Свекровь позвонила без десяти семь, когда я стояла у задней двери лавки с накладной в руке и никак не могла сойтись с поддоном. По бумаге картошки было двенадцать мешков, а я насчитала одиннадцать.
— Таисия, — сказала Александра Петровна вместо «здравствуй». — Где мои серьги?
Я прижала телефон плечом и махнула водителю, чтобы не закрывал борт.
— Какие серьги?
— Гранатовые. Мамины. И цепочка с медальоном, и кольцо с камушком. Шкатулка у вас три недели стояла. Я её вчера вечером открыла, а там бусы, брошка и всё.
Водитель вздохнул и полез обратно в кузов. Двенадцатый мешок нашёлся за ящиками с луком: его при погрузке просто задвинули к самому борту.
— Мы её не открывали, — сказала я. — Как вы её дали, так она и стояла. Может, вы что-нибудь в санаторий брали? Или дома переложили перед отъездом?
— Я в санаторий золото не вожу, я не девочка. — Она помолчала. — И крючок был откинут. Я его всегда накидываю. Тридцать лет накидываю.
— Александра Петровна, я сегодня вечером всё посмотрю. На полке, за шкафом. Если что-то выпало…
— Посмотри, — сказала она и отключилась.
Я расписалась в накладной, закатила тележку внутрь и только потом заметила, что на коробке с мандаринами вывела цену яблок.
Шкатулку она привезла к нам в конце сентября, за день до санатория. В её доме тогда обнесли две квартиры, пока хозяева были на даче, и весь подъезд две недели ни о чём другом не говорил. Александра Петровна жила одна, на втором этаже, и оставлять на три недели в серванте всё, что у неё было ценного, не захотела. Ян привёз её к нам, она поставила на кухонный стол пакет из обувного магазина и развернула платок. Шкатулка была деревянная, с перламутровой ракушкой на крышке и медным крючком сбоку.
— Пусть у вас постоит. У вас дверь железная, и вы всё время дома.
Дома я бываю с девяти вечера до шести утра. Остальное время я в лавке у остановки, седьмой год, с одной продавщицей на выходные. Но спорить не стала. Убрала шкатулку в спальню, на верхнюю полку шкафа, за зимние шапки, и больше её не трогала. Не моё. В субботу Ян снял её оттуда в том же пакете и отвёз матери. Она поблагодарила, поставила пакет на сервант и при нём открывать не стала.
Весь день я взвешивала, пробивала, принимала молоко у фермера, и всё время что-то во мне пересчитывало мешки. С ноября хозяин помещения поднимал аренду на пятнадцать тысяч в месяц, и в кухонном ящике у нас лежал конверт с шестьюдесятью тысячами: разница на четыре месяца, пока я не придумаю, как поднять выручку. Я думала об этом конверте, о том, что в декабре надо брать мандарины большой партией, а не по ящику, и о крючке, который тридцать лет накидывают.
Вечером я встала на табуретку, вынула все шапки, посветила телефоном в углы полки. Пыль, моль-ловушка, Янов старый шарф. Потом мы с ним вдвоём отодвинули шкаф от стены. За шкафом лежала монетка в десять рублей и пуговица от моей зимней куртки.
— Мама говорит, крючок откинут был, — сказал Ян. Он стоял в дверях спальни, ещё в куртке. — Ты, может, открывала? Ну, переставить, протереть.
— Ян.
— Я просто спрашиваю.
— Я её поставила за шапки и больше к ней не прикасалась. Ты сам её снимал.
— Снимал. — Он потёр лоб. — Она мне сегодня три раза звонила. Говорит, серьги бабушкины, она в них на все праздники.
— Я знаю, в чём она на праздники.
Я и правда была уверена, что серьги лежат у неё. В апреле Александра Петровна полдня искала пенсионную карточку, обзвонила нас, банк и соседку, а карточка нашлась в сахарнице, куда она сама её сунула «от чужих глаз». Перед отъездом в квартиру, где обнесли соседей, могло прийти в голову что угодно: вынуть самое дорогое из шкатулки и спрятать отдельно, в коробку из-под чая или в карман зимнего пальто. И забыть.
— Вита ещё у нас тогда жила, — неуверенно сказал Ян.
— Вита спала в большой комнате и в спальню не ходила. Ей там нечего делать.
