Зять вынес мою домовую книгу к контейнерам в чёрном мешке с мусором, и я побежала за ней в тапках по мокрому снегу. Тапки были войлочные, на босу ногу, а поверх халата я накинула старую куртку, которая висела у двери. Со второго этажа я слетела быстрее, чем спускалась последние годы, и только во дворе подумала, что соседки всё видят из окон.
Артур стоял у контейнеров через дорогу и закидывал туда мешки один за другим. Шея у него шире затылка, плечи тяжёлые и покатые, он нажил их за рулём своей «Газели». Куртка нараспашку, а под ней рубашка, у которой ворот давно не сходился.
– Артур, стой! – крикнула я ещё с дороги. – Там книга!
– Какая книга? – Он даже не обернулся. – Там хлам один.
Я развязала мешок прямо на снегу. Сверху были мои старые журналы по садоводству, под ними треснутая сахарница и рваный плед. А на самом дне, в мокрой каше, лежала домовая книга в серой картонной обложке, углы стёрты до бумаги. Я вытащила её и прижала к груди.
– Макулатуру спасаете, Элеонора Тихоновна? – Артур усмехнулся и закинул в контейнер следующий мешок.
– Это папина книга, – сказала я. – Там папиной рукой мы все вписаны, и я тоже, с самого рождения.
– Ну так дома-то того давно нет. Чужие люди живут.
Он сказал это даже без злобы, просто как факт, и пошёл к подъезду за новым мешком. Я стояла у контейнеров, ноги промокли насквозь, и нюхала обложку. Картон был шершавый и пах печной сажей и старым клеем. Так пахло у нас в доме за печкой, где папа держал все бумаги.
Зачем они вообще выносят мои вещи? Я ведь никого не просила разбирать мою кладовку.
Я стянула мокрые тапки у порога, надела шерстяные носки и пошла на кухню. Оксана сидела за столом в пуховике нараспашку и в сапогах. Разуться она не подумала. Полчаса назад моя дочь открыла дверь своим ключом, не позвонив, сказала «привет, мам» и сразу ушла с мужем в кладовку. Я тогда решила, что они ищут что-то своё.
Она крутила на указательном пальце связку ключей. На кольце болтался брелок, жёлтый резиновый мячик, с одного бока вытертый до белого. Брови у Оксаны тёмные, густые, отцовские, почти сходятся над переносицей, между ними остаётся промежуток в полпальца.
– Садись, мам, – сказала она. – Разговор есть.
– Сначала скажи, зачем вы мои вещи на помойку тащите.
– Не на помойку, а освобождаем. На следующей неделе покупатель придёт смотреть.
– Какой покупатель?
– Я продаю квартиру, мам. Задаток я уже взяла.
– Когда же ты успела? И мне ни слова?
– Чтобы ты вот так не кричала, – сказала она и посмотрела на часы. – Покупатели нормальные, семья, муж на элеваторе работает. Им удобно, рядом.
На столе лежала квитанция за свет, и я взяла её, сама не знаю зачем. Сложила пополам, потом ещё раз, вчетверо, и провела по сгибу ногтем. Ноготь большого пальца на правой руке у меня сточен плоско, лопаткой. Всю рабочую жизнь я так закрывала бумажные пакеты с пробами зерна: без плотного сгиба они расходятся. Руки и сейчас делают это сами, стоит мне взять любую бумажку.
– Как это продаёшь? – спросила я так, что звякнули чашки на полке над мойкой.
Голос у меня низкий и всегда на полтона сильнее, чем нужно в комнате. С молодости до самой пенсии я мерила влажность зерна в лаборатории элеватора, а там день и ночь гудит зерносушилка. Тихо там никто никого не слышит.
– Не кричи, мам, я не на элеваторе, – поморщилась Оксана. – Мы трёшку в райцентре в ипотеку взяли, ты же знаешь. Артур с осени без постоянного заказчика, возит что попадётся. Банк уже звонит. Банк ждать не будет, мам.
– А я куда?
