— Мам, Милана не ест котлеты из свинины, я же тебе вчера говорил. Ей нужна индейка на пару. И гарнир поменяй, макароны — это быстрые углеводы.
Егор стоял посреди кухни, прислонившись к дверному косяку, и недовольно смотрел на плиту, где в большой чугунной сковородке шкварчали домашние котлеты. Те самые, которые он с обожанием уплетал всю свою жизнь, начиная с детского сада.
Я замерла с лопаткой в руке. Пар от сковороды оседал на лице мелкими каплями. Моя спина ныла после восьмичасовой смены в аптеке и похода на рынок, а ноги в домашних тапочках казались налитыми свинцом.
— Индейка на пару? — переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Егор, я пришла с работы сорок минут назад. Я приготовила ужин на всех из того, что было в холодильнике.
— Ну так надо было купить индейку, — пожал плечами сын, словно объяснял прописные истины неразумному ребенку. — Мы же семья, мам. Милана теперь живет с нами, и к ее питанию нужно относиться с уважением. У нее чувствительный желудок. Ей нельзя жареное, нельзя жирное, и глютен тоже лучше исключить. Сделай ей что-нибудь легкое. А мы с папой поедим твои котлеты.
Он сказал это так просто, так обыденно, развернулся и ушел в свою комнату, откуда доносился приглушенный смех Миланы и звук какого-то сериала.
Я посмотрела на сковородку. Масло тихо шипело. Внутри меня тоже начинало что-то закипать, но я привычно затолкала это чувство поглубже. «Они молодые, — сказала я себе, переворачивая котлеты. — Девочка стесняется. Егор просто хочет показать себя заботливым мужчиной. Я же сама учила его заботиться о женщинах».
Я выключила газ, достала из морозилки кусок куриного филе — индейки у меня не было — и поставила вариться в маленькой кастрюльке. Рядом нарезала салат из огурцов и помидоров, не заправляя маслом, как того требовали новые правила.
Так начался наш третий месяц совместной жизни.
***
Егор вернулся в нашу с мужем трехкомнатную квартиру полгода назад. До этого он два года снимал студию на окраине, но потом заявил, что это «деньги на ветер», и он хочет накопить на первый взнос по ипотеке. Мы с Павлом, конечно, согласились. Это же сын. Пусть поживет, скопит деньги, встанет на ноги.
А два с половиной месяца назад Егор привел Милану.
Она появилась на нашем пороге с двумя огромными чемоданами и виноватой, но очень уверенной улыбкой. Милане было двадцать два, она работала бровистом в салоне красоты и, по словам Егора, ее хозяйка внезапно подняла плату за аренду квартиры.
— Мам, пап, она поживет у нас пару месяцев? Мы как раз найдем подходящий вариант для ипотеки и сразу съедем в свое жилье. Не на улицу же ей идти, — просил Егор.
Павел тогда только крякнул и ушел в спальню, оставив решение за мной. А я… Я вспомнила свою молодость. Вспомнила свекровь, Царствие ей Небесное, которая при каждом удобном случае подчеркивала, что я в ее доме никто. Я тогда дала себе слово: если у меня будет невестка, я никогда не стану вести себя как старая мегера. Я буду современной, понимающей матерью.
И я улыбнулась Милане. Сказала: «Проходи, располагайся».
Первые две недели все было похоже на затянувшееся чаепитие. Милана была вежливой, называла меня по имени-отчеству, хвалила мои занавески и мыла за собой чашки. Я старалась готовить что-то особенное, пекла пироги по выходным, покупала к чаю дорогие конфеты. Мне хотелось, чтобы девочке было уютно.
Но гостевой период закончился незаметно.
Как-то вечером я пришла с работы и обнаружила, что кастрюля борща, сваренная накануне на три дня, пуста. На дне сиротливо плавал кусочек капусты. Рядом в раковине высилась гора грязной посуды: две тарелки, сковородка (видимо, жарили яичницу), три кружки со следами засохшего кофе и разделочная доска.
