Ирина позвонила без десяти девять. Первым я услышала не её голос, а дверной звонок у неё за спиной: длинный, без пауз, будто кто-то прижал кнопку ладонью и забыл отпустить.
— Кира, простите, что так поздно. Тут люди. Пытались открыть своим ключом, а я на цепочке. Муж на смене, я одна. Говорят, это квартира их семьи.
Я сидела на кухне над чужим резюме. У человека между двумя местами работы зияли полтора года, и я как раз думала, как научить его спокойно говорить об этом на собеседовании. Секунду я ещё смотрела на эту дыру в датах, будто она могла объяснить, что происходит у Ирины в прихожей.
— Какие люди?
— Пожилая женщина и мужчина. И ещё женщина с двумя детьми, с сумками. Старшая говорит, что она ваша свекровь.
За её дверью кто-то заговорил. Слов я не разобрала, но интонацию узнала сразу. Так говорят в поликлинике, когда очередь давно прошла, а человек всё равно идёт в кабинет, потому что ему нужнее.
— Не открывайте, — сказала я. — Я им сейчас позвоню и приеду. Минут тридцать, не больше.
Серафима Петровна взяла трубку после первого гудка, бодрая, как будто ждала звонка.
— Кирочка! А мы тут Катю привезли. Дочка с детьми поживёт у вас до весны. Только у тебя там кто-то закрылся изнутри, стучим-стучим. Ты кого туда пустила?
Ответ я нашла не сразу. Я его знала, просто в её вопросе всё стояло вверх ногами: это мне следовало спросить, кого и куда она привезла.
— Я её сдала, Серафима Петровна. Месяц назад.
Пауза была такая, что я услышала, как у них на площадке гудит лампа.
— Как это сдала?
— По договору. Там живут люди. Пожалуйста, не звоните им больше в дверь. Я еду.
Адам смотрел хоккей в комнате, громкость на двух делениях, чтобы не мешать мне работать. Я выключила телевизор и сказала, где сейчас его родители. Он поднялся с дивана медленно, как поднимаются, когда ещё надеются, что ослышались.
— Мама ничего не говорила.
— Мне тоже.
— Она говорила, что у Катьки хозяйка продаёт квартиру и надо съезжать. Недели две назад. Я думал, Катя что-то ищет.
Он шарил по карманам куртки в поисках ключей от машины, хотя они висели на крючке у него перед носом. Я сняла их и отдала ему.
Бабушкина однокомнатная на Садовой досталась мне за пять лет до свадьбы. Мы с Адамом с самого начала жили в своей двушке, взятой в ипотеку на двоих, а Садовая стала моим кабинетом. Там я принимала клиентов, которые хотели разговаривать о своей карьере не по видеосвязи, а за столом, с чаем и распечатанным резюме. Три года назад я сделала там ремонт. Игнат, Адамов отец, сам вызвался положить плитку в ванной, работал по выходным и денег не взял, и я подарила ему хороший перфоратор, о котором он давно говорил. Ключ остался у него, «на случай, если трубу прорвёт, пока ты в отъезде». Я тогда на два месяца уезжала вести тренинги в другой город, и это было разумно. Потом ключ просто перестал быть темой.
Летом две компании, с которыми я работала по договорам, урезали бюджеты на обучение. Доход у частной консультантки и раньше был неровным, то густо, то пусто, но в июле стало совсем пусто, а платёж по ипотеке от этого не уменьшился. Я перевела всех клиентов в онлайн, освободила кабинет и в конце сентября сдала квартиру Ирине с мужем. Ирина работала медсестрой посменно, муж на заводе. Тихие, аккуратные, заплатили за два месяца вперёд и залог. Свёкрам я ничего не сказала, потому что Адам попросил: «Мама начнёт считать, сколько ты берёшь и почему так мало». Мне это показалось мелочью, из-за которой не стоит спорить.