– Комнату тебе снимем в общежитии в райцентре. Полгода за наш счёт, а там посмотрим.
Тут в кухню заглянул Артур, с мешком в руке.
– Нормальное общежитие, – сказал он. – Я в общежитии до четырнадцати лет вырос, и ничего.
– Мне шестьдесят четыре, какое общежитие?
– Элеонора, – начал он и запнулся, он всегда запинался на моём имени. – Элеонора Тихоновна, вы не обижайтесь. Но чисто по закону квартира наша. Оксана на эту квартиру в кредите горбатилась. Мы вас столько лет пускали жить и слова не сказали.
Я посмотрела на дочь. Она смотрела на свои ключи.
– Какой ещё кредит? – Я хлопнула ладонью по столу. – Ты же мне бумагу писала!
– Артур, иди машину грей, – сразу сказала Оксана. – Мы тут сами.
Он пожал плечами и ушёл. Хлопнула входная дверь, по лестнице простучали его ботинки. Почему она отправила мужа греть машину посреди разговора, я тогда даже не задумалась. Мне было не до того.
– Какую бумагу, мам? – Оксана встала. – Когда тебя клали на обследование, я за полисом приезжала и всю твою шкатулку перебрала. Нет там никакой бумаги.
– Есть. Я сама её туда положила.
– Нет, мам. Я каждый листок там видела. – Она застегнула пуховик. – Подумай до конца недели. Не съедешь по-хорошему, будет суд.
Она ушла, а квитанция так и осталась у меня в руке. Я подошла к окну. Внизу Оксана села в машину рядом с мужем, что-то сказала ему, и он только отмахнулся. Они уехали, а у контейнеров остались мешки с моими вещами, присыпанные снегом. Я смотрела на них и думала, что ещё утром это были мои журналы, мой плед, моя сахарница. А теперь это мусор, потому что так решила дочь.
Вечером я отнесла домовую книгу в спальню и поставила на полку, рядом со шкафом. Открывать её не стала, сил не было. Шкатулка у меня стоит на шкафу, деревянная, с латунным замочком, ещё мамина. Я сняла её, села на кровать и высыпала всё на покрывало.
Мой пенсионный, договор на квартиру, Оксанин школьный аттестат, старые квитанции, которые я зачем-то хранила, открытки. Я перебрала каждую бумажку, потом сложила всё обратно и проверила ещё раз. Бумаги не было.
А ведь я помнила тот вечер так ясно, будто он был на прошлой неделе.
В то лето я продала папин дом на краю посёлка. Дом с печкой одной было не протопить, крыша текла, а тут батареи и до элеватора десять минут. Миллион триста тысяч, все деньги за мой дом, ушли на эту квартиру, до последней копейки. Оформили её на Оксану. Сама так решила: всё равно ей останется, а так без нотариусов и без наследства потом.
В августе, в первый вечер на новом месте, мы сидели на этой самой кухне среди неразобранных узлов, и я сказала ей полушутя:
– Напиши мне бумагу, как у нас на элеваторе. Без бумаги пробу не принимают.
Шутила я только наполовину. Когда Оксане было пятнадцать, её отец, Виталий, уехал на Север и остался там с другой семьёй. Уезжая, он забрал машину и сберкнижку, потому что на бумаге это было его. Я тогда ничего не смогла доказать. С тех пор я твёрдо знала: что не записано, того не было.
Оксане было двадцать шесть. Она засмеялась, вырвала листок из тетради и написала всё, что я ей продиктовала. А в конце сама, без всякой моей просьбы, дописала строчку, что мама живёт в этой квартире до конца жизни.
– Чтоб ты, мам, спала спокойно, – сказала она и чмокнула меня в макушку.
Я закрыла шкатулку и долго держала её на коленях. Куда же она делась? Неужели Оксана тогда, в больничную неделю, нашла её и порвала?
***
Во вторник пришло заказное письмо. Почтальонка отдала мне его у подъезда и задержала на мне взгляд. Обратный адрес она, конечно, прочитала: конверт был от Оксаны, а родная дочь из райцентра матери просто так по почте не пишет. Оксана писала по всем правилам, что как собственник требует освободить квартиру и сняться с регистрации.