Милана в это время сидела на кухне с ноутбуком, в маске для лица, и увлеченно что-то печатала.
— Ой, Анна Николаевна, здравствуйте! — прощебетала она из-под тканевой маски. — А мы тут проголодались, борщ ваш доели. Очень вкусно было, правда, картошки многовато.
— На здоровье, — ответила я, глядя на раковину. — Милана, а вы посуду за собой не моете?
Девушка хлопнула наращенными ресницами:
— Ой, я хотела! Но у меня маникюр свежий, мастер сказала два часа в воде руки не держать. А потом я заработалась. Егор придет, он помоет.
Егор пришел поздно, уставший. Я к тому времени уже вымыла посуду сама, потому что мне нужно было в чем-то готовить ужин. Сварила макароны, сделала гуляш. Егор поел, сказал «спасибо, мам» и ушел спать. О посуде никто и не вспомнил.
Я тогда не стала устраивать скандал. Решила, что это случайность.
Но случайность стала системой.
Милана работала по плавающему графику. Часто она спала до полудня, потом завтракала, оставляя после себя крошки, липкие пятна на столе и грязную посуду. Потом уходила на работу или сидела в комнате.
Бюджет нашей семьи начал трещать по швам. Если раньше мы с Павлом тратили на продукты около двадцати тысяч в месяц, то теперь сумма перевалила за сорок. Молодежь любила перекусы: йогурты, творожные сырки, орешки, свежие ягоды, дорогие сыры. Я покупала всё это на свои деньги, привычно заполняя холодильник по выходным.
Я тащила тяжелые пакеты из супермаркета, надрывая руки. Павел помогал, когда был дома, но он часто брал дополнительные смены на заводе.
И вот наступил этап «особого питания».
Милана решила, что у нее непереносимость половины базовых продуктов. Об этом мне сообщил Егор. Сама Милана со мной такие вещи не обсуждала — она просто отодвигала тарелку с недовольным вздохом, а потом Егор приходил ко мне на кухню с претензиями.
— Мам, ну ты же знаешь, что Милана не ест грибы, зачем ты добавила их в жюльен?
— Мам, этот салат заправлен майонезом, Милане такое нельзя, у нее высыпания на коже от жирного.
— Мам, сделай ей завтрак отдельно, сырники без муки, на рисовой.
Я терпела. Я покупала рисовую муку, авокадо, слабосоленую рыбу. Я варила отдельную кастрюльку диетического супа. Я приходила с работы и вставала ко второй смене — кухонной.
Павел пытался вмешаться.
— Аня, ты совсем с ума сошла? — сказал он мне как-то вечером, когда я в одиннадцать ночи запекала для Миланы цукини. — Ты прислуживаешь им. Она здоровая девка, пусть сама себе свои кабачки парит.
— Паш, ну не ругайся, — вздыхала я. — У них сейчас сложный период. Копят деньги. Егор работает, она тоже устает. Мне не сложно, я же мать. Если я начну скандалить из-за куска кабачка, я стану той самой злой свекровью. Я не хочу портить отношения с сыном.
— Отношения портятся не из-за кабачка, Аня. Они портятся, когда на тебе ездят, а ты и рада везти, — отрезал муж и ушел спать.
Тогда я на него обиделась. Мне казалось, что он ничего не понимает в тонкостях семейной дипломатии.
Но дипломатия давала сбои.
***
В ту пятницу я получила аванс. Заплатила коммуналку, перевела деньги за интернет, и у меня осталось на карте двенадцать тысяч до конца месяца. Холодильник был пуст.
Я зашла в комнату к молодым. Егор играл в приставку, Милана листала ленту в телефоне.
— Егор, — сказала я, останавливаясь в дверях. — У нас продукты закончились. Переведи мне тысяч десять на карту, я завтра на рынок поеду. Мясо нужно купить, рыбу, овощи, бытовую химию.
