— Ты главное глаза опусти и вздохни так, будто у тебя в боку кольнуло, — поучал густой, хорошо поставленный голос Тамары Игнатьевны из-за приоткрытой кухонной двери. — И про мужское достоинство вверни. Наталью нужно брать на сочувствие к твоей ущемлённой гордости, раз уж на простую человеческую совесть она у нас глуха.
— Мам, ну какое достоинство? Мне же просто нужно уговорить Наташу закрыть вклад, — засомневался мой муж Вадим.
Судя по звуку, он в этот момент крутил в пальцах пластиковый брелок от домофона, что всегда выдавало в нём крайнюю степень душевного смятения.
— Ты не вклад закрываешь, ты выручаешь родовое гнездо! — строго осадила его свекровь. — Скажешь ей: «Наташа, я как глава семьи принял тяжёлое решение. Мы не можем жить в тепле, пока мать зимует в сырости». И смотри в пол, Вадик. Когда ты смотришь ей в глаза, ты сразу начинаешь часто моргать и сдаёшь все позиции.
Я находилась в прихожей, держа в руках влажный зонт и пакет с фермерским творогом. На улице бушевал октябрь: с неба летела мелкая водяная пыль, ветер пытался сорвать с прохожих шапки вместе с ушами, а у входной двери пахло мокрой шерстью и тушёной капустой. Я вернулась с работы на сорок минут раньше — на нашей мебельной фабрике отменили последнее совещание с поставщиками древесины. Ботинки я сняла на коврике в тамбуре, чтобы не тащить грязь на ламинат, а дверные петли и замки у нас смазаны ещё с весны, поэтому моё появление осталось незамеченным.
Собственно, с Вадимом мы жили в моей квартире вполне мирно уже восьмой год. Многие подруги удивлялись: зачем женщине с трезвым умом, хорошей должностью на крупном производстве и собственным жильём нужен этот мягкий, вечно сомневающийся инженер? Но ларчик открывался просто. Вадим был удивительно комфортным в быту человеком: он не разбрасывал носки, умел готовить великолепный борщ, искренне восхищался моим умом и никогда не спорил по мелочам. У него была только одна заводская неполадка в характере — Тамара Игнатьевна. Пока свекровь находилась на безопасном расстоянии в тридцать километров, Вадим был идеальным мужем. Но стоило маме приехать в гости, как её мощный напор полностью подавлял его волю, превращая сорокапятилетнего мужчину в послушного октябрёнка.
— А если она спросит про проценты? — робко подал голос октябрёнок. — Там же до конца срока полтора месяца осталось. Если сейчас снять эти полтора миллиона, сгорят почти сто восемьдесят тысяч начисленных процентов. Наташа считать умеет, она мне эти проценты долго припоминать будет.
— Пусть не мелочится из-за копеек! — величаво разрешила Тамара Игнатьевна. Очень легко презирать чужие сто восемьдесят тысяч, когда твоя собственная пенсия уходит исключительно на сериалы, зефир в шоколаде и сомнительные настойки на травах. — Какая разница, сколько там этих процентов, если речь идёт о семейных ценностях? У меня в Поварово веранду перекосило, котёл коптит, забор на соседа лёг! А её бабушкина дача, которую она в прошлом году продала — это вообще шальные деньги. Ей они с неба упали, она за них спину не гнула. Значит, по справедливости, они общие.
— Ну, по закону это её добрачное наследство, мам…
— По закону, Вадик, в квитанциях за свет пишут! А в семье всё по совести! — В голосе Тамары Игнатьевны зазвенела благородная медь. — Скажешь: или она переводит деньги строителям завтра утром, или ты забираешь свой чемодан и уходишь жить ко мне, потому что не можешь делить крышу с расчётливой скрягой! Она испугается остаться одна под пятьдесят лет и мигом всё подпишет. Женщины в её возрасте за штаны держатся мёртвой хваткой.
Тут я поняла, что дальше задерживаться в прихожей невежливо — творог нагреется, да и представление требовало выхода второго состава. Я аккуратно повесила зонт на крючок, поправила причёску перед зеркалом и толкнула дверь на кухню.
— Главное, Вадим, не перепутай последовательность, — произнесла я, проходя к холодильнику. — Сначала опускаешь глаза, потом хватаешься за бок, и только после этого упоминаешь штаны, за которые я должна держаться мёртвой хваткой. Иначе весь сюжет рассыплется.