Я распечатала его прямо на лавочке, не поднимаясь домой. Потом сложила вчетверо, провела ногтем по сгибу и сунула в карман. Руки опять всё сделали сами.
Дома я позвонила дочери. Она ответила не сразу, на пятом гудке.
– Получила? – спросила она вместо «здравствуй».
– Оксана, ты что творишь? Я же тебе мать.
– Мам, я всё сказала в субботу. Покупатель с мебелью берёт, так что шкаф не двигай. И кухню оставь как есть.
– А мне куда мебель? В общежитие?
– В общежитии своя есть.
– Оксана, а бумага? Ты же помнишь, что ты мне тогда писала?
– Мам, не начинай опять. – Она вздохнула в трубку. – Бумаги нет, значит, и разговора нет. Всё, я на работе.
Она сидит администратором в автосалоне, там у неё всегда люди, всегда некогда. Она отключилась. Я положила телефон на стол и долго не могла понять, что мне делать с руками. Помыла чистую чашку, вытерла её, поставила обратно в сушилку.
Бумаги нет, значит, и разговора нет. Она не сказала, что бумаги не было. Она сказала, что её нет. Я тогда зацепилась за это, но ненадолго.
Хуже всего был стыд. У нас посёлок маленький, все друг друга знают по именам. Раз почтальонка знает, к вечеру будет знать магазин, а к выходным и весь элеватор. Скажут: дочь мать из дома гонит. А потом скажут: значит, было за что. Я всю жизнь прожила в этом посёлке и ни разу не дала никому повода про меня шептаться. Всю ту неделю я ходила за хлебом в дальний магазин, у переезда, где меня знали меньше. И старалась выйти пораньше, пока у прилавка никого нет.
В апреле, в пятницу, пришёл толстый конверт. Адрес на нём был надписан Оксаниной рукой. Мне, от неё. Я вскрыла его прямо в прихожей.
Внутри лежала копия искового заявления в районный суд. Сверху крупно стояло: о выселении. Ниже: истец Мосина Оксана Витальевна, это у неё фамилия по мужу, ответчик Ракитина Элеонора Тихоновна. Я ни разу в жизни не видела своё имя рядом со словом «ответчик». Оно стояло там, будто я кого-то обокрала. Я прочитала только первую страницу, а дальше не смогла. Лист у меня в руках ходил ходуном, строчки прыгали, и я положила его на тумбочку, лицом вниз.
Я села на табуретку в прихожей, прямо в куртке. Представила себе зал суда: высокий стол, люди на скамейках, и я стою посередине, а все на меня смотрят. А напротив Оксана. И кто-нибудь из посёлка обязательно окажется там по своим делам, увидит и расскажет.
Ночью я не спала. Уже за полночь я не выдержала и набрала дочь.
– Мам, ты время видела? – У неё был сонный голос.
– Я съеду, – сказала я. – Только не суд. Слышишь? Я в суде ни разу в жизни не была.
Оксана помолчала. Я слышала, как рядом ворочается Артур.
– Вот и хорошо, – сказала она уже бодрее. – В понедельник я иск подаю, это для порядка. А во вторник через неделю пойдём к нотариусу. Подпишешь обязательство, что выпишешься, и я заявление заберу.
– Мебель не трогайте, – вдруг сказал Артур. Видно, она включила громкую связь.
– Не трону, – ответила я. – Оксана, а ты мне хоть звонить будешь? Туда, в общежитие?
– Мам, ну что ты как маленькая, – сказала она. – Конечно, буду. Спи давай.
И отключилась первой, как всегда.
В субботу я принесла из магазина пустые коробки. Продавщица отдала мне их и даже не спросила, куда я собралась. Значит, уже знает.
Я завернула в газеты тарелки, чашки, мамину супницу с отбитой ручкой. Работала я весь вечер, потому что так было легче, чем сидеть и думать. В комнату в общежитии много не возьмёшь: кровать там своя, стол, может, тумбочка. Я стояла над посудой и решала, какие чашки взять с собой, а какие оставить чужим людям. Взяла свою, с синим ободком, и Оксанину детскую, с зайцем. Её я завернула отдельно, в полотенце.