Я так и думала. Вита, младшая сестра Яна, в первую неделю октября приезжала на курсы от работы, на три дня. Квартира матери стояла запертая, и она остановилась у нас, на диване, Ян дал ей запасной ключ. Мы почти не виделись: я уходила в половине седьмого, возвращалась к девяти. Помню только, как в понедельник в обед открыла на телефоне камеру, чтобы посмотреть на кота.
Камеру на кухне я поставила весной, когда Бублик после операции неделю ходил в пластиковом воротнике и я боялась, что он где-нибудь застрянет. Обычная белая камера на полке над холодильником, как у меня в лавке над кассой, только меньше. В кадр попадали миски, плита, стол и через дверной проём кусок коридора с вешалкой. Карточку памяти я вставила по привычке: в лавке регистратор хранит записи месяц, и дома мне так было спокойнее. В обед, стоя в подсобке с бутербродом, я заглядывала в неё и привыкла к ней, как к часам на стене.
В тот понедельник на кухне сидела Вита с чаем. Я нажала кнопку и сказала в динамик:
— Вит, привет! Если Бублик будет орать, корм в верхнем ящике.
Она подскочила так, что плеснула чаем на стол, и засмеялась:
— Тайка, ты меня до инфаркта доведёшь! Ты что, следишь?
— За котом, — сказала я.
Вечером мы ещё над этим смеялись.
В среду Александра Петровна пришла в лавку в половине шестого, в самый поток. Встала у ящика с тыквами и ждала, пока я взвешу мужчине картошку, а женщине с ребёнком — яблоки и пучок укропа. Женщина была из пятого дома, брала у меня по средам уже года три. Свекровь смотрела на мои руки, на весы, на кассу.
— Выйдем, — сказала она, когда женщина ушла.
Мы вышли к задней двери, к пустым поддонам. Она была в своём сером пальто, в берете, накрашенная, как к врачу.
— Я всю квартиру перерыла, — сказала она. — Сахарницу тоже, можешь не улыбаться. Нету.
— Я не улыбаюсь.
— Шкатулка была у вас. Ян не брал, я своего сына знаю. Вита у вас только ночевала: с утра до вечера на курсах, приходила — ног не чуяла. Она мне сама сказала: в вашу спальню даже не заглядывала. — Она подождала, не скажу ли я чего. — Кто остаётся?
— Александра Петровна…
— Я не говорю, что ты со зла. У тебя с ноября аренда, Ян говорил. Может, прижало, думала — потом выкупишь, вернёшь, никто не заметит. — Голос у неё дрогнул, но она его выправила. — Я Кире рассказала. Кира говорит, в полицию надо. А я не хочу сына позорить.
Кира Сергеевна была её подругой с завода, ещё с тех времён, когда обе сидели в плановом отделе. Я видела её раз пять, на днях рождения. Значит, теперь и она знала.
— Я ничего не брала.
— Тогда так. До субботы вернёшь — забудем. В субботу у меня шестьдесят пять, люди придут, я хочу в своих серьгах быть. Не вернёшь — пусть Ян отдаст деньгами. Шестьдесят тысяч. Я узнавала, сколько сейчас золото, а мамины серьги не лом.
Она повернулась и пошла к остановке, не оглянувшись. Я постояла, пока не замёрзли руки, и вернулась за кассу. Мужчине в очереди я дала сдачу с пятисот вместо тысячи, он вернулся, и я долго извинялась.
Ян пришёл домой раньше меня. Когда я вошла, он сидел на кухне, а на столе перед ним лежал конверт из ящика.
— Мама звонила, — сказал он.
— Мне она не звонила. Она приходила.
— Тай, давай отдадим. — Он не смотрел на меня. — Пусть успокоится. Найдутся серьги — вернёт. Я же понимаю, что ты не брала.
— Если я отдам ей шестьдесят тысяч, значит, я взяла.
— Кто так решит? Это между нами.
— Твоя мама уже рассказала Кире Сергеевне. Кира Сергеевна советует полицию. Это уже не между нами, Ян. Если мы сейчас заплатим, все будут знать, что невестка украла, а сын откупился.
— Ну а что ты предлагаешь? — Он наконец поднял глаза. — Ждать, пока она в самом деле в полицию пойдёт? Ты понимаешь, что тогда будет?
