Олег увидел фотографию почти в полночь, когда доедал холодные пельмени прямо из кастрюли и листал страницу Сереги Кольцова. Жена Сереги работала в той же торговой компании, что и Аня, и Серега зачем-то перепостил к себе весь альбом с их корпоратива. Олег пролистал несколько снимков с бокалами и ведущим в блестящем пиджаке, а на третьем отставил кастрюлю на подоконник.
Аня стояла в центре, рядом с грузной начальницей в бордовом, и смеялась так широко, как он не видел уже несколько лет. На ней было темно-зеленое платье с открытыми плечами, и сидело оно так, что Олег сначала даже не узнал бывшую жену. Он развел пальцами экран, потом еще раз, пока лицо Ани не ушло за край и в кадре не остались плечо, ткань и длинная серьга с зеленым камнем. Таких серег у нее никогда не было, хотя шкатулку жены он за шестнадцать лет брака знал до последней булавки.
Он набрал Серегу, не посмотрев на часы.
– Ты альбом свой видел? – спросил он вместо приветствия. – Ты посмотри, как человек живет на алименты!
– Олег, первый час ночи, – хрипло сказал Серега. – Какие алименты, ты о чем?
– Мои алименты! Я ей каждый месяц на детей перевожу тридцать две тысячи, а она по ресторанам в таком платье ходит. Ты знаешь, сколько такие тряпки стоят?
– Не знаю и знать не хочу. Хорошо же выглядит, чего ты взвился.
– Хорошо выглядит, – передразнил Олег. – За мой счет все хорошо выглядят.
Он бросил трубку, сохранил снимок в галерею и долго гонял его туда-обратно, приближая то серьгу, то вырез на спине. Пельмени он в сердцах вывалил в мусорное ведро вместе с вилкой, выругался и полез ее доставать. Сколько стоило платье, Олег понятия не имел, но к утру уже прикидывал, как бы между делом показать эту фотографию Ире и Мише.
Полгода назад, когда они еще жили вместе в двушке на Садовой, Аня выбирала себе пальто в одиннадцать вечера, сидя на краю ванны, потому что только там ее никто не дергал. За день она успела свести сверку с поставщиком, забрать Мишу с плавания, наорать на него за потерянные очки и полтора часа разбирать с Ирой химию, которую сама давно забыла. Пальто было серое, длинное, со скидкой, за одиннадцать тысяч, и эту страницу она открывала уже третий вечер подряд.
В шкафу у нее висели два платья: синее, в котором она ходила на работу, и черное, которое она надевала на школьные собрания и концерты у детей. Старое пальто она носила пятую зиму, и карман у него был пришит нитками не того цвета, потому что других дома не нашлось.
Она вышла на кухню, где Олег смотрел футбол с ноутбука и сплевывал шелуху от семечек в блюдце.
– Олег, глянь, – сказала она и положила телефон рядом с ноутбуком. – Скидка до воскресенья, я хочу взять.
Олег посмотрел на экран секунды две и снова уставился в матч.
– У тебя же есть пальто. Зачем тебе еще одно?
– Ему пять лет, у него карман отрывается.
– Карман пришить можно. Ире скоро кроссовки нужны, ты сама говорила, что у нее нога выросла.
– Кроссовки я ей в субботу куплю со своей зарплаты. Я тебя сейчас не про кроссовки спрашиваю.
– А я тебе про семейный бюджет отвечаю.
Аня посмотрела в прихожую, где на вешалке висела его новая куртка с меховым капюшоном. Курьер привез ее позавчера, и Олег при ней отрезал бирку с ценой и сразу сунул в карман джинсов.
– У тебя тоже была куртка, – сказала она. – Нормальная, теплая куртка! Ты себе позавчера новую заказал, и про кроссовки никто не вспомнил!
– Я в этой куртке на объекты езжу, а не по салонам!
– А я куда езжу, на бал?! Я в этом пальто на работу хожу пять лет!