Сейчас, глядя на красные огни машин на мосту, я думала, что Серафима Петровна просто не знала. В её голове квартира по-прежнему стояла пустой: я там больше не бывала, значит, место свободно. Неловко, некрасиво, но объяснимо. Странным казалось только одно: решив, она не позвонила. Но и это я себе объяснила. Она привыкла решать быстро и была уверена, что я не откажу.
На четвёртом этаже горела одна лампочка. Серафима Петровна стояла у Ирининой двери в пальто нараспашку, Игнат у перил держал две клетчатые сумки и так и не опустил их на пол. Катя сидела на коробке из-под мультиварки, у неё на плече спала Маша, раскрасневшаяся, в шапке с помпоном. Тимофей устроился ступенькой выше и тыкал в планшет с разбитым углом.
— Ну, — сказала свекровь, не здороваясь. — И почему мы об этом узнаём вот так?
Она сказала «узнаём», а не «приехали без спроса», и почему-то это я запомнила.
— Потому что вы не спросили, можно ли сюда приехать, — ответила я. Хотела мягче, но вышло так.
— А что тут спрашивать? Квартира стоит. Своя. Катя вон на улице осталась.
Катя подняла глаза и тут же опустила, стала поправлять Маше шапку.
Я объяснила про договор: на год, с залогом, деньги за два месяца вперёд. Серафима Петровна слушала и кивала так, как кивают, когда ждут конца чужой фразы, чтобы сказать свою.
— Ну так расторгни. Предупреди по-человечески. Дай им неделю, пусть ищут.
— Нет.
— Что значит нет?
— Люди заплатили и живут. Я пообещала им эту квартиру на год. И это моя квартира, Серафима Петровна.
Она повернулась к мужу, словно призывая его в свидетели.
— Твоя… Отец здесь в ванной каждую плитку своими руками клал. У него после этого месяц спина не разгибалась. Мы что, чужие?
Игнат наконец поставил сумки, но ничего не сказал. Он смотрел на дверь, за которой, наверное, стояла Ирина и всё слышала.
— Я помню про плитку, — сказала я. — И очень вам благодарна. Но жить здесь сейчас нельзя.
Маша закашлялась во сне, Тимофей зевнул так, что у него хрустнула челюсть. Было почти десять вечера, воскресенье, а завтра Тимофею в школу. Я посмотрела на коробку из-под мультиварки, на сумки, на Катины руки, красные, без перчаток, и всё, что собиралась сказать дальше, стало неважным.
— Сегодня едете к нам, — сказала я. — Переночуете, а завтра будем думать.
Серафима Петровна выдохнула и впервые за вечер улыбнулась.
— Ну вот. Я же говорю: до весны у вас поживёт, места хватит.
— Я сказала: сегодня.
Она уже не слушала, уже командовала Игнату, какую сумку нести первой. Я постучала в дверь костяшками пальцев.
— Ирина, это Кира. Всё, мы уходим. Простите, пожалуйста.
Из-за двери тихо ответили: «Хорошо». Цепочку так и не сняли.
У подъезда, пока Адам с отцом перекладывали коробки из одного багажника в другой, я подошла к свёкру.
— Ключ отдайте, пожалуйста.
Игнат посмотрел на жену. Серафима Петровна как раз усаживала Тимофея к нам на заднее сиденье.
— Ключ у меня в сумке, — сказала она, не оборачиваясь. — Потом. Сейчас не до того, ребёнок спит.
Вторая комната в нашей квартире была моим кабинетом: стол у окна, стеллаж с папками, раскладной диван, на котором я иногда засыпала после поздних созвонов. Ноутбук, папки и настольную лампу я перенесла на кухню. Адам достал с балкона раскладушку, пахнущую пылью и дачным летом. Катя постелила себе и Маше на диване, Тимофея уложили на раскладушку, и он заснул, не дослушав, где у нас туалет.
На кухне Катя сказала «спасибо» так тихо, что я скорее прочла это по губам.
— Я ненадолго, Кир.
— Ты уже что-нибудь смотрела? Варианты?
Она обхватила чашку двумя руками, хотя чай был едва тёплый.
— Нет пока. Завтра посмотрю.