Я упаковала три коробки, прежде чем дочитала иск до конца.
Это случилось ровно через неделю, тоже в субботу. Я разбирала бумаги, чтобы ненужное выбросить, а нужное сложить в отдельный пакет. Гарантийный талон на старый телевизор, инструкция от стиральной машины, рецепты из журналов. Всё это я рвала и бросала в ведро, и мне даже нравилось, что хоть что-то решаю я сама. Иск лежал на тумбочке, где я его оставила. Рвать его было нельзя, я это понимала. И я, сама не знаю почему, перевернула его и дочитала до последней страницы.
Там было написано, что квартира приобретена истцом на собственные средства. А ответчик, то есть я, проживает в ней безвозмездно, с согласия истца.
Я перечитала эту строчку несколько раз. На собственные средства. С согласия. Я ей не мать, выходит, а квартирантка, которую пожалели и пустили пожить.
Мой дом она вычеркнула. Ни папиного крыльца, ни печки, ни яблонь, которые сажала мама, для неё больше не было.
Злость пришла не сразу, но такая, какой я в себе давно не помнила. Я села за кухонный стол и сказала вслух, хотя в квартире никого не было:
– Ну уж нет, дочь.
Расписки нет, ладно. Но ведь договор на дом у меня есть. Там и цена, и число. Пусть суд хотя бы посмотрит, когда я его продала и когда купила эту квартиру. Пусть сравнит.
Если я сейчас промолчу, так и останется в суде записано: на собственные средства. И внук мой, Тёма, когда-нибудь вырастет, прочитает и решит, что бабушка жила у его мамы из милости. Вот этого я допустить не могла.
Оставалось понять, где этот договор. В шкатулке его не было, это я знала точно, я её ещё в марте всю перебрала. И тут сообразила: все бумаги по дому у меня всегда лежали в домовой книге. Папа так делал, и я за ним. Квитанции за дрова, страховка, документы на землю. Всё про дом лежало в доме.
Я пошла в спальню и сняла с полки серую книгу. Обложка после мокрого снега так и не выпрямилась, чуть коробилась. Внутри, между последней исписанной страницей и картонкой, лежал сложенный пополам договор на мой дом, с синими подписями и печатью регистрации на обороте.
Я развернула его, и на пол выпал листок, сложенный вчетверо.
***
Я подняла его, раскрыла и сразу узнала почерк. Круглые буквы, хвостики у «д» и «у», так Оксана писала с первого класса, и никакая учительница не смогла её переучить. Тетрадный листок в клеточку. А сгиб был проглажен до блеска, ровно, плотно, моим ногтем. Так сгибаю бумагу только я.
Я подошла с ним к окну, где посветлее. Руки у меня так тряслись, что я положила листок на подоконник и придавила ладонью уголок, чтобы не сдуло сквозняком из форточки. И прочитала.
«Я, Ракитина Оксана Витальевна, получила от мамы, Ракитиной Элеоноры Тихоновны». Дальше шла сумма, которую я помнила и без бумаги. «Это все деньги от продажи её дома. На них куплена квартира в нашем посёлке, которую оформляем на меня. Мама живёт в этой квартире до конца жизни, и никто её отсюда не выпишет и не выселит». Внизу стояла дата, тот самый август, и подпись: Ракитина О. В.
Я села прямо на коробку с посудой. Под мной что-то хрустнуло, наверное, мамина супница, но мне было всё равно.
И тут я вспомнила. В тот же вечер, когда Оксана ушла спать, я взяла этот листок, сложила его по своей привычке и убрала в договор на дом. На элеваторе бумагу кладут к той пробе, из которой она. Бумага была про дом, вот я и положила её к дому. А потом все эти годы думала, что она лежит у меня в шкатулке.