– Ань, не начинай. Ты же знаешь, что у нас ипотека.
– У нас ипотека, только когда я чего-то хочу! – крикнула Аня. – А когда ты хочешь, у нас нет ни ипотеки, ни кроссовок, ничего у нас нет!
Олег с треском захлопнул ноутбук, блюдце подпрыгнуло, и шелуха разлетелась по всему столу.
– Все, матч ты мне испортила. Довольна? Покупай, мне не жалко, только потом не ной, что до зарплаты не хватает.
Он ушел в комнату, а Аня сгребла шелуху ладонью и швырнула блюдце в раковину с такой силой, что оно раскололось пополам. В дверях кухни стояла Ира в пижаме, с одним наушником в ухе.
– Мам, ты чего?
– Иди спать, Ира, все нормально.
Ира постояла еще немного и ушла, а Аня закрыла страницу магазина. Кроссовки дочери она купила в субботу, а пальто так и провисело у нее в корзине, пока его не сняли с продажи.
Через три месяца после развода Аня снимала двухкомнатную квартиру через два квартала от прежнего дома, чтобы дети могли забегать к ней после школы без автобуса. Олег переводил алименты пятого числа, аккуратно, как будильник, и каждый перевод приходил вместе с сообщением. Сообщения были все в одном духе: перевел, Мише нужна шапка, у Иры хромает химия, проследи, что она ест в школе.
Мише он с удовольствием оплатил борьбу, после того как лично съездил в зал и выбрал тренера с медалями на стене. А за школьную форму, которую Аня купила к первому сентября за девять тысяч, Олег отказался вернуть даже половину.
– Форму ты без меня выбирала, вот сама и плати, – написал он тогда и поставил смайлик.
В середине сентября у Иры оторвалась лямка на рюкзаке, и Аня купила ей новый, серый, за четыре двести. Вечером пришло сообщение от Олега на полтора экрана: рюкзак за такие деньги для девятиклассницы – баловство, он в ее годы ходил с пакетом, а Аня приучает дочь к понтам. Ира как раз заглянула через плечо матери и успела прочитать первые строчки.
– Это он про мой рюкзак, что ли? – Ира выхватила телефон и стала листать вниз. – Мам, я старый две недели скотчем заматывала! Он вообще видел этот скотч?!
– Отдай телефон.
– Я ему сейчас сама напишу, пусть с пакетом в школу походит!
– Ира, отдай телефон, я кому сказала! – Аня рванула телефон к себе так резко, что задела локтем стакан с компотом, и он опрокинулся прямо на тетрадь Иры по алгебре. – Это наши с отцом дела, и ты в них не лезешь, понятно?!
Ира посмотрела на мокрую тетрадь, потом на мать, схватила рюкзак и ушла в комнату, хлопнув дверью так, что с крючка в прихожей свалилась куртка Миши.
Когда дети уснули, Аня разложила тетрадь сушиться на батарее, открыла банковское приложение и стала листать списания за последние три месяца. Она дважды пересчитала все на калькуляторе, потом достала из ящика старый ежедневник с логотипом фирмы и вырвала из него исписанные страницы. На чистом развороте она крупно вывела: расходы на детей, а первой строкой поставила рюкзак, четыре двести, оплачено с ее карты. Олегу она в тот вечер так ничего и не ответила, а ежедневник сунула в сумку, на самое дно, под косметичку.
Тамара Павловна объявила про корпоратив во вторник прямо на планерке и хлопнула по столу распечаткой квартального отчета.
– В пятницу, в ресторане на Ленина, с семи часов, – сказала она. – Будут премии, будет генеральный, будут все до единого. Аня, тебя это касается в первую очередь, отчет твой, вот и будешь стоять рядом со мной.
– Тамара Павловна, у меня же дети…
– У тебя дети пятнадцати и десяти лет, а не грудные, один вечер как-нибудь переживут.