О продаже хозяйка предупредила её не вчера: Адам говорил, недели две назад, а может, и раньше. Взрослая женщина с двумя детьми за две недели не открыла ни одного объявления. Я отметила это, как отмечаю пропуск в датах у клиента, и так же, как с клиентом, сначала решила, что объяснение простое: устала, растерялась, мать сказала «не волнуйся, что-нибудь придумаем». Расспрашивать дальше я не стала. Было поздно.
В понедельник Катя подняла детей без двадцати семь. Она работала администратором в салоне оптики посменно, и это была её смена. Я лежала и слушала, как в прихожей Тимофей плачет, потому что ботинки «не те», а Катя шёпотом обещает ему что-то несбыточное. От нас до его школы был почти час с пересадкой, до Машиного садика ещё двадцать минут в другую сторону. Хлопнула дверь. Я встала, собралась было сложить раскладушку, чтобы к десяти, к первому созвону, комната хоть немного походила на кабинет, и вспомнила, что работаю теперь на кухне.
В десять, пока я проверяла связь, позвонила свекровь.
— Ну как, устроились? Ты, Кира, не дуйся. До весны потерпите, это ж не навсегда. В апреле Кате дом сдадут, ключи получит, и разъедетесь.
— Серафима Петровна, Катя поживёт у нас, пока не найдёт съёмную квартиру. Я помогу ей искать. Неделя, может, две.
— Какую съёмную? — В её голосе появилась бодрость, которую я уже научилась узнавать: так она говорила о вопросах, которые считала решёнными. — У неё ипотека двадцать восемь тысяч в месяц. Ей ещё и за съём платить? Ты своим квартирантам скажи, пусть к Новому году ищут. По-хорошему, без скандала.
— Квартиранты останутся.
— Ну конечно. Ты с них деньги берёшь, тебе не понять. Чужие люди платят, а своя кровь пусть мыкается.
Я могла бы сказать, что эти деньги уходят на ипотеку за квартиру, в которой этой ночью спал её внук. Не сказала. В окошке на экране уже появился клиент и помахал мне рукой.
Во вторник у Кати был выходной. Машу она в сад не повезла: та кашляла и капризничала, а тащить больного ребёнка через весь город туда и обратно Катя не решилась. Я её понимала. На одиннадцать у меня стояла третья встреча с сорокалетним инженером, который после пятнадцати лет на заводе уходил в продажи оборудования и в пятницу шёл на собеседование. Мы разбирали его ответ на вопрос о провальном проекте, когда дверь на кухню распахнулась и вбежала Маша, в одних колготках, с фломастером в руке и криком «Тётя Кира, смотри!». Следом влетела Катя, подхватила её, Маша заревела, фломастер упал мне на клавиатуру.
Инженер оказался вежливым. Сказал, что у него самого двое и он всё понимает. Но через пять минут, когда из комнаты всё ещё доносился плач, он сам предложил закончить в другой раз, может быть, в четверг. Свободного окна в четверг у меня не было, а после пятницы встреча ему уже не понадобилась бы. Сошлись на том, что я пришлю ему письменные заметки. За заметки я брала вдвое меньше.
Катя потом долго извинялась, стоя в дверях с Машей на руках. Я сказала «ничего», и, кажется, она поверила, что действительно ничего.
Вечером Адам мыл посуду и, не оборачиваясь, сказал:
— Мама звонила. Говорит, может, правда до весны? Катьке некуда.
— Мама говорит, — повторила я. — А Катя что говорит?
Он пожал плечами. С тарелки в его руках капало на пол.
— Катя молчит.
В среду я наконец спросила сама. Дети спали, Адам ушёл в душ, Катя мыла чашки. Она всё время что-нибудь мыла, будто расплачивалась за постой.
— Кать, давай я помогу тебе с объявлениями. У меня клиенты постоянно переезжают, я знаю, где смотреть. Однушку рядом с Тимошиной школой можно найти тысяч за двадцать пять.
Она выключила воду.