Егор поставил игру на паузу и посмотрел на меня с искренним удивлением:
— Мам, какие десять тысяч? У меня сейчас вообще лишних денег нет.
— Как нет? Ты же зарплату получил в среду.
— Ну получил. И сразу отложил на наш накопительный счет. Мы же на первоначальный взнос собираем, ты забыла? Плюс я машину в сервис отгонял, Милане за курсы повышения квалификации заплатил. У нас бюджет расписан до копейки.
Я почувствовала, как внутри неприятно екнуло.
— Сынок, но вы же живете здесь. Вы едите, моетесь, стираете вещи. Я не прошу вас платить за аренду или коммуналку. Но продукты мы съедаем вместе. Милане нужны специфические и недешевые продукты. Я физически не тяну кормить четверых взрослых людей на свою зарплату.
Милана оторвалась от телефона и с легкой обидой в голосе произнесла:
— Анна Николаевна, ну я же не так много ем. Подумаешь, авокадо и кусочек рыбы утром. Это не такие уж огромные деньги.
— Авокадо стоит двести рублей штука, Милана, — тихо сказала я. — Рыба — шестьсот рублей за упаковку, которой тебе хватает на два дня. Плюс индейка, безлактозное молоко, орехи. И ужинаете вы хорошими порциями.
Егор нахмурился, встав с кресла.
— Мам, я не узнаю тебя. Ты что, куском хлеба нас попрекаешь? Мы же семья! Мы родные люди. Ты же сама говорила, чтобы мы копили. А теперь начинаешь счета выставлять? Тебе что, для родного сына тарелки супа жалко?
— Дело не в тарелке супа, Егор…
— А в чем? — он перешел в наступление. — Тебе папа зарплату отдает, ты сама работаешь. Неужели вы нас не прокормите пару месяцев? Это же временно! Мы съедем, и будете жить в свое удовольствие. Не думал я, что моя мама окажется такой меркантильной.
От слова «меркантильная» у меня перехватило дыхание. Я стояла, открыв рот, пытаясь подобрать слова, но из горла вырвался только сдавленный вздох. Я развернулась и вышла из комнаты.
На следующий день я пошла в магазин одна. Купила самый простой набор продуктов: курицу, макароны, картошку, морковь, лук, десяток яиц. Никакой индейки, никаких авокадо и безлактозного молока. Я уложилась в четыре тысячи.
Вечером, когда Милана зашла на кухню в поисках перекуса, она долго стояла перед открытым холодильником.
— Анна Николаевна, — позвала она меня. — А вы мое молоко не купили? И лосось закончился.
— Милана, у меня нет на это денег, — спокойно ответила я, не отрываясь от кроссворда. — Хотите лосось — магазин через дорогу.
Она недовольно поджала губы, громко хлопнула дверцей холодильника и ушла в комнату. Через десять минут прибежал Егор.
— Мам, это что за демонстрации? Почему ты не купила Милане еду?
— Я купила еду, Егор. В холодильнике есть курица, яйца, суп на плите.
— Ты прекрасно знаешь, что она это не ест!
— Значит, пусть купит то, что ест. Егор, я вчера всё сказала. Я не буду спонсировать ваши деликатесы в ущерб своему бюджету.
— Понятно, — зло бросил сын. — Выживаете, значит. Ладно.
В тот вечер они демонстративно заказали доставку. Приехал курьер с большим пакетом из дорогого японского ресторана. Они сидели в своей комнате, ели роллы (один сет в этом ресторане стоил как половина моих покупок на рынке) и громко смеялись.
Я сидела на кухне, пила пустой чай и смотрела в окно. На душе было гадко и тяжело. Мне казалось, что я плохая мать. Что я действительно из-за каких-то денег устроила скандал, разрушила доверие сына.
Павел, вернувшись со смены, выслушал меня, обнял за плечи и сказал:
— Аня, перестань себя грызть. Они просто обнаглели. А ты наконец-то начала это понимать.