Значит, Оксана не врала, когда говорила, что всё там перебрала и ничего не нашла. Расписки там и не было. Она всё это время лежала в договоре на дом, в той самой книге, которую Артур закинул в чёрный мешок.
Зять её в мусор нёс. Своими руками.
Я сидела на коробке и смеялась, а щёки у меня были мокрые. Хорошо, что меня никто не видел. Потом я встала, умылась холодной водой и перечитала листок от начала до конца. Последнюю строчку моя дочь написала сама, без моей подсказки.
Для верности я сняла со шкафа шкатулку, достала Оксанину открытку на Восьмое марта, ещё школьную, и положила рядом с листком. Те же круглые буквы, те же хвостики. Ошибиться было нельзя.
Что мне теперь делать? Позвонить ей прямо сейчас? Сказать: вот она, твоя бумага, нашлась, забирай свой иск? Я даже взяла телефон. Подержала в руке и положила обратно.
В понедельник Оксана позвонила сама.
– Мам, ты не забыла? Завтра с утра у нотариуса. Я за тобой заеду.
– Не заезжай, – сказала я. – К нотариусу я не пойду.
– Как это не пойдёшь? Мы же договорились.
– Передумала. Подавай свой суд.
– Мам, ты что, не понимаешь? – Голос у неё стал тонкий и колючий. – Квартира моя по документам. Ты проиграешь, и тебя выселят с приставами. Ты этого хочешь? Чтобы весь посёлок смотрел?
Я ничего не ответила и нажала отбой. Всю жизнь я ждала, пока она положит трубку первой, даже когда она звонила мне с работы на одну минуту. А тут отключилась сама и долго смотрела на телефон, удивляясь себе.
Про бумагу я ей не сказала. И не скажу, решила я. Не потому, что хотела её наказать. Просто я уже знала: она перебирала мою шкатулку, пока я лежала на обследовании. У неё есть ключ, и приходит она без звонка. Покажу ей бумагу, и к утру бумаги у меня не будет.
А ещё мне хотелось, чтобы она сказала правду не мне одной, на кухне, шёпотом. Пусть она скажет про неё при судье. И при муже, который думает, что она на мою квартиру в кредите горбатилась.
Можно было бы снять с расписки копию в райцентре и отправить дочери заказным, как она мне. Но я знала Оксану. Она бы приехала и попросила показать оригинал, хоть на минутку, хоть в руках подержать. А я бы не смогла ей отказать, я ей никогда ни в чём не могла отказать.
Я взяла паспорт, сняла с него обложку, положила под неё расписку и надела всё обратно. С того дня я носила паспорт в сумке везде, даже в магазин за хлебом.
Вечером я распаковала коробки обратно. Супница и правда треснула ещё в одном месте, но я её склеила.
В мае пришла повестка из районного суда. Заседание назначили на шестнадцатое июня. Я прилепила её магнитом на холодильник, чтобы не забыть, хотя такое из головы и так не выходило.
В тот же месяц, во вторник, у меня был талон в поликлинику в райцентре. Я давно его ждала, записывалась ещё зимой. Уехала первым автобусом, просидела в очереди, вернулась только к обеду. Паспорт, конечно, был со мной, в сумке.
Дома я сразу поняла, что здесь кто-то был. Пахло чужими духами, сладкими. Тапки в прихожей стояли не так, как я их оставила. Я прошла в спальню. Шкатулка на шкафу была повёрнута замочком к стене, а я всегда ставлю её замочком к себе.
Я сняла её. Договора на квартиру в ней не было. А на тумбочке у кровати лежала визитка: оценщик недвижимости, имя, телефон.
Я проверила всё остальное. Пенсионный был на месте, открытки тоже, только лежали не по порядку. Домовая книга стояла на полке, где я её оставила. Её никто не тронул. Для Оксаны это была макулатура, она её ни разу в жизни не открывала.
Я позвонила дочери.
– Ты была у меня?
– Была, – сказала она спокойно. – Мне документы для оценки нужны. Квартира моя, имею право.
– А меня спросить?
– А ты бы дала? Ты же теперь у нас судиться хочешь.