Картина маслом была достойна кисти передвижников. Вадим, сидевший на табуретке, попытался одновременно встать и спрятать руки за спину, отчего сразу ссутулился и втянул голову в плечи. Тамара Игнатьевна замерла с бутербродом в руке. На хлебе, кстати, лежала моя любимая сырокопчёная колбаса, которую я покупала строго на выходные, но у свекрови был удивительный талант находить деликатесы даже в самых дальних углах холодильника — вероятно, по запаху высокой стоимости.
— Наташенька? — первой опомнилась Тамара Игнатьевна, мгновенно проглотив улику и положив бумажную салфетку на колени. Ни тени смущения в её взгляде не появилось. Напротив, она выпрямила спину так, словно это я только что без спроса ревизовала её сумочку. — А ты чего так рано? Мы тебя к семи ждали.
— Решила пораньше прибежать, чтобы успеть насладиться обществом главы семьи, пока он чемодан не собрал, — я выложила творог на полку холодильника, закрыла дверцу и повернулась к заговорщикам. — Ну, Вадик, не робей. Репетиция прошла успешно, давай сразу к премьере. Что там у тебя с боком и вечными ценностями?
— Наташ, ну ты неправильно поняла… — забормотал муж, старательно разглядывая пуговицу на своём рукаве. — Мама просто образно выразилась. Мы тут сидели, обсуждали… Впереди зима, октябрь уже на дворе, заморозки скоро…
— Не мямли! — прикрикнула на него Тамара Игнатьевна, с досадой глядя на сына, который провалил поручение на первой же минуте. Она тяжело опёрлась руками о край стола и повернулась ко мне. Взгляд у неё был такой, будто она председатель товарищеского суда, а я — расхитительница социалистической собственности. — Хорошо, что ты пришла, Наталья! Нечего тут вокруг да около ходить. Я вообще не понимаю, почему родной сын должен у собственной жены копейки выпрашивать, как бедный родственник!
— Полтора миллиона — это довольно крупные копейки, Тамара Игнатьевна, — заметила я, наполняя электрический чайник водой из фильтра. — В кошелёк не поместятся, мелочью звенеть неудобно.
— Ты мне зубы не заговаривай! — свекровь величественно взмахнула рукой. — Мы с Вадиком решили. Твои деньги, которые от бабкиного домика в садоводстве «Мичуринец» лежат без дела в банке, нужно пустить в дело. У меня дом в Поварово ветшает! Мне бригада список расходов вчера прислала: обшивка стен с утеплителем, замена газового котла, яму сливную новую вкопать и крыльцо переложить лиственницей. Ровно миллион четыреста восемьдесят тысяч. Двадцать тысяч так и быть, оставь себе на булавки.
Я с искренним исследовательским интересом посмотрела на эту удивительную женщину. В природе есть такое явление, когда кукушка подкладывает яйцо в чужое гнездо и улетает по своим делам, абсолютно уверенная, что мелкие пичуги просто обязаны выкормить её прожорливого птенца. Но Тамара Игнатьевна пошла гораздо дальше: она не просто подкладывала яйцо, она требовала, чтобы пичуги при этом ещё и переписали на кукушонка само дерево, да притом с чувством глубокой благодарности.
— Значит, вы с Вадиком решили, — спокойно уточнила я, доставая из шкафчика свою любимую кружку из тонкого фарфора. — Какое трогательное единодушие. А меня в известность поставить решили уже после того, как лиственницу привезут?
— А что тебя ставить? — искренне изумилась свекровь. — Мы одна семья или кто? Вадим — мой единственный сын. Всё, что моё, когда-нибудь достанется вам. Значит, вкладываясь в мой дом, ты вкладываешься в своё будущее! Это же простая житейская арифметика, Наталья, ты же вроде с высшим образованием, должна понимать!
— С двумя высшими, Тамара Игнатьевна. И именно поэтому я немного путаюсь в ваших расчётах. — Я поставила кружку на столешницу у плиты. — Насколько я помню, три года назад вы уже оформили дарственную на свой дом в Поварово. На свою младшую дочь Светлану. Потому что у Светочки двое детей, муж без постоянной работы и вечная нехватка средств.
Вадим за столом тяжело вздохнул и уставился в узор на клеёнке. Тамара Игнатьевна же лишь досадливо поморщилась, словно я напомнила ей о прошлогоднем снеге.
— Ой, ну что ты опять начинаешь мелочиться! — фыркнула она. — Света — мать, ей нужна уверенность в завтрашнем дне! Бумажка — это просто пустая условность для налоговой инспекции. На деле этим домом пользуемся мы все! Летом вы же приезжаете туда шашлыки жарить? Приезжаете! Смородину мою едите? Едите!
