Сестра к себе в квартиру звонит в дверь, как в гости.
— А Денис?
— А Денис твой, если нормальный мужик, вернётся. Перебесится у мамы, поест её щей и вернётся. А если не вернётся из-за бабкиной однушки — так и слава богу, что ты сейчас узнала, а не через десять лет.
Я кивнула. Логика у Люды была железная. Только от железной логики почему-то не становилось легче.
В воскресенье я повезла Соню смотреть на её будущий дом. Стройка стояла за забором из профнастила, но с дорожки в парке было видно всё: серо-белая коробка в двенадцать этажей, пустые окна без стёкол, на крыше кран с жёлтой стрелой.
— Вон там, — показала я. — Девятый этаж, третье окно слева. Будет выходить на парк и на пруд.
Соня долго смотрела, запрокинув голову, приложив ладонь козырьком.
— Мам, а бабушка Зоя бы обрадовалась?
— Думаю, да. Она всегда говорила, что хочет, чтобы у тебя было своё.
— А она бы не обиделась, что ты её квартиру продала?
Я задумалась. Бабушка Зоя была женщиной практичной. Она пережила две денежные реформы, закрытие завода, на котором проработала тридцать лет, и смерть дочери. Вещи она любила, но никогда не молилась на них.
— Нет, Сонь. Она бы сказала: «Правильно, Ирка. Стены — это стены. Главное — кто в них живёт».
Соня кивнула и сфотографировала кран на телефон. Потом мы купили в киоске мороженое и долго сидели на лавочке у пруда, кормили уток хлебной коркой, которая нашлась у меня в сумке. И впервые за эти дни мне было спокойно.
Он не возвращался одиннадцать дней. Я ходила на работу, выдавала таблетки, консультировала бабушек по поводу капель от давления, приходила домой, варила ужин на двоих. Каждый вечер ставила на стол три тарелки и каждый вечер убирала одну обратно в шкаф.
А на двенадцатый день мне позвонила Катя.
Я её номер даже не сразу узнала — он был записан у меня как «Катюша Д.», и последний раз мы переписывались на Новый год.
— Ира, привет, — сказала она тихо. — Можно с тобой поговорить? Только маме не говори, что я звонила.
— Конечно, Кать. Что случилось?
— Да ничего. Просто Денис у нас живёт, и все ругаются. Мама кричит, что ты змея, а Денис молчит и сидит в гараже. И я хотела сказать… — она запнулась. — Я не хотела в твою квартиру. Правда.
— Как не хотела?
— Ну вот так. Это мама придумала. Я ей сто раз говорила, что хочу в общежитие. Там все девчонки из нашего класса будут, мы уже договорились. Там весело. А одна я боюсь. Я же ничего не умею — ни за свет платить, ни ничего. И мама бы каждые выходные приезжала и проверяла, а я хотела… ну, свободы немножко.
Я засмеялась. Впервые за две недели.
— А про шторы? Денис сказал, ты шторы присматривала.
— Какие шторы? — удивилась Катя. — Это мама мне ссылки кидала. Я их даже не открывала.
— Катюша, — сказала я, — а ты можешь сказать это брату? Вот так, как мне?
— Могу. Если ты хочешь.
— Очень хочу.
В тот же вечер Денис позвонил сам. Голос у него был усталый и какой-то тихий.
— Ир. Катька со мной поговорила.
— Я знаю.
— Она в общагу хочет. Оказывается, давно. Мама ей не давала. Я узнал — в техникуме общежитие нормальное, после ремонта, девятьсот рублей в месяц. Комнаты на троих. Охрана на входе, в десять вечера двери закрывают.
— Это хорошо, Денис. Это правда хорошо.
— Ир, — он помолчал. — Я с мамой поговорил. Сказал, что Катька будет жить в общаге, а мы будем помогать. Продуктами, деньгами немножко. По выходным будем забирать её к себе. Если ты не против.
— Я не против.
— Мама обиделась. Сказала, что я подкаблучник.
— А ты?
— А я сказал, что лучше быть подкаблучником, чем чтобы моя жена одна за Ромкиными собаками дерьмо отмывала. Прости за слово.