В среду вечером Аня достала из шкафа то самое черное платье и натянула его прямо в комнате, пока Ира делала уроки на диване. Платье дошло до бедер и там застряло, а молния на спине поднялась только до половины.
– Мам, втяни живот, – сказала Ира и отложила учебник.
– Я втянула!
– Еще втяни, я тяну!
Молния взвизгнула, бегунок отлетел и звякнул где-то под шкафом, а по боковому шву с треском пошла прореха длиной в ладонь. Аня рывком стащила с себя платье, скомкала его и с размаху запустила в угол, где оно сбило на пол стопку Мишиных комиксов.
– Пять лет я в нем на ваши собрания хожу! Пять лет! – крикнула она в никуда. – Его уже только на тряпки резать!
Ира сначала испуганно смотрела на нее, потом прыснула в ладонь, а через секунду обе хохотали так, что из своей комнаты выглянул сонный Миша и спросил, кто умер.
В четверг после работы Аня поехала в торговый центр, хотя собиралась купить там только колготки. В третьем по счету магазине она увидела темно-зеленое платье на манекене у входа, прошла мимо, вернулась и попросила свой размер. В примерочной она застегнула молнию одним движением, вышла к большому зеркалу, постояла там, ушла обратно и снова вышла.
На ценнике было написано восемнадцать тысяч, и Аня трижды перевернула его, проверяя, нет ли там скидки. Она открыла в телефоне отдельный счет, который сама назвала заначкой, и посмотрела на сумму. С июня она переводила туда по три-четыре тысячи с каждой зарплаты, отказавшись от доставки еды и обедая на работе гречкой из контейнера. Алименты лежали на другой карте и уходили на секцию, продукты и куртку Мише, и она ни разу их не трогала.
– Чехол для платья вам нужен? – спросила продавщица на кассе. – Он двести пятьдесят рублей.
Аня всегда отказывалась от пакетов, чехлов и всего, что предлагали на кассе, а тут неожиданно для себя кивнула.
– Нужен, – сказала она. – И вот эти серьги тоже давайте.
Серьги висели на крутящейся стойке у кассы, с зеленым стеклом, по восемьсот девяносто рублей. Домой Аня везла чехол на вытянутой руке через весь автобус, чтобы платье не помялось, и мужчина на соседнем сиденье дважды уступал ей место, решив, что она с похорон или со свадьбы.
На корпоративе Аня первые полчаса держалась у стены с бокалом минералки и не знала, куда девать руки. Генеральный пожал ей руку при всех, а Тамара Павловна вытащила ее на середину зала и сказала в микрофон, что без Ани квартальный отчет сдавали бы до Нового года. Ей вручили конверт с премией, все захлопали, и Аня покраснела до самой шеи.
– Аня, откуда платье? – шепотом спросила Наташа Кольцова, пока ведущий объявлял конкурс. – Я такое хочу.
– С третьего этажа в торговом центре, – засмеялась Аня. – Восемнадцать тысяч, я чуть в обморок на кассе не упала.
Потом Дима из логистики собрал весь отдел у колонны и стал щелкать телефоном, командуя, кому подвинуться. Раньше Аня всегда пряталась во второй ряд и просила оставить кадр, где ее почти не видно. В этот раз она встала туда, куда ее поставила Тамара Павловна, и даже не попросила Диму показать снимки.
В субботу в девять утра пришло сообщение от Иры из соседней комнаты: мам, ты на фотке самая красивая, платье просто огонь. Аня улыбнулась экрану и еще не успела ответить, как телефон зазвонил, и на экране высветилось имя Олега. Дети спали, и она вышла на лестничную клетку, прикрыв за собой дверь.
– Тебе теперь хватает на платья за восемнадцать тысяч? – спросил Олег без всякого приветствия.
– Откуда ты знаешь, сколько оно стоит?
– Наташка Серегина всем растрепала. Так хватает, значит?
– Я купила его на собственную зарплату, – сказала Аня.