— Прошлым летом мы приезжали ровно два раза, — напомнила я. — Первый раз — когда Вадим два дня косил ваш бурьян размером с человеческий рост, а второй — когда мы привезли на своей машине десять мешков цемента для вашей дорожки. Смородины нам тогда досталось полтора литровых ведёрка, причём собирала её я сама под проливным дождём. Если пересчитать стоимость полутора миллионов рублей на эту смородину, то каждая ягодка обойдётся мне примерно в цену мелкого якутского бриллианта.
— Господи, какая же ты сухая, расчётливая женщина! — Тамара Игнатьевна воздела руки к потолку, призывая в свидетели кухонную вытяжку. — Каждую ягодку она посчитала! Каждую травинку! Вадик, ты слышишь? Я тебе сразу после свадьбы сказала: у неё вместо сердца счёты! Родная мать мёрзнет в продуваемом доме, котёл барахлит, а она смородину в бриллианты переводит!
— Мам, ну котёл и правда старый, — виновато вставил Вадим, решив хоть как-то отработать номер, пока постановщик не снял его с роли окончательно. — Наташ, ну давай хоть котёл с утеплением оплатим? Ну неудобно же. Мама вчера уже старшему мастеру задаток дала. Пятьдесят тысяч со своей кредитки перевела. Они в субботу с утра заедут, доски и плиты завезут…
Я медленно поставила чайник на подставку, даже не нажав кнопку включения. Вот оно что. То есть они не просто мечтали о моих сбережениях за ужином с моей сырокопчёной колбасой. Они уже наняли людей.
— Подожди, — я внимательно посмотрела на мужа. — Тамара Игнатьевна перевела задаток с кредитки, рассчитывая закрыть её и оплатить остальное моим вкладом, который лежит на моём личном счёте и закрывается только в декабре?
— Ну… да, — Вадим вжал голову в плечи. — Бригадир хороший, Аркадий, соседям баню ставил. Он сказал: если до пятницы всю сумму за товар не переведём на закупку, то скидка пропадёт и задаток не возвращается, потому что он уже грузовик на складе заказал.
— Именно! — победоносно подтвердила свекровь, явно гордясь своей деловой хваткой. — Я сберегла тебе сто тысяч рублей, Наталья! Аркадий по старой памяти сделал огромную скидку на лиственницу и утеплитель, но только при условии полной оплаты до пятницы! Так что завтра с утра берёшь паспорт, идёшь в свой банк, снимаешь деньги и отдаёшь Вадику. Нечего там этим банкирам богатеть на твоих сбережениях, когда в семье крайняя нужда!
Она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и посмотрела на меня с видом гроссмейстера, который только что провёл блестящую комбинацию и поставил противнику детский мат. По её задумке, поставленная перед фактом потери пятидесяти тысяч задатка, я должна была немедленно уступить, чтобы «выручить семейные деньги». То обстоятельство, что выручать предлагалось её пятьдесят тысяч ценой моих ста восьмидесяти тысяч дохода и полутора миллионов основных накоплений, в голове Тамары Игнатьевны укладывалось легко и без малейшего скрипа.
— Интересный расчёт, — задумчиво произнесла я, оперевшись ладонью о край столешницы. — А скажите, Тамара Игнатьевна, какой именно утеплитель вам Аркадий посчитал для вашего бревенчатого сруба?
Свекровь моргнула. Вопрос явно выбивался из сценария, где я должна была либо плакать от жадности, либо каяться в бессердечии.
— Какой-какой… Обычный! Тёплый! — огрызнулась она. — Мягкую вату в жёлтых рулонах, как у всех. И сверху плотными рыжими плитами пенопласта закрыть, чтобы вообще ни одна щель не продувалась, а по ним уже пластиковую обшивку пустить! У Зинаиды с третьей линии так сделано, дом как термос стоит, красота!
— Как термос — это очень точное определение, — кивнула я. — Знаете, я ведь на фабрике уже пятнадцать лет работаю с сушильными камерами и древесиной, поэтому одно простое правило знаю назубок: дерево должно дышать и отдавать лишнюю влагу из комнат на улицу. Поэтому снаружи сруб укрывают только такими материалами, которые свободно выпускают пар. А если вы зашьёте брёвна плотным рыжим пенопластом, который воздух и воду вообще не пропускает, да ещё и мягкую рулонную вату для полов на стены повесите, которая собьётся комками вниз после первой же оттепели…
— Ты мне тут лекции не читай! — перебила свекровь, заметно повышая тон. — Я не в училище! Аркадий двадцать лет строит!