Спорить я не стала. Только положила руку на сумку, где лежал паспорт, и потрогала через кожу его твёрдый край. Значит, правильно я сделала, что молчала. Окажись бумага в шкатулке, её бы сегодня увезли в райцентр вместе с договором.
Вечером накануне суда Оксана позвонила в последний раз.
– Мам, давай по-человечески. Подпиши у нотариуса, и я тебе полгода за комнату плачу, как обещала. Последний раз предлагаю.
– Завтра в суде поговорим, – сказала я.
Ночью я опять не спала. Лежала и думала: а вдруг судья скажет, что простая бумажка без печати ничего не стоит? Тетрадный листок, без нотариуса, без свидетелей. Что тогда?
***
Шестнадцатого июня стояла такая жара, что асфальт у остановки стал мягким. Я надела светлую блузку с отложным воротником, юбку и туфли без каблука. В сумке лежали паспорт и папка с квитанциями за квартиру, я повесила её через плечо и всю дорогу держала на ней руку.
Рейсовый автобус до райцентра идёт сорок минут, и я смотрела в окно и ничего не видела. Несколько раз я открывала сумку и трогала паспорт, проверяла, на месте ли. Женщина рядом, с корзинкой рассады, наверное, решила, что у меня там деньги.
Районный суд стоит на главной улице, на входе пристав пропустил меня через рамку. В коридоре вдоль стены тянулись скамейки, недавно покрашенные, и пахло краской так сильно, что я сначала не хотела садиться.
Оксана уже была там. Светлый брючный костюм, причёска, на пальце те же ключи с жёлтым мячиком. Она крутила их и смотрела в окно. Артур стоял чуть дальше и говорил по телефону. Галстук на нём висел под расстёгнутой верхней пуговицей, завязанный ниже, чем надо. Рубашка, купленная к свадьбе, давно была ему мала.
– Да, сегодня всё решится, – говорил он в трубку. – Летом выходим на сделку, как договаривались. Не переживайте.
Артур увидел меня, убрал телефон и подошёл.
– Здрасьте, Элеонора Тихоновна. – Он переступил с ноги на ногу. – Может, ещё не поздно? Подпишете у нотариуса, и разойдёмся по-хорошему. Чего позориться-то?
– Поздно, Артур, – сказала я.
Он хмыкнул и вернулся к окну. Я села на краешек скамейки. Оксана посмотрела на меня, подошла и вдруг протянула руку к моему воротнику. Он, видно, загнулся в автобусе. Она поправила его, разгладила двумя пальцами, а потом опомнилась и отдёрнула руку. Отошла к окну, не сказав ни слова.
Я так поправляла ей воротник перед школой, каждое утро, до самого выпускного. Я думала, она давно это забыла.
Нас позвали в зал. Судья, женщина лет пятидесяти, в очках, сидела за высоким столом. Сбоку, ближе к окну, устроился помощник прокурора, совсем молодой мужчина с планшетом. Артур сел на скамью для слушателей, у стены. Нам с Оксаной показали места по разные стороны зала, друг против друга.
Судья объявила, что рассматривается дело по иску Мосиной Оксаны Витальевны о выселении Ракитиной Элеоноры Тихоновны. Оксана встала.
– Квартира приобретена мной на собственные средства, – сказала она ровно, будто читала. – Ответчица проживает в ней с моего разрешения. Членом моей семьи она не является, я с ней давно не живу. Прошу выселить и снять с регистрационного учёта.
– Ответчик, – сказала судья и посмотрела на меня поверх очков. – Иск признаёте?
Я встала. Всю жизнь я перекрикивала сушилку, и голоса мне хватало на целую лабораторию. А тут вдруг не хватило. Я сказала, а сама себя не услышала.
– Громче, пожалуйста, – попросила судья. – Повторите.
– Не признаю, – повторила я, и на этот раз вышло твёрдо. – Прошу приобщить к делу.
Я достала из сумки паспорт, сняла обложку и вынула листок. Положила его на стол и разгладила сгиб ногтем, по привычке. Секретарь подошла, взяла листок и отнесла судье.