Я думала, что после истории с холодильником что-то изменится. Что они хотя бы начнут покупать продукты для себя.
Но я недооценила человеческую способность к адаптации.
***
Поняв, что деликатесов больше не будет, Милана внезапно «исцелилась» от всех своих пищевых непереносимостей. Оказалось, что когда нет лосося, вполне сносно заходит и обычная куриная грудка, а вместо безлактозного молока в кофе можно налить обычное.
Но готовить она по-прежнему отказывалась.
Теперь система работала так: я приходила с работы, готовила большую порцию ужина, рассчитывая, что нам с Павлом хватит и на следующий день, чтобы взять на работу. Ночью или днем, пока мы были на работе, Егор и Милана съедали всё подчистую. Грязная посуда складировалась в раковине.
Когда я пыталась поговорить с Миланой о помощи по дому, она делала круглые глаза:
— Анна Николаевна, но я же не умею готовить так вкусно, как вы! Егор говорит, что вашу еду ни с чем не сравнить. Если я приготовлю, он есть не станет. Я лучше потом пропылесошу.
«Потом» не наступало никогда.
Я уставала все больше. Мои дни превратились в бесконечный цикл работы, магазинов и стояния у плиты. Я стала хуже спать, у меня начались головные боли.
Последней каплей стала субботу в конце ноября.
***
У меня был законный выходной. Накануне вечером я чувствовала себя совершенно разбитой, болело горло, знобило. Павел заставил меня выпить лекарство и лечь спать пораньше.
Утром я проснулась от стука в дверь спальни.
— Мам, ты спишь? — Егор заглянул в комнату. Время было начало одиннадцатого.
— Сплю, Егор. Мне плохо, — прохрипела я.
— Слушай, мам, мы тут с Миланой проснулись, есть хотим. Там в холодильнике только сырое мясо. Ты не могла бы встать, по-быстрому блинчиков напечь или хотя бы сырники сделать? А то мы в кино опаздываем на двенадцать часов.
Я открыла глаза и уставилась на сына. Он стоял в проеме, свежий, выспавшийся, в новой дорогой толстовке, и смотрел на меня с искренним ожиданием.
— Егор, — мой голос дрожал. — Я заболела. У меня температура. Иди на кухню и сам приготовь себе и своей девушке завтрак.
Он недовольно цокнул языком.
— Мам, ну я же не умею твои фирменные блинчики делать. Милана их так ждала. Тебе что, двадцать минут сложно у плиты постоять? Выпьешь таблетку и ляжешь обратно.
В этот момент мое терпение окончательно закончилось. Я посмотрела на происходящее со стороны и без эмоций поняла, как вся эта ситуация выглядит на самом деле.
Увидела взрослого, двадцатипятилетнего лба, который считает нормальным поднять больную мать с постели ради блинчиков. Увидела девицу, которая живет в моем доме на всем готовом и даже не удосужится сама сварить яйца на завтрак. Увидела себя — загнанную лошадь, которая из страха «быть плохой свекровью» превратилась в бесплатную прислугу.
И самое главное — я вспомнила кое-что. Вспомнила коробку от нового фена «Дайсон», которую случайно увидела в мусорном ведре пару дней назад. Вспомнила курьеров с роллами. Вспомнила новые кроссовки Егора.
Они не копили на ипотеку. Они просто жили в свое удовольствие за мой счет, экономя на базовых потребностях, чтобы тратить на роскошь.
Страх исчез. Чувство вины испарилось. На их место пришло холодное, спокойное осознание того, что нужно делать.
Я села на кровати, поправила одеяло и посмотрела сыну прямо в глаза.
— Егор. Закрой дверь с той стороны. И больше никогда, слышишь, никогда не смей будить меня с требованиями тебя обслужить.
Егор опешил. Он привык к моим вздохам, к моим уступкам, к моему ворчанию. Но такого ледяного тона он от меня еще не слышал.