— Кира, я правда не думала, что так получится. — Она вытерла руки о полотенце, хотя они были уже сухие. — Мама же сказала, что ты разрешила.
— Что я разрешила?
— Что мы до весны поживём на Садовой. Сказала, вы ещё в начале месяца договорились. Что квартира пустая, ключ у папы и чтобы я не тратила деньги на съём. Я и сказала хозяйке, что съеду к концу октября. Она обрадовалась, ей так даже удобнее, залог мне вернула.
Я сидела и слушала, как в ванной шумит вода.
— Я ни о чём с твоей мамой не договаривалась, Катя. Она мне ничего не говорила, ни в начале месяца, ни потом. Я узнала в воскресенье, когда позвонила квартирантка.
Катя посмотрела на меня так, будто я заговорила на незнакомом языке. Потом достала из кармана халата телефон, долго листала и повернула экран ко мне.
Сообщение от «Мамы» было отправлено шестого октября: «С Кирой всё решено. Квартира пустая, ключ у папы. Ничего не ищи и деньги не трать, переедешь к тридцатому».
Я прочитала его дважды. Шестое октября. К тому дню Ирина уже неделю жила на Садовой. Позвони мне Серафима Петровна в тот день хоть раз, хоть ради приличия, она узнала бы про квартирантов за минуту. Катя три недели искала бы жильё, и в воскресенье никто не сидел бы на коробке из-под мультиварки на чужой лестнице.
Но она не позвонила, и теперь я понимала почему. Дело было не в том, что она не знала про квартирантов. Моё согласие ей было просто не нужно. Спросить значило допустить, что я могу отказать. А ключ у отца был и без того.
— Я думала, тебе неудобно, — сказала Катя. — Что ты согласилась из вежливости, а теперь жалеешь. Мама сказала, ты сама предложила.
— Если бы ты знала, что я не в курсе, ты бы стала искать?
— Конечно. — Она даже обиделась. — Я что, по-твоему, совсем? Я бы у подруги перекантовалась, я бы… Кира, я не знала, что ты не знаешь.
Из ванной вышел Адам с полотенцем на шее и по нашим лицам сразу понял, что что-то случилось. Катя молча протянула ему телефон. Он читал дольше, чем я, потом положил телефон экраном вниз и потёр лицо ладонями.
— Завтра поговорю с ней, — сказал он.
Он позвонил матери в четверг в обед, с работы. Вечером пересказывал разговор, глядя в тарелку.
— Говорит: «Если бы я спросила, она бы отказала». А так у ребёнка крыша над головой, и с тобой ничего не случилось. И что квартиранты не родня, найдут себе другое.
— А ты?
— Сказал, что так нельзя. Что Катька из-за неё три недели ничего не искала. Она назвала меня подкаблучником и бросила трубку.
Говорил он ровно, без жалобы, но я видела, что это слово до сих пор сидит в нём, как заноза.
Ирина позвонила в половине десятого. Голос у неё был усталый и осторожный: она только что отработала сутки.
— Кира, извините, может, я не так поняла. Сегодня днём приходила ваша свекровь. Одна. Я после смены спала, открыла на цепочку. Она очень вежливо говорила. Сказала, чтобы мы не волновались, вы нам сами всё объясните, но к Новому году квартира понадобится семье, так что потихоньку начинайте искать. И что, если что, у неё есть ключи, она тут каждую плитку знает. Мы же платили залог, и за два месяца вперёд… Нам правда надо съезжать?
Я посмотрела на Адама. Телефон я держала не у самого уха, и он слышал всё.
Я не знала, о чём думала Серафима Петровна, когда положила трубку после разговора с сыном. Зато видела, что она сделала потом. Он впервые сказал ей «так нельзя», и в тот же день она поехала освобождать Садовую. Тем же способом, что и в первый раз: никого не спрашивая, через голову, чтобы мне оставалось только принять готовое.
— Ирина, нет, — сказала я. — Никуда съезжать не надо. Договор в силе, квартира ваша до сентября, как договаривались. Завтра я за свой счёт поменяю замок. Вы будете дома в десять утра?