— Аркадий молодец, ему главное сдать работу и уехать до весны, — согласилась я. — Потому что весной весь тёплый пар из ваших комнат пройдёт сквозь брёвна, упрётся в этот глухой пластик и превратится в капли воды. И ваш деревянный сруб, лишённый проветривания, просто сопреет и покроется чёрной плесенью ровно за два лета. А через четыре года нижние брёвна превратятся в труху, которую можно будет ковырять ложкой. Деревянные стены утепляют только жёсткими каменными плитами, обязательно оставляя щель для гуляния ветра и натягивая дышащую плёнку. Но это так, к слову о разумных вложениях в будущее.
Вадим, который всё-таки работал в проектном бюро и основы обращения с материалами знал, растерянно посмотрел на мать:
— Мам, а ведь Наташа дело говорит. Сплошным пенопластом брёвна нельзя закрывать, дерево же задохнётся и сгниёт изнутри, как в полиэтиленовом пакете. И мягкую вату в рулонах на стены не вешают, она только для чердака годится…
— Замолчи! — прикрикнула Тамара Игнатьевна так, что стёкла в кухонном серванте тихонько отозвались. — Знатоки нашлись! Грамотеи домашние! Да вам просто денег для матери жалко, вот вы и придумываете всякую сырость! Выкручиваешься, да, Наталья? Думаешь, умными словами забросала, и я отступлю? Не выйдет! Вопрос стоит ребром: или ты завтра даёшь Вадиму деньги, или ноги моей в этом доме не будет, и сына своего я забираю! Пусть знает вся родня, как ты свекровь со свету сживаешь холодным домом!
Наступила та самая минута, когда нужно было принимать решение. В мелодрамах в этот момент героиня обычно начинает оправдываться, объяснять, как тяжело достался домик бабушке, или устраивать сцену с битьём посуды. Но посуда у меня была чешская, дорогая, а нервная система — одна и казённому ремонту не подлежащая.
Я посмотрела на Вадима. Вадим сидел, опустив глаза в пол — всё-таки выполнил мамино наставление, хоть и с опозданием. Мне не нужно было с ним разводиться, он не был подлецом или домашним деспотом. Он был просто ведомым человеком, которого родная мать крепко держала на коротком поводке бесконечного чувства вины. И приводить мужа в чувство нужно было не уговорами, а переводом маминых аппетитов на его собственные игрушки.
— Хорошо, — негромко сказала я, отойдя от плиты к окну. — Вы меня убедили, Тамара Игнатьевна. Семья — это главное. Нельзя допустить, чтобы вы потеряли пятьдесят тысяч задатка, а Вадим мучился от угрызений совести.
Осанка свекрови мгновенно изменилась. Возмущение сменилось торжествующим, снисходительным величием. Она даже подбородок приподняла, глядя на меня сверху вниз, хотя сидела на табуретке, а я стояла у подоконника.
— То-то же, — благосклонно кивнула она. — Давно бы так, без этих твоих сказок про плесень. Я всегда говорила: с тобой надо твёрдо, по-родственному, тогда до тебя доходит. Значит, завтра к десяти утра в банк?
— Зачем же ждать до завтра? — удивилась я. — И зачем терять сто восемьдесят тысяч начисленного дохода в банке? Это же небережливо, вы сами сказали — простая житейская арифметика. Мы поступим гораздо мудрее. У нас ведь в семье есть свободное имущество, которое прямо сейчас простаивает без всякой пользы и только тянет деньги на страховку и взносы.
Вадим поднял голову и настороженно уставился на меня:
— Какое имущество, Наташ? У нас на карточке только твоя зарплата и мой аванс…
— Я говорю про твою надувную лодку с японским мотором в гараже на улице Строителей, Вадик, — спокойно пояснила я. — И про наш кроссовер шестнадцатого года.
За окном мерно стучали капли октябрьского дождя по жестяному карнизу, а за кухонным столом воцарилось полное безмолвие.
Для понимания всей глубины потрясения: кирпичный гараж достался Вадиму от отца, машину мы покупали пять лет назад, причём три четверти суммы добавила я от продажи своей старой малолитражки, но записали кроссовер в автоинспекции на мужа, чтобы «не ущемлять мужскую гордость». А большая лодка с подвесным мотором была главной отрадой Вадима. Он сдувал с неё пылинки, протирал тряпочкой по весне и ездил на ней с друзьями на Рыбинское водохранилище два раза в год.