Судья развернула его, прочитала про себя, потом посмотрела на Оксану и огласила уже вслух:
– «Я, Ракитина Оксана Витальевна, получила от мамы, Ракитиной Элеоноры Тихоновны, миллион триста тысяч рублей. Это все деньги от продажи её дома. На них куплена квартира в нашем посёлке, которую оформляем на меня. Мама живёт в этой квартире до конца жизни, и никто её отсюда не выпишет и не выселит». Датировано четырнадцатого августа две тысячи четырнадцатого года. Подпись.
В зале стало так тихо, что я услышала, как за окном проехала машина.
– Истец, – сказала судья. – Это ваш почерк?
Оксана молчала. Брови у неё сошлись над переносицей в одну линию, промежутка между ними не осталось совсем.
– До брака вы Ракитина? – уточнила судья.
– Да.
– Будете заявлять ходатайство о почерковедческой экспертизе?
И тут со скамьи для слушателей поднялся Артур.
– Какой дом? – сказал он на весь зал. – Ты ж мне говорила, в кредит её брала! Сама выплачивала!
– Слушатель, сядьте, – сказала судья, не повышая голоса. – Ещё одно слово, и я удалю вас из зала.
Он сел. Я видела, как у него покраснела шея над воротником.
– Экспертизу не буду, – сказала Оксана, глядя в стол. – Мой почерк.
– Коммуналку за квартиру все годы платила я, – сказала я. – Квитанции на моё имя, вот они, в папке.
Судья кивнула, и секретарь забрала у меня папку. Потом слово дали помощнику прокурора. Он посмотрел в свой планшет и сказал коротко:
– Расписка истцом не оспорена, почерк признан. Полагаю, в иске следует отказать.
Судья ушла совещаться. Нас вывели в коридор, и мы с Оксаной двадцать минут сидели на разных концах свежевыкрашенной скамейки. Оксана смотрела в телефон, Артур стоял у окна, спиной к нам обеим. Никто не сказал ни слова.
Я сидела, сложив руки на коленях. Обложка паспорта теперь была пустая, и мне казалось, что сумка стала легче.
Нас позвали обратно. Судья встала и прочитала:
– В удовлетворении исковых требований отказать.
Потом сняла очки и добавила, уже обычным голосом, глядя на Оксану:
– Собственник сам письменно разрешил ответчику жить в квартире пожизненно. Отказаться от этого в одностороннем порядке нельзя.
Оксана опустилась на стул. Ключи у неё в руке звякнули и затихли.
На крыльце суда жара ударила в лицо, как из печки. У Артура зазвонил телефон. Он посмотрел на экран, поморщился и всё-таки ответил.
– Не будет сделки, – сказал он в трубку. Послушал, кивнул, хотя его никто не видел. – Да. Понял. Вернём.
Он убрал телефон в карман и повернулся к жене.
– Задаток сама вернёшь, – сказал он. – Вдвое. Столько лет мне врала, Оксана.
Потом повернулся ко мне, но глаз так и не поднял.
– Элеонора Тихоновна, я ж не знал, – пробормотал он.
И пошёл к машине. Сел, хлопнул дверью и уехал один, не оглянувшись. Оксана осталась стоять на крыльце, с ключами в руке.
– Мам, – сказала она. – И что теперь?
Я посмотрела на неё. На свою дочь, которая когда-то сама дописала мне строчку, чтобы я спала спокойно.
– Ключ от моей двери оставь, – сказала я. – Приходить будешь со звонком, как люди. А Тёму привози по субботам, он ни при чём.
Оксана постояла, потом молча сняла с кольца ключ от моей квартиры, а связка с жёлтым мячиком так и осталась у неё в руке. Ключ она положила мне в ладонь. Он был тёплый от её пальцев.
Я открыла сумку, достала паспорт и убрала ключ в обложку, туда, где до сегодняшнего утра лежала расписка. До автобуса на посёлок оставалось десять минут. Я застегнула молнию и пошла через дорогу к остановке.