– Конечно, на собственную. А алименты тогда на что идут?
– На твоих детей идут! На борьбу, на ботинки, на еду, которую они у меня едят каждый день!
– Ты на меня не ори. Я тридцать две тысячи перевожу, а ты в ресторанах фотографируешься в серьгах, которых у тебя отродясь не было!
– Серьги за восемьсот девяносто рублей, Олег! – закричала Аня так, что внизу хлопнула чья-то дверь. – Хочешь, чек тебе пришлю? Хочешь, я тебе все чеки пришлю за три месяца?!
– Ты мне голос не повышай. Я просто спрашиваю, куда деньги моих детей уходят.
Аня ткнула пальцем в экран, сбрасывая звонок, и со всей силы шлепнула телефон о перила. Чехол треснул по углу, а снизу, с четвертого этажа, соседка в халате подняла голову и молча посмотрела на нее через пролет.
***
В воскресенье Олег заказал две большие пиццы, хотя обычно ворчал, что за такие деньги можно неделю кормить семью. Ира и Миша сидели на кухне в двушке на Садовой, где все стояло на прежних местах, только на подоконнике появилась пепельница, которой раньше в доме не держали. Олег разлил по стаканам колу, сел напротив и долго листал что-то в телефоне, пока Миша выковыривал из своего куска оливки.
– Вы маму в пятницу видели? – спросил он наконец и развернул телефон экраном к детям. – Красивая, да?
Миша вытянул шею, разглядел фотографию и заулыбался с набитым ртом.
– Это мама? Ничего себе, она как в кино.
– Как в кино, – повторил Олег. – А вы знаете, сколько это кино стоит? Восемнадцать тысяч одно платье. Плюс серьги, плюс ресторан. Я вам на жизнь перевожу тридцать две тысячи каждый месяц, а она на эти деньги наряжается и по ресторанам ходит. А вы потом в чем попало бегаете.
– Я не в чем попало, – сказал Миша и перестал жевать. – Мне мама зимние ботинки купила, с мехом. Сама купила, в среду, мы вместе ездили.
– Вот именно, что сама, чтобы вы видели, какая она хорошая. Ботинки за три тысячи, чтобы вы не задавали вопросов, а себе платье за восемнадцать. Это называется пыль в глаза, Миша.
Ира отодвинула тарелку и сложила руки на столе. Две недели назад она просила отца помочь с поездкой класса в Суздаль, и он сказал, что у него сейчас много расходов, что машина, страховка, и что пусть мать подумает. Теперь она смотрела на телефон, на котором отец все еще держал открытой ту самую фотографию.
– Пап, а ты откуда знаешь, сколько стоит мамино платье?
– Люди сказали.
– А сколько стоили мои учебники, ты знаешь? Мама за них на прошлой неделе шесть тысяч отдала, у нас в этом году все новое.
Олег положил телефон экраном вниз и посмотрел на дочь так, будто она плюнула в его тарелку.
– Ты сейчас чьи слова повторяешь? Это она тебя научила?
– Я сама умею считать, мне пятнадцать лет!
– Ты умеешь хамить отцу, вот что ты умеешь! – Олег так стукнул ладонью по столу, что кола плеснула из стакана Миши на коробку с пиццей. – Я тебе слово, ты мне десять! Вся в мать!
Миша съежился над тарелкой и стал торопливо вытирать лужу салфеткой, хотя она уже впиталась в картон. Ира встала, отнесла свой стакан в раковину и ушла в бывшую детскую, где на стене еще висел ее старый рисунок с лошадью. До конца вечера она переписывалась с кем-то в телефоне и на вопросы отца отвечала одним словом.
В понедельник Аня жарила котлеты, а Миша накрывал на стол и почему-то раскладывал вилки дольше обычного. Он сел, подождал, пока мать поставит перед ним тарелку, и спросил, глядя в пюре:
– Мам, а зачем ты купила себе такое дорогое платье, если нам тоже деньги нужны?