— При чём тут… моя лодка? — Вадим запнулся на полуслове и растерянно заморгал. — И машина? Наташа, я же на ней на работу езжу! И на рыбалку!
— Вадик, ну какая рыбалка, когда родная мама мёрзнет в продуваемом доме, а котёл коптит? — я повторила слова свекрови с абсолютно серьёзным выражением. — Ты же сам пять минут назад на кухне готовил речь: «Я как глава семьи принял тяжёлое решение, мы не можем жить в тепле, пока мать зимует в сырости». Вот и покажи пример сыновней заботы! До проектного бюро тебе двадцать минут на автобусе по выделенной полосе, даже быстрее, чем по утренним заторам.
— Подожди! — вмешалась Тамара Игнатьевна, почувствовав, что торжественное шествие сворачивает куда-то в сторону глубокого оврага. — Зачем продавать Вадимову машину? Мужчина без руля — это не мужчина! У тебя же лежат готовые деньги в банке! Бери и снимай!
— Мои сбережения, Тамара Игнатьевна, лежат на срочном вкладе под высокий процент до первого декабря, и если я заберу их завтра, банк пересчитает всё под одну сотую процента, — терпеливо объяснила я, доставая из кармана кофты телефон. — К тому же на эти средства уже выбрана небольшая кладовка на первом этаже соседнего дома для сдачи внаём — я вчера договорилась с продавцом о сделке на декабрь, это будет моя прибавка к пенсии. А вот техника Вадима — это как раз те самые доступные запасы, которыми он, как любящий сын, может распорядиться прямо сегодня. Смотрите, как удачно всё складывается!
Я открыла на экране страницу известного автосалона, который занимался быстрым выкупом машин с пробегом.
— Обычная цена нашей машины сейчас около миллиона шестисот тысяч. По быстрому выкупу салон заберёт её завтра в обед за миллион триста пятьдесят. Деньги перечислят в течение часа. А лодку с японским мотором сосед по гаражу, Пётр Алексеевич, ещё в августе просил уступить ему за сто пятьдесят тысяч наличными. Итого: миллион пятьсот тысяч рублей ровно к пятнице! Никаких потерь по банковским процентам, задаток Аркадию выручили, доски куплены, а Вадим выполняет свой священный сыновний долг, не выпрашивая копейки у расчётливой жены-скряги!
Я выжидающе посмотрела на родственников. Почему-то никто из них не разделял моего воодушевления от столь складного хозяйственного расчёта.
Вадим стремительно поднялся из-за стола, задев коленом табуретку.
— Наташа, ты в своём уме?! — выдохнул он. — Какой быстрый выкуп?! Да этот японский мотор сейчас новый триста тысяч стоит, их вообще к нам больше не возят, это редкость! А машина?! Там же коробка передач в безупречном состоянии, я только в сентябре подвеску перебрал, масло поменял! Отдать перекупщикам за бесценок ради какой-то пластиковой обшивки и шабашника Аркадия?!
— Вадик! — ахнула Тамара Игнатьевна, прижав ладонь к груди (на этот раз вполне искренне). — Как ты смеешь?! То есть как Натальины накопления тратить — так это на помощь матери, а как свою железку с надувной посудиной продать — так это «ради какой-то обшивки»?!
— Мама, не передёргивай! — впервые за восемь лет нашего брака Вадим заговорил с матерью строго и внушительно. Оказывается, у материнского влияния был предел прочности, и проходил он ровно по кромке лодочного мотора. — У Наташи деньги просто в банке числятся, цифрами в телефоне! А машина и мотор — это настоящие вещи! Я за ними ухаживал, в гараже каждые выходные возился! И вообще, мама, как тебе не стыдно! Зачем тебе на зиму глядя дом обшивать?! Сейчас октябрь, дожди льют, кто в сырость деревянные стены закрывает?! И котёл у тебя исправный, там просто горелку прочистить надо за две тысячи рублей, мне мастер из газовой службы ещё в августе говорил!
— Ах, вот как ты заговорил! — Тамара Игнатьевна медленно поднялась с места. Куда только делась заботливая матушка — перед нами возвышалась грозная начальница районного уровня. — Значит, она тебя уже против меня настроила! Забила голову своей сыростью! Для родной матери тебе железки дороже! А ещё десять минут назад мне тут обещал, что ты в доме хозяин, что она у тебя слова поперёк не скажет!