— Буду, — ответила она, и я услышала, как она выдохнула.
Когда разговор закончился, я достала из ящика блокнот в клетку, в каких расписываю клиентам планы на неделю. Адам сел напротив и смотрел, как я пишу. Я вывела три строчки: «Замок. Катя. Серафима Петровна» — и долго ничего не добавляла.
Выставлять Катю мне не хотелось. Её вина была только в том, что она поверила матери. Но оставить её у нас до весны значило согласиться, что так и положено: решить за меня, привезти, поставить у двери, а дальше выкручиваться мне самой, отменять клиентов, ютиться на кухне, оправдываться перед квартирантами. Где будет жить её дочь, решила Серафима Петровна. Ей и отвечать за это решение.
— У родителей трёхкомнатная, — сказала я вслух.
Адам поднял голову.
— Катина бывшая комната. Там сейчас мамина швейная машинка и папины коробки с инструментом. А от них до Тимошиной школы две остановки.
Он долго молчал.
— Мама будет орать.
— Будет.
— Я отвезу, — сказал он. — Если Катя согласится.
Слесарь приехал на Садовую в десять минут одиннадцатого. Ирина открыла в халате, с мокрыми волосами, и всё время, пока он возился с дверью, стояла рядом, как будто боялась, что он передумает. Работа заняла минут двадцать. Я заплатила две тысячи восемьсот и получила три новых ключа на железном кольце. Два отдала Ирине, один повесила себе на связку. Старую личинку слесарь протянул мне: «Вам, наверное, не нужна, но мало ли». Я сунула её в карман пальто.
— Больше никто не придёт, — сказала я Ирине. — А если придут, не открывайте и звоните мне.
Она кивнула. Уже в дверях спросила:
— Это из-за нас у вас дома скандал?
— Нет, — сказала я. — Не из-за вас.
С Катей я говорила вечером, пока дети смотрели в комнате мультфильм, а Адам ещё не вернулся. Рассказала про Иринин звонок и про замок. Сказала, что с понедельника у меня клиенты с утра до вечера и работать на кухне, перешагивая через Машины фломастеры, я больше не смогу. И что до весны она будет жить у родителей.
Катя слушала и теребила край рукава.
— Мама скажет, что тесно. У папы давление.
— У них три комнаты. Твоя та, где швейная машинка. Папины коробки можно убрать в кладовку, он сам уберёт, если попросишь. И Тимоше не придётся вставать в шесть.
Она долго молчала. Из комнаты доносилась песенка про каких-то зверей, Маша подпевала невпопад.
— Знаешь, — сказала Катя, — я ведь сама должна была тебе позвонить и спросить. Ещё в октябре. А мне так хотелось, чтобы кто-нибудь всё решил за меня.
Я ничего не ответила. Она и не ждала ответа.
— Ты ей сама скажешь? Я не смогу. Она меня… ну, ты понимаешь.
— Скажу.
Свекрови я написала в восемь вечера, когда Адам вернулся и сам поговорил с сестрой. Писала долго, стирала. Сначала выходило длинно, с объяснениями, с «я понимаю, как вам тяжело». Потом я убрала всё, о чём можно было спорить.
«Серафима Петровна, завтра в двенадцать Адам привезёт к вам Катю с детьми. До весны Катя будет жить у вас, мы с ней это обсудили. Квартира на Садовой сдана по договору до сентября, сегодня там заменили замок. У нас Катя жить не может: я работаю дома, и вторая комната — мой рабочий кабинет».
Я отправила сообщение и положила телефон экраном вверх. Он зазвонил через минуту.
— Ты что творишь? — Она даже не поздоровалась. — Ты мою дочь выгоняешь? С детьми?
— Я привожу её к вам. К маме.
— У нас места нет! У отца давление, ему покой нужен! Ты хоть подумала…
— Завтра в двенадцать, — сказала я.
— Я не открою.
— Откроете.