Аня так и застыла с лопаткой в руке над сковородкой. Ира подняла голову от телефона, посмотрела на брата и снова опустила глаза.
– Кто тебе это сказал?
– Никто, я сам. – Миша поковырял пюре вилкой. – Ну, папа говорил, что он тебе на нас тридцать две тысячи платит, а ты на них наряжаешься. И в ресторан ходишь. А мы в чем попало.
– Миша, посмотри на меня, – Аня бросила лопатку на стол, и с нее шлепнулся кусочек жареного лука. – Платье я купила со своей зарплаты. Со своей! Я полгода деньги откладывала, я гречку на работе ела, понимаешь?
– А почему тогда папа говорит, что ты его деньги тратишь?
– Потому что папе так удобно!
– Но он же не врет, он правда тебе платит.
Аня почувствовала, как по шее поднимается жар. Она хотела сказать спокойно, но голос сорвался на крик раньше, чем она успела его поймать.
– Вот пусть твой папа тебе сам и объяснит, чем алименты отличаются от моей зарплаты! Раз он такой умный! Пусть он тебе объяснит, кто тебе ботинки купил, кто за борьбу платил в прошлом месяце, когда он забыл, кто тебя к стоматологу возил! Пусть объяснит!
Миша замолчал и уставился в тарелку, а потом у него задрожал подбородок, и он заплакал прямо в пюре, некрасиво, с соплями, как маленький. Он вылез из-за стола, задев стул, и убежал в комнату. Аня схватила со стола его тарелку, хотела отнести ее в раковину и с грохотом поставила обратно, так что вилка вылетела на пол.
– Ну и что ты сделала? – Ира отложила телефон и встала. – Тебе легче стало?
– Ира, хоть ты не начинай.
– Нет, я начну! Он у папы сидел и ревел, теперь у тебя ревет! Папа на тебя орет, ты на папу орешь, а мы должны выбирать, кому из вас верить! Вы хоть раз про это подумали?!
– Я никого выбирать не заставляю.
– Ты сейчас что делала, мам? Ты ему кричала, что папа врет!
Ира ушла к брату и закрыла дверь, а через стену было слышно, как она что-то тихо говорит ему и как Миша всхлипывает все реже. Аня подобрала с пола вилку, вывалила остывшие котлеты в контейнер и стояла над плитой, пока сковородка не перестала шипеть. Ей впервые стало страшно не за себя, а за то, как Миша теперь будет смотреть на каждую ее покупку, даже на пачку колготок.
Около полуночи Аня вытряхнула сумку прямо на кухонный стол, нашла на дне ежедневник с логотипом фирмы и открыла ноутбук. Она выгрузила банковские выписки за три месяца, надела очки, которые носила только на работе, и стала переносить строчки в таблицу. Школьная форма стоила девять тысяч, учебники шесть тысяч сто, борьба за сентябрь три пятьсот, стоматолог Мише четыре восемьсот, ботинки три двести, рюкзак четыре двести.
Отдельным столбцом она вписала переводы Олега, по тридцать две тысячи пятого числа, а рядом то, на что ушли именно эти деньги: продукты, проездные, секция, кружок у Иры. Сумма детских расходов вышла больше алиментов на одиннадцать с лишним тысяч в месяц. Аня сохранила файл, назвала его просто «Дети» и закрыла ноутбук, а сообщение Олегу, которое она начала печатать еще днем, со словами про жадность и про его мать, удалила целиком.
На следующий день в обед Олег написал сам. Он хотел забрать детей на дополнительные выходные, потому что им, по его словам, нужен нормальный отдых и развлечения, а не вечно уставшая мать.
Аня перечитала сообщение, отставила контейнер с гречкой и ответила с третьей попытки, стирая каждый раз половину. Она написала, что согласна, пусть забирает детей в субботу и воскресенье. И попросила заранее сообщить, какие расходы на эти выходные он берет на себя, потому что в субботу у Иры поездка класса в Суздаль, восемь тысяч, и Олег обещал оплатить половину.