Я сидела на кухне, держала телефон обеими руками, и глаза у меня щипало.
— Приезжай домой, Денис.
— А ты меня пустишь? — спросил он. И было слышно, что он улыбается. — Квартира-то моя, между прочим. Добрачная.
— Пущу, — сказала я. — Без прописки.
Он приехал через час. С сумкой, с пакетом деревенских яиц от Веры Николаевны — «чтобы не с пустыми руками», передала она через него, хотя со мной так и не заговорила — и с каской. Каску он, видимо, так и возил в машине все эти дни, на пассажирском сиденье, как верного товарища.
Соня выбежала в прихожую в пижаме и повисла у него на шее.
— Я думала, ты насовсем ушёл!
— Куда я от вас, — буркнул Денис. — Кто тебе велосипед чинить будет.
За ужином я поставила на стол три тарелки. И ни одну не пришлось убирать обратно в шкаф.
Потом, когда Соня уснула, Денис долго сидел на кухне и крутил в руках кружку.
— Ир, — сказал он, — ты мне в следующий раз, пожалуйста, говори. Пусть даже я разозлюсь. Я лучше разозлюсь, чем буду узнавать от тёти Гали.
— А ты мне в следующий раз не отвечай за меня при двадцати родственниках, — ответила я.
— Договорились.
Мы пожали друг другу руки через стол, как на переговорах. А потом засмеялись. Смеялись долго, до слёз, как не смеялись, наверное, с самой свадьбы. Соня даже проснулась, выглянула из своей комнаты, щурясь от света, и сонным голосом спросила, всё ли у нас в порядке. Мы хором ответили, что всё, и засмеялись ещё сильнее.
Студию нам сдали в феврале. Денис сам клал там ламинат, собирал Соне кухню и вешал полки. А в сентябре мы все вместе, втроём, везли Катю с двумя сумками и подушкой в техникумовское общежитие. Её соседками оказались две девочки из её класса, те самые, с которыми они договаривались ещё весной. Они визжали так, что вахтёрша выглянула из своей будки.
Вера Николаевна со мной до сих пор разговаривает сквозь зубы. На семейных праздниках она садится на другой конец стола и, когда кто-нибудь заводит разговор про квартиры, выразительно смотрит в мою сторону. Родне она, конечно, рассказала свою версию: невестка продала квартиру тайком, чтобы бедная девочка мыкалась по общагам.
Катя на это только закатывает глаза.
Один раз, на Новый год, свекровь всё-таки попробовала вернуться к старому. Мы сидели у неё в деревне, за тем же столом, только теперь в доме, у печки. После боя курантов Вера Николаевна подняла рюмку и сказала, глядя в сторону:
— Ну, за то, чтобы в этом году у всех было жильё. Особенно у тех, кого родные на улицу выставили.
За столом стало тихо. Рома, сидевший со своей Анжелой, ухмыльнулся. И тогда Денис поставил свою рюмку на стол, громко, так что звякнули тарелки.
— Мам, — сказал он спокойно. — Катя живёт в общежитии, потому что сама так захотела. Рома живёт у Анжелиных родителей, потому что за свою собаку и долги сам не отвечает. А Ира никого на улицу не выставляла. Если ты ещё раз это скажешь при людях — мы уедем. Прямо сейчас. С Новым годом.
Вера Николаевна побелела, потом покраснела, потом выпила свою рюмку и больше тостов в тот вечер не говорила. А Катя под столом показала брату большой палец.
На каждые выходные она приезжает к нам, ест Сонины блинчики — Соня научилась у неё печь тонкие, кружевные, как у кондитера, — и рассказывает, как у них в общаге девчонки варят пельмени в электрическом чайнике.
А бабушкин абажур, тот самый, под которым я делала уроки, теперь висит в Сониной студии. Я забрала его из квартиры перед продажей. Бабушка говорила: «У тебя всегда будет крыша». Я просто передала эту крышу дальше.
А как считаете вы: права ли была Ирина, что продала добрачную квартиру, не посоветовавшись с мужем? Или в семье такие решения нужно принимать вместе, даже если по закону квартира только твоя? Пишите в комментариях, давайте поспорим.
И подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые истории — впереди ещё много жизненного.