Она бросила трубку. Я сидела на кухне и понимала, что сделала ровно то же, что и она: рассчитала, что человек не оставит ребёнка на лестнице. Разница была только в том, что я предупредила за шестнадцать часов, а она не предупредила ни за минуту. Легче мне от этого не стало. Но решения я не изменила.
В субботу Адам загрузил машину за двадцать минут: коробки, сумки, Машин горшок в пакете. Раскладушку мы оставили себе. Я поехала с ними. Можно было отправить Адама одного, но решение было моё, и я не хотела, чтобы на лестнице кричали на него вместо меня.
Серафима Петровна открыла сразу, будто стояла под дверью. В фартуке, с поджатыми губами. Посмотрела на Катю, на детей и на меня, на меня дольше всех.
— Проходите уж, — сказала она. А мне: — Довольна?
Я не ответила. Тимофей протиснулся мимо бабушки в коридор с криком «Бабушка, а у тебя мультики есть?», Маша заплакала, что хочет к деду. Серафима Петровна тут же переключилась на них: стягивала с Маши куртку и ворчала, что ребёнок опять без шарфа.
Из глубины квартиры вышел Игнат. Посмотрел на сына, на коробки и молча взял у Адама самую тяжёлую, с Катиной посудой. Унёс в дальнюю комнату. В приоткрытую дверь я видела, как он переставляет швейную машинку на подоконник и ставит коробку на освободившийся стол. Потом вернулся за следующей. Жена что-то сказала ему вполголоса. Он не ответил и снова пошёл к машине.
Когда занесли последние сумки и Адам уже обувался, свекровь вышла за нами в прихожую, порылась в сумке на тумбочке и протянула мне ключ. Тот самый, с синей пластмассовой биркой, которую я когда-то сама на него надела.
— На. Забирай свою квартиру.
— Оставьте себе, — сказала я. — Он больше ни к чему не подходит.
Она стояла с протянутой рукой, пока я застёгивала пальто. Потом рука опустилась.
На лестнице Адам сказал:
— Она мне это припомнит.
— Припомнит, — согласилась я.
Домой мы ехали молча, но после такого молчания не хочется извиняться.
Дома я сложила раскладушку и вынесла её на балкон. Перенесла из кухни ноутбук, папки и лампу. Старую личинку из кармана пальто бросила в мусоропровод и услышала, как она стукнула где-то внизу.
Всю зиму свекровь мне не звонила. Адаму звонила: жаловалась, что я сдала родню ради денег, что от детей у неё голова кругом, что Игнат стал совсем молчаливый. Адам отвечал коротко и разговор не продолжал. На Новый год мы к ним не поехали. Тридцатого Адам отвёз детям подарки, посидел полчаса и вернулся.
Пятого числа каждого месяца на мою карту приходил перевод от Ирины. В феврале она спросила, можно ли продлить договор ещё на год. Можно было.
Инженер, с которым мы тогда не договорили, ту работу получил. В декабре он написал, что его жена тоже хочет сменить профессию, и записал её ко мне на утро вторника. По кухне с фломастерами больше никто не бегал.
Катя прожила у родителей до апреля. Однажды она написала мне без всякого повода, просто так, что Тимофей больше не опаздывает в школу. А в начале апреля пришла фотография: связка новых ключей на раскрытой ладони. Следом сообщение:
«Мы в воскресенье празднуем новоселье, совсем маленькое. Придёте? Если неудобно, скажи, правда, я пойму».
Я ответила, что придём, и спросила, что принести.
На новоселье было тесно и пахло свежей краской. Серафима Петровна сидела во главе Катиного стола так, будто стол был её. Под конец вечера, когда Катя собирала тарелки, свекровь сказала громко, на всю кухню:
— Катюш, сделай нам запасной ключ. Мало ли что. Мы с отцом зайдём, цветы польём, если уедешь.
Катя поставила стопку тарелок в раковину и обернулась.
— Мам, если уеду, я сама тебе позвоню и попрошу.
Серафима Петровна посмотрела на дочь, потом на меня. Я резала торт и головы не подняла. Больше она ничего не сказала.