— Я не говорил, что она слова не скажет! — с укоризной произнёс Вадим, окончательно выходя из повиновения. — Мама, это же непорядочно так поступать! Ты мне полчаса твердила: «Скажи ей так, посмотри в пол, припугни уходом»! Зачем мне уходить из семьи, меня всё устраивает! Это ты вечно пытаешься чужими руками свои дела поправить, да ещё и меня заставляешь жену обманывать!
Я спокойно стояла у окна, скрестив руки, и наблюдала за этой поучительной сценой. Вмешиваться в их беседу было бы настоящим преступлением против педагогики. Когда два заговорщика начинают упрекать друг друга при первой же угрозе собственному кошельку, стороннему наблюдателю остаётся только молча запоминать подробности.
— Чужими руками?! — вскрикнула свекровь, поворачиваясь ко мне. — Слышала, что он говорит?! Ты его против матери повернула, интриганка бессовестная! Приютила мужика на своих квадратных метрах и вертишь им, как хочешь! Да если бы не я, он бы в твою сторону даже не посмотрел! Припрятала бабкины миллионы, в кубышку сложила, кладовку она покупать собралась! А мы со Светочкой, значит, в сыром углу сиди?!
— Тамара Игнатьевна, — ровно произнесла я, когда она остановилась, чтобы перевести дух. — Во-первых, не шумите, у меня соседи сверху — бывшие преподаватели консерватории, они могут подумать, что мы тут телевизор со скандальной передачей слишком громко включили. Во-вторых, раз уж мы перешли к полной откровенности и подсчёту вложений, давайте закроем вопрос с автомобилем окончательно.
Я посмотрела прямо в глаза мужу.
— Вадик, ты ведь помнишь, что когда мы покупали наш кроссовер пять лет назад, я добавила миллион двести со своего личного счёта, а ты — четыреста тысяч? И мы тогда у нотариуса подписали брачный договор на эту машину, потому что ты закрывал своё старое дело по ремонту техники, у тебя висела недоимка по налогам, и мы берегли покупку от взыскания?
Вадим молча кивнул, глядя на меня с явной тревогой. Тамара Игнатьевна застыла на месте — про нотариальную бумагу сын ей, разумеется, доложить побоялся, чтобы не выслушивать двухчасовую проповедь о коварстве столичных жён.
— По условиям того соглашения, в случае продажи машины или расторжения брака, три четверти стоимости автомобиля принадлежат мне, — продолжила я спокойным тоном диктора центрального телевидения. — Более того, в договоре прямо записано, что в период брака машина находится в моём полном распоряжении, а ты пользуешься ею по моему согласию. Но, поскольку мама только что популярно объяснила нам, что у вас с ней всё общее, а ты безропотно согласился пугать меня разводом ради её обшивки… Я думаю, нам нужно пересмотреть порядок поездок.
Я протянула руку ладонью вверх.
— Брелок сигнализации от машины и документы сюда, Вадим.
— Наташ, ну ты чего… — муж сразу перешёл на виноватый шёпот. — Я же не собирался никуда уходить! Мама просто насела: «Спроси да спроси, вдруг согласится». Я же знал, что ты не дашь, я просто чтобы не спорить с ней кивал!
— То есть ты кивал маме, когда она называла меня скрягой и сочиняла, как выманить у меня полтора миллиона с помощью жалоб на здоровье, просто чтобы не портить себе настроение перед ужином? — уточнила я. — Какая удивительная сговорчивость. Знаешь, Вадик, я могу понять мягкость характера, но я очень не люблю, когда в моём собственном доме за мой же счёт разыгрывают сценки, где мне отведена роль безотказной кормилицы. Брелок и документы мне в руку.
— Не вздумай ей ничего отдавать! — возмутилась Тамара Игнатьевна, грудью вставая на защиту сыновнего комфорта, так как мгновенно смекнула: если сейчас Вадим останется без руля, то возить рассаду, мешки со смесью и её саму в Поварово будет некому. У Светочкиного мужа водительского удостоверения отродясь не было, а такси до посёлка стоило две с половиной тысячи в один конец. — Машина на твоё имя в автоинспекции записана! Пусть идёт в суд, замучается пороги обивать!