— Я понимаю, что это деньги на аренду.
Он молчал. Потом встал и ушёл на балкон, хотя бросил курить два года назад и сигарет у нас в доме не было. Я убрала конверт обратно в ящик и задвинула его так, что звякнули ложки.
Ночью я лежала и перебирала слова свекрови, как накладную, где не сходится строчка. «С утра до вечера на курсах». «В вашу спальню даже не заглядывала». Обычные слова, ничего особенного. Только «с утра до вечера» почему-то не ложилось.
Я вспомнила вторник той недели. Обед, подсобка, бутерброд. Я открыла камеру, а она висела серым квадратом: «Нет сети». Летом наш роутер дважды отключался сам по себе, и я тогда подумала, что опять он, вечером перезагружу. Вечером камера работала. Вита сидела на кухне в своём сером домашнем костюме и сказала, что только час как пришла: курсы до шести, потом в метро стояла. Я ещё налила ей супа.
В третьем часу я встала, вышла на кухню и открыла приложение. Бублик спрыгнул с подоконника и сел смотреть на меня.
Летом, когда отключался роутер, приложение писало «Потеря связи». Я это помнила, потому что тогда полчаса разбиралась с настройками. За тот вторник в списке событий было две строки: «10:14 — питание отключено». «16:41 — камера включена».
Я долго сидела с телефоном в руке. Мне было стыдно, как будто я собиралась открыть чужое письмо. Вита — сестра моего мужа. Она дарила нам на новоселье набор кастрюль и на моём сорокалетии плакала от тоста. Я почти закрыла приложение. Потом подумала о женщине из пятого дома и о Кире Сергеевне, которая советует полицию, и открыла архив на карточке.
Полоски записей шли плотно с семи утра: кот у миски, кот на подоконнике, кот на столе, куда ему нельзя. В девять сорок на кухню вошла Вита в сером костюме, поставила чайник. В десять двенадцать была последняя запись перед пустым местом.
Вита стоит у стола с кружкой. Бублик прыгает на табуретку рядом. Она говорит ему: «Кыш, ну». Потом поднимает голову и смотрит прямо в камеру. Ставит кружку, подходит. Её лицо заполняет весь кадр, близко, видно, как она щурится. Пальцы. Темнота. Четырнадцать секунд.
Следующая запись, в шестнадцать сорок одну, начиналась криво: картинка ещё не выровнялась, в кадре была Витина рука, которая отходила от полки. Вита в том же сером костюме отступила к двери, поправила волосы и вышла в коридор. В семнадцать ноль пять она вернулась, налила чаю и села с телефоном за стол. В шесть тридцать вошёл с работы Ян, они обнялись. В девять вошла я.
Шесть с половиной часов. Квартира пустая: я в лавке, Ян на работе. Шкатулка на полке за шапками, в спальне, куда Вита не заглядывала.
Я посмотрела обе записи ещё раз. Ничего другого на них не было: ни шкатулки, ни серёг. Была только Вита, которая знала, что камера видит кухню и коридор, потому что в понедельник я сама ей это показала, и которая ровно на то время, пока дома никого не было, выдернула шнур из розетки. А потом сказала матери, что была на курсах с утра до вечера.
Я сохранила обе записи в телефон и отправила себе на почту. В лавке у меня так заведено: всё, что может понадобиться при споре с поставщиком, я сохраняю в двух местах. Потом я сидела на кухне, пока за окном не начало сереть, и думала о том, что Ян сейчас проснётся.
Он проснулся в шесть. Я положила перед ним телефон и включила.
Он посмотрел первую запись и сказал: «Ну…» Посмотрел вторую. Потом попросил включить ещё раз и смотрел, наклонившись к экрану, как будто надеялся там увидеть кого-то другого.
— Может, она просто дома осталась, — сказал он. — Курсы отменили. А камеру выключила, потому что ты через неё разговариваешь. Неприятно же, когда на тебя смотрят.
— Шесть часов? И ровно с десяти до пяти, пока нас нет? И маме сказала «с утра до вечера» и «в спальню не заглядывала»?
Он потёр лицо обеими руками и долго так сидел.
— Не показывай маме, — сказал он наконец. — Пока. Я сам с Витой поговорю.
— Когда?