Ответ пришел через четыре минуты.
– Ты мне теперь счета выставлять будешь? Я отец, а не банкомат.
– Я тебе не выставляю счет, я спрашиваю, оплатишь ты поездку или нет, – написала Аня. – Учительница ждет деньги до пятницы.
– Разберусь, – ответил Олег и вышел из сети.
В субботу в восемь утра у школы стоял автобус с открытой дверью, и родители толпились вокруг классной руководительницы, которая держала в руках список и ручку. Олег привез Иру и Мишу на такси, вышел с пакетом из супермаркета и сразу сунул его Ире в руки.
– Тут бутерброды, сок и чипсы, на всю дорогу хватит.
– Олег Викторович, у меня по Ире еще четыре тысячи не сдано, – сказала учительница, заглядывая в список. – Вы переводом или наличными?
– Я сейчас мать наберу, она переведет, – сказал Олег и полез за телефоном.
– Пап, ты же сам обещал половину, – сказала Ира.
– Я уже потратился, – Олег показал на пакет и на такси, которое еще разворачивалось у ворот. – Еда, такси, вас же везти через весь город надо было.
Он отошел в сторону, к ограде, где Миша пинал камешек, и стал звонить, а Ира, сделав вид, что ищет в пакете сок, подошла ближе. Аня не брала трубку, и Олег раздраженно сунул телефон в карман.
– Мать должна компенсировать, Миш, понимаешь? – сказал он, наклоняясь к сыну. – Я и так сегодня на вас три тысячи выложил. А у нее, видишь, на красивое платье деньги нашлись, значит, и на поездку найдутся.
– Пап, покажи чек, – громко сказала Ира у него за спиной.
Олег обернулся, и рядом с ними замолчали две мамы из родительского комитета.
– Какой чек?
– За такси и за пакет. Ты сказал три тысячи, вот и покажи, сколько там на самом деле.
– Ира, дети не должны считать чужие деньги! – Олег повысил голос и сразу оглянулся на родителей. – Это неприлично, ты понимаешь или нет?!
– А мамины деньги считать прилично?! Ты Мише про ее платье уже третий раз рассказываешь, а мне про Суздаль сказал, что пусть мама подумает! – Ира швырнула пакет с бутербродами на скамейку, и из него выкатилась банка сока. – Я сама могу за себя заплатить, у меня с подработки есть!
Она достала телефон, отвернулась от отца, перевела учительнице четыре тысячи и показала ей экран. Учительница поставила в списке галочку и молча отошла к автобусу. Олег постоял, поднял с асфальта банку сока, положил ее обратно в пакет и сказал Мише, что они едут домой.
Деньги Ира копила с сентября, раздавая по субботам листовки возле торгового центра за восемьсот рублей в день. Аня узнала об этом в воскресенье вечером, когда дочь вернулась из Суздаля, бросила сумку в прихожей и вошла на кухню, не снимая куртки.
– Мам, покажи мне, сколько ты на нас тратишь.
– Ира, зачем тебе это.
– Мне надо, – Ира села за стол и положила руки на клеенку. – Папа говорит одно, ты другое, а я уже не знаю, чему верить. Покажи, и все.
Аня долго не открывала ноутбук. Ей хотелось сказать, что это взрослые дела, что ребенок не должен копаться в выписках, но после понедельника этот довод звучал бы как издевательство. Она открыла таблицу, свернула столбец с переводами Олега и оставила только детские расходы.
Ира читала молча, водя пальцем по экрану, и на строчке с ботинками Миши вдруг остановилась.
– Он сказал бабушке по телефону, что сам купил Мише ботинки, – сказала она. – Я слышала, он хвастался, что с мехом, натуральные. И учебники мне тоже он купил, по его словам. И к стоматологу Мишу он возил.