— Тамара Игнатьевна, вы сегодня просто удивляете знанием законов, — покачала я головой. — Запись в дорожной инспекции — это всего лишь учёт для получения номеров и квитанций со штрафами. А кому принадлежит вещь, решает договор купли и нотариальный документ. Но судиться мы не будем. Вадим прекрасно понимает: если дело дойдёт до казённых разбирательств, то он не только лишится машины за одно заседание, но и переедет жить к вам в Поварово уже по-настоящему, вместе со своей надувной лодкой, которую очень удобно хранить прямо под вашим покосившимся крыльцом.
Вадим посмотрел на мать, которая в этот миг напоминала грозную статую командора, потом на меня — спокойную, ждущую у окна. В его воображении, видимо, стремительно пронеслись картины зимнего быта в Поварово: коптящий котёл, удобства с перемёрзшей трубой, необходимость каждое утро шагать два километра по сугробам до железнодорожной платформы и ежедневные мамины наставления под бесконечный сериал.
Здравый смысл у инженера сработал безотказно. Он молча сунул руку в карман домашних брюк, вытащил брелок на стальном колечке со складным жалом зажигания и кожаную книжечку с документами на машину и бережно вложил их в мою открытую ладонь.
— Вот, — тихо сказал он. — Наташ, извини. Я действительно повёл себя глупо. Машина стоит во дворе, у второго подъезда.
— Ослушник! — с неподдельным драматизмом произнесла Тамара Игнатьевна, глядя на мои руки так, словно Вадим только что отдал мне печать от городской казны. — Бесхарактерный! Подкаблучник! Родную мать на городские удобства и кусок колбасы променял!
— Мама, прекрати сейчас же! — строго и веско произнёс Вадим, и в его голосе зазвучали совершенно незнакомые мне, твёрдые интонации взрослого мужчины, который наконец-то прозрел. — Как тебе не совестно такое говорить?! Какую мать я променял?! Ты у меня в прошлом месяце двадцать тысяч взяла якобы на обследование в платной клинике, а сама Свете новый двухкамерный холодильник купила! Ты сейчас меня чуть с женой не развела своими хитростями, сама каким-то залётным шабашникам пятьдесят тысяч с кредитной карты перевела, даже со мной не посоветовавшись, а я ещё и кругом виноват?! Нельзя быть такой бессовестной, мама! Нет у меня полутора миллионов! И у Наташи для твоих прихотей нет! Всё, закрыли этот разговор раз и навсегда!
Свекровь замерла, пытаясь подобрать слова для отпора, но привычный набор родительских упрёков вдруг перестал действовать. Вся её стройная система жизни, где она была главной распорядительницей, а мы — безотказными помощниками для обеспечения её загородного уюта и Светочкиного достатка, рассыпалась от одного простого столкновения с реальностью.
— Да чтоб я ещё хоть раз к вам обратилась… — с обидой выговорила она, снимая со спинки стула свою вязаную кофту. — Да я лучше в нетопленной избе сидеть буду, чем у вас, скупердяев, снега зимой попрошу! Как вы с матерью обошлись! Словно с чужой! Вадим, вези меня на станцию немедленно, я не останусь под этой крышей ни на минуту!
— Вадим не может вас отвезти, Тамара Игнатьевна, — вежливо напомнила я, убирая брелок и документы в карман. — Вадим с этой минуты пешеход на испытательном сроке. До метро здесь семь минут шагом, дальше с пересадкой доберётесь до Ленинградского вокзала, а там сядете на электричку до Поварова. Расписание посмотрите по дороге, к ночи будете дома.
— Что?! — Тамара Игнатьевна остановилась, продев в рукав только одну руку. — В такую сырость?! На электричке?! С моим давлением?! Вадим, вызови матери такси до дома, раз уж колёса у тебя эта жадина отобрала!
Вадим с сомнением посмотрел на свой телефон, прикидывая остаток аванса и повышенный тариф в непогоду в вечерний час.
— Мам, машина до посёлка сейчас три тысячи стоит, — назидательно заметил он. — А мне ещё тебе обязательный взнос по твоей кредитной карте вносить в конце месяца, раз уж ты Аркадию деньги без договора подарила. Надо учиться жить по средствам, мама. Я тебя до метро под зонтом провожу и денег на билет до Поварова дам. Иди обувайся.
Тамара Игнатьевна посмотрела на сына, потом на меня. В её взгляде читалось глубокое изумление человека, который шёл брать банк с игрушечным пугачом, а у него на входе отобрали не только пугач, но и собственный кошелёк.