— После праздника. Она в субботу приедет. Не по телефону, по телефону она бросит трубку, и всё. У мамы давление, юбилей, Кира с Валерием придут… Тай, я тебя прошу. Неделю.
— А до субботы твоя мама будет всем рассказывать, что я воровка?
— Я ей скажу, чтобы не трогала тебя. Скажу, что сам разбираюсь, что это моё дело.
Я молчала. Он смотрел на меня так, будто ему было больно сразу в нескольких местах, и я понимала, что это правда.
— Хорошо, — сказала я. — Но если она скажет это при людях, я молчать не буду.
— Не скажет. Я её попрошу.
Два дня Александра Петровна не звонила. Ян сказал, что она обещала до праздника меня не трогать. В семейном чате Вита написала: «Мамуля, в субботу буду к двенадцати, торт везу!!!» — и прислала три сердечка. Я смотрела на эти сердечка в обед, в подсобке, и не могла доесть бутерброд.
На юбилей идти я не хотела. Но не прийти значило бы, что мне стыдно показаться. Кира Сергеевна посчитала бы это признанием, и правильно посчитала бы. В субботу я оставила лавку продавщице, купила в цветочном у остановки хризантемы и поехала вместе с Яном.
Стол Александра Петровна накрыла в большой комнате, раздвинув его до самого серванта. Пакет из обувного магазина уже не стоял на серванте. Кира Сергеевна с мужем, Валерием Ивановичем, сидели напротив окна. Когда я вошла, Кира Сергеевна посмотрела на меня, потом на мою сумку, потом опять на меня, и сказала: «Здравствуй, Тая», — так, как говорят соседке, которую застали с чужим ведром.
Вита приехала к двенадцати, как обещала, с тортом и огромным букетом. Расцеловала мать, Яна, кивнула мне:
— Привет, Тая. Как лавка? Говорят, аренду подняли?
— Подняли, — сказала я.
— Ужас, — сказала Вита сочувственно и пошла мыть руки.
Ян с ней почти не разговаривал. Он открывал бутылки, резал хлеб и раскладывал по тарелкам холодец, хотя никто его об этом не просил. Александра Петровна была в бордовом платье с брошкой у ворота, той самой, которая осталась в шкатулке. Уши у неё были голые. Я заметила, что она весь день их трогает.
Первый тост сказал Валерий Иванович, второй — Ян. После второго Кира Сергеевна положила себе селёдки, посмотрела на подругу и спросила:
— Шура, а гранатовые-то так и не нашлись?
Ян поставил бутылку.
— Кира Сергеевна, давайте не сегодня.
— А что такое? — удивилась она. — Я же по-хорошему спрашиваю.
Александра Петровна положила вилку.
— А почему не сегодня? — сказала она громко. — Пусть люди знают. Невестка у нас воровка, украшения из шкатулки пропали! Три недели у них стояла, вернули — пустая.
— Мама, мы же договаривались! — сказал Ян.
Кира Сергеевна повернулась к нему.
— О чём договаривались?
И все посмотрели на меня. Валерий Иванович кашлянул в салфетку. Вита потянулась через стол к матери и погладила её по руке:
— Мам, ну не надо. Ну праздник же.
Я ничего не сказала. Достала из сумки телефон, открыла галерею, нашла запись и положила телефон на стол между салатом и блюдом с селёдкой, экраном к Кире Сергеевне и Валерию Ивановичу. Сделала звук громче и нажала на треугольник.
На экране была наша кухня в дневном свете. Вита в сером костюме, кружка, Бублик на табуретке. «Кыш, ну». Вита поднимает голову, смотрит в камеру, ставит кружку, подходит. Лицо на весь экран. Пальцы. Темнота.
Я провела пальцем и включила вторую. Рука от полки, Вита в том же костюме отступает к двери. Третья: Вита наливает чай, садится с телефоном.
В углу каждого кадра горели дата и время. Было очень тихо. Слышно было, как на кухне у Александры Петровны капает кран.
— Это вторник, когда Вита у нас жила, — сказала я. — Камеру выключили в десять четырнадцать, а включили в шестнадцать сорок одну. Дома никого не было. Шкатулка стояла в спальне.
Я посмотрела на Виту. Она сидела очень прямо, всё ещё держа руку на материном запястье, и лицо у неё стало серым, как её домашний костюм на экране, а губы белыми.
— Вита? — сказала Александра Петровна.