– Ира, давай без бабушки.
– Я просто говорю, что слышала. – Ира закрыла крышку ноутбука сама и встала. – Ладно, я в душ, у меня в автобусе все волосы чипсами пропахли.
Аня осталась на кухне одна, и ей больше нечего было доказывать.
Олег позвонил в среду, когда Аня стояла в очереди в аптеке с сиропом от кашля для Миши.
– Ты зачем Ире выписки показывала? – начал он с порога. – Она мне теперь вопросы задает, сколько я за что платил, она меня жадным выставляет перед бабушкой! Ты добилась своего, да?
– Я ей показала только то, что касается детей, – сказала Аня, отступив от очереди к витрине с витаминами. – Про твои покупки я с ней ни слова не говорила.
– Да она мне чек требовала при всех родителях! Это ты ее накрутила!
– Олег, ты ей сам рассказывал про мое платье. Ты сам Мише говорил, что я трачу его деньги. Если вы втягиваете детей в деньги, они начинают задавать вопросы, и запрещать им я не буду.
– Мы? Это ты в ресторане за восемнадцать тысяч крутилась!
– Про мое платье я с тобой больше разговаривать не буду, – сказала Аня ровно. – Давай отдельно договоримся, кто что оплачивает в следующем месяце. У Миши соревнования в ноябре, нужно кимоно, у Иры репетитор. Напиши, что берешь ты.
Олег еще что-то кричал про благодарность и про то, сколько лет он тянул на себе семью, а Аня дослушала, сказала, что ждет список, и нажала отбой. Она купила сироп, а на кассе впервые за долгое время не стала спрашивать, нет ли такого же подешевле.
В субботу Миша приехал к ней с ночевкой и, разыскивая в шкафу свою старую толстовку, наткнулся на чехол с платьем. Он расстегнул молнию до середины, заглянул внутрь и потрогал зеленую ткань двумя пальцами.
– Мам, а ты его еще наденешь? Или оно теперь просто так висит?
– Надену сегодня, – сказала Аня из кухни. – У Тамары Павловны день рождения, мы в кафе идем. Ира обещала со мной туфли выбрать, у меня к нему только кроссовки.
Миша застегнул чехол обратно, постоял у шкафа, а потом вышел на кухню и встал в дверях, теребя завязку от толстовки.
– А ты сфоткаешься в нем перед уходом? Я папе покажу, какая ты красивая.
Аня вытерла руки полотенцем и присела перед сыном на корточки.
– Сфотографироваться можно, – сказала она. – Только папе специально ничего не отправляй, ладно? Мы с ним сами разберемся, без тебя.
– Ладно, – легко сказал Миша и убежал искать зарядку.
Ира вернулась под вечер с большой картонной коробкой под мышкой и бросила ее на диван, прямо на Мишины носки.
– Примеряй, тридцать восьмой.
В коробке лежали черные туфли на небольшом каблуке, и на чеке, который выпал из-под бумаги, стояло две тысячи девятьсот. Аня посмотрела на чек, потом на дочь.
– Ира, ты что, со своих листовок?
– Со своих. Мам, примеряй давай, а то опоздаешь.
Туфли подошли. Миша сфотографировал их в прихожей, Аню в зеленом платье и Иру рядом с ней с пустой коробкой в руках, потому что Ира отказалась ее выпускать, и велел обеим не моргать. Вышло со второго раза, Миша там слегка смазал, и у Иры был открыт рот.
– Я папе скину, – сказала Ира, глядя в экран. – Мишка обещал не отправлять, а я ничего не обещала.
Аня ничего не сказала и пошла за сумкой. Когда она обувалась в прихожей, телефон у нее в руке коротко дрогнул, и на экране всплыло начало сообщения от Олега: а туфли теперь тоже на мои… Аня не стала открывать сообщение, сунула телефон в сумку, поцеловала Мишу в макушку и сказала Ире, что котлеты в контейнере на второй полке.