Она не произнесла больше ни звука. Молча обула в прихожей свои полусапожки, надела берет, подхватила объёмную сумку (в которой, судя по квадратным очертаниям на дне, уже лежала пачка моего вологодского масла и банка молотого цикория — видимо, запасы были пополнены ещё до моего возвращения) и гордо вышла на лестничную площадку, аккуратно притворив за собой тяжёлую входную дверь, чтобы не дать нам повода упрекнуть её в дурном воспитании. Вадим, тяжело вздохнув, снял с вешалки куртку, взял большой чёрный зонт и последовал за матерью.
Я осталась на кухне одна. Спокойно убрала в холодильник оставшуюся нарезку, вымыла руки и достала из духовки форму с запечённой курицей, которую поставила томиться по таймеру ещё утром.
Через полчаса вернулся муж. Он долго и тщательно топтался на коврике в тамбуре, повесил куртку в шкаф, прошёл в ванную ополоснуть руки с мылом и только потом шагнул на кухню, скромно сев на табуретку с самого края стола. Вид у него был такой, словно он только что в одиночку перекопал гектар целины и теперь ждал решения начальства: выпишут ли ему за это благодарность или всё-таки лишат квартальной премии за прошлые грехи.
— Проводил, — негромко доложил он, глядя на солонку. — Всю дорогу до станции метро молчала, только у касс сказала, что мы ей больше не родня. В смысле, я неблагодарный сын, а ты вообще посторонняя женщина.
— Какое горе, — я поставила блюдо с румяной курицей на середину стола и разложила приборы. — Придётся нам как-то справляться с этим отлучением от дома. Накладывай себе ужин, пока горячее.
Вадим осторожно положил себе на тарелку куриное крылышко и принялся задумчиво разглядывать укроп в салатнице.
— Наташ… — наконец решился он. — А что теперь с машиной будет? Ты её правда перекупщикам отдашь?
— Зачем же отдавать чужим людям отличную машину, где только что перебрали подвеску и поменяли масло? — удивилась я, раскладывая салат из свежей капусты. — Я завтра сама на ней на фабрику поеду. Мне как раз нужно забрать образцы мебельных ручек на складе в Химках, своим ходом туда добираться неудобно. А тебе проездной билет на городской транспорт на тридцать дней я уже через телефон оплатила. Утренние прогулки по свежему октябрьскому воздуху очень укрепляют характер и помогают отличать свои мысли от маминых подсказок.
Вадим вздохнул — на этот раз совершенно искренне, без всяких заученных уловок про покалывание в боку, — и покорно потянулся к хлебнице. Он прекрасно понимал, что отделался весьма малыми потерями: заветная лодка с японским мотором осталась в гараже, борщ варить он умел отлично, а ходить пешком до метро было куда приятнее, чем ковырять ложкой сопревшие брёвна в Поварово под чутким руководством шабашника Аркадия.
Впрочем, суровый обет молчания Тамара Игнатьевна нарушила уже через три дня. Правда, позвонила она не нам, а моей золовке Светлане — пожаловаться, как коварно её подвели с задатком за лиственницу и какие чёрствые люди живут в столице. Света тут же развила бурную деятельность в общей родственной переписке в телефоне, требуя, чтобы Вадим немедленно возместил маме пятьдесят тысяч рублей душевных и денежных потерь, иначе она сама приедет разбираться. Я не стала вступать в долгие прения, а просто отправила в беседу снимок той самой дарственной на дом в Поварово и выдержку из тридцатой статьи Жилищного кодекса о том, что бремя содержания и ремонта дома целиком лежит на его законном владельце. После чего я добавила короткую приписку: если у законной хозяйки Светланы нет денег на зимнее утепление маминой веранды, мы с Вадимом готовы по-родственному выкупить у неё половину участка по сходной цене.
Прочитав это, Светлана мгновенно вспомнила, что у неё разболелся коренной зуб, и торопливо удалилась из общей переписки, а Тамара Игнатьевна уже к вечеру прислала Вадиму миролюбивую картинку с жёлтыми кленовыми листьями и пожеланием доброго здоровья. Урок семейного счетоводства был усвоен на твёрдую пятёрку: свекровь поняла, что за любую следующую попытку залезть в мой карман расплачиваться придётся уже Светочкиным наследством, и притихла со своими строительными затеями так стремительно, словно безбилетница в пригородной электричке, в чей вагон с двух сторон одновременно вошли строгие контролёры.
Уважаемые читатели! Желаю вам житейской мудрости, хорошего настроения и душевного равновесия. Пусть в жизни будет побольше приятных неожиданностей, добрых встреч и счастливых дней, которые хочется вспоминать!
С уважением, Дарья!