— Мам, ну что ты на меня так смотришь. — Вита убрала руку. — Ну, дома была, да. Курсы во вторник перенесли. И что? А камеру выключила, потому что противно! Она же через неё разговаривает, ты знаешь? Сидишь, чай пьёшь, а оттуда голос!
— Ты маме сказала, что с утра до вечера была на курсах, — сказал Ян. — И что в спальню к нам не заходила.
— Я не заходила!
— Тогда где серьги?
Вита посмотрела на брата, потом на мать. Кира Сергеевна уставилась в свою тарелку с селёдкой. Валерий Иванович медленно взял телефон со стола и осторожно, двумя пальцами, отодвинул его обратно ко мне.
— Ты же сама говорила, — сказала Вита матери, и голос у неё сорвался. — Сама сто раз говорила: «Вите всё останется». Серьги мне, кольцо мне. Ты сама обещала!
— Где они? — спросила Александра Петровна. Очень тихо.
— В ломбарде. — Вита заплакала. — На Садовой, у вашего метро. Мне срочно надо было заплатить, мам, срочно, я бы выкупила с зарплаты до твоего приезда, я не успела, я не думала, что ты сразу полезешь…
— Квитанцию, — сказала Александра Петровна.
Вита полезла в сумку, долго рылась в кошельке и вытащила сложенный вчетверо листок. Мать развернула его, поднесла к глазам и не могла прочитать, потому что у неё тряслись руки. Ян взял листок и прочитал сам. Потом положил его перед матерью.
Кира Сергеевна сказала:
— Шура, мы, наверное, пойдём. Ты извини.
Валерий Иванович уже стоял и искал глазами, где их куртки.
Я забрала телефон, убрала его в сумку и тоже встала. Ян поднял на меня глаза.
— Я останусь, — сказал он. — Приеду позже.
Я кивнула. В прихожей сняла с вешалки пальто. Александра Петровна сидела за столом, положив обе ладони на квитанцию, и смотрела в окно. Я заглянула в комнату и сказала:
— С днём рождения, Александра Петровна.
Она не ответила.
Ян приехал в двенадцатом часу. Сел на кухне, не раздеваясь, как в тот вечер, когда спрашивал про крючок. Бублик сразу полез к нему на колени.
— Пятьдесят восемь тысяч она там получила, — сказал Ян. — Во вторник, в обед. Говорит, ей надо было закрыть какой-то платёж, толком не объяснила. Собиралась выкупить с зарплаты. Не успела. Мама в понедельник поедет со мной, выкупит со своей книжки. С процентами будет за шестьдесят. Вита будет ей отдавать по частям.
Почти те же шестьдесят тысяч, которые лежали у нас в ящике. Я ничего не сказала.
Ян достал из кармана ключ на колечке с пластмассовым брелоком в виде морковки — мой брелок, из лавки — и положил на стол.
— Забрал у неё. Она теперь у мамы будет останавливаться, когда приезжает.
Он помолчал, гладя кота.
— Ты могла дать мне поговорить с ней после.
— Твоя мама уже поговорила. При Кире Сергеевне.
— Знаю. — Он потёр глаза. — Я её просил. Она обещала.
Потом он встал, открыл кухонный ящик, посмотрел на конверт, задвинул обратно и сказал:
— Это на аренду. Как и было.
Я повесила ключ на гвоздик у двери, где он висел до Витиного приезда.
В понедельник без десяти семь у задней двери снова стояла машина поставщика. Я считала мешки, а водитель курил, отвернувшись от ветра. Позвонила Александра Петровна.
— Таисия. Выкупили. Всё на месте, кольцо только почистить надо.
— Хорошо.
Она помолчала.
— Я Кире позвонила вчера. Сказала, как было. Что ты не брала.
— Хорошо, — сказала я ещё раз.
— В феврале путёвка опять. Я думала, шкатулку…
— Нет, Александра Петровна. Я к себе больше ничего не возьму. В банке сдают ячейки, Ян вас отвезёт.
— Дорого, наверное.
— Узнайте.
Она ещё помолчала. Я слышала, как у неё на кухне капает кран.
— Узнаю, — сказала она и отключилась.
Извиняться она не стала. Я и не ждала.
Я убрала телефон в карман фартука и досчитала мешки. Двенадцать. Сошлось.