— Мам, ты чего начинаешь… — попытался он свести всё к привычному сценарию.
— Вон, — тихо, но очень внятно сказала я.
Он вышел, тихо прикрыв дверь.
Через час я, пересилив слабость, оделась и вышла на кухню. Егор и Милана пили чай с какими-то печеньями. Увидев меня, они переглянулись, и Егор, видимо, решив показать характер, сказал:
— О, выздоровела? А мы уж думали сами суп варить.
Я молча прошла к холодильнику. Достала оттуда лоток с сырым мясом, упаковку макарон, десяток яиц, пакет молока, сыр, овощи. Взяла большой пластиковый таз, в котором обычно стирала деликатные вещи, и начала складывать всё это туда.
— Анна Николаевна, вы что делаете? — удивленно спросила Милана.
— Провожу инвентаризацию, — ответила я, продолжая сгружать продукты.
Сложив в таз почти всё, что было куплено на мои деньги, я подняла его и понесла на балкон. Там было холодно, почти как в холодильнике.
Вернувшись, я взяла черную маркерную ручку, достала из ящика малярный скотч и отрезала длинную полосу. Наклеила ее прямо посередине холодильника, разделив его на две равные части: верхнюю и нижнюю.
Затем повернулась к сыну и его девушке. Они сидели за столом с вытянутыми лицами.
— Значит так, дорогие мои, — начала я спокойным голосом, в котором не было ни грамма истерики. — Аттракцион невиданной щедрости закрыт. С сегодняшнего дня мы живем по новым правилам.
Егор нервно усмехнулся:
— Мам, что за цирк? Что за линии на холодильнике?
— Это граница. Верхние две полки — мои и папины. Нижние две — ваши. С этой минуты я перестаю покупать на вас продукты. Я перестаю готовить на вас еду. Я перестаю мыть за вами посуду.
Милана возмущенно ахнула:
— Анна Николаевна, но это же жестоко! Как мы будем питаться? Мы же работаем!
— Так же, как питаюсь я, Милана. Приходишь с работы, идешь в магазин, покупаешь продукты на свои деньги, становишься к плите и готовишь. У нас на кухне четыре конфорки. Места всем хватит.
— Мам, ты в своем уме? — Егор вскочил из-за стола, его лицо пошло красными пятнами. — Ты что, нас на голодный паек сажаешь? В родном доме?!
— В родном доме, Егор, люди ведут себя как члены семьи, а не как постояльцы в отеле «всё включено», — ответила я, глядя ему в глаза. — Вы живете здесь бесплатно. Вы не платите за коммуналку, не покупаете стиральный порошок, не оплачиваете интернет. Но вы почему-то решили, что я обязана вас еще и кормить, пока вы покупаете себе фены за пятьдесят тысяч и заказываете доставку из ресторанов.
Милана густо покраснела и опустила глаза. Значит, про фен я угадала.
— Мы копим! — рявкнул Егор, хотя в его голосе уже не было прежней уверенности.
— Копите. Но не за мой счет. Больше ни одной моей котлеты в ваших тарелках не будет. Если я увижу, что вы взяли мои продукты, или если вы оставите после себя гору грязной посуды — вы соберете вещи и съедете в тот же день. Я понятно объяснила?
— Ты не посмеешь меня выгнать, — процедил Егор. — Это и моя квартира тоже. Я тут прописан.
Я улыбнулась. Грустно и устало.
— Прописан. Но собственник здесь папа. А если ты решишь пойти на принцип, я обещаю тебе такую жизнь, что ты сам сбежишь отсюда через неделю. Не заставляй меня проверять, кто из нас упрямее. Я вас не выгоняю. Я предлагаю вам жить как взрослым людям. Всё. Собрание окончено.
Я развернулась и ушла в спальню. Внутри меня колотилось сердце, руки слегка дрожали от выброса адреналина. Но впервые за три месяца я чувствовала, что дышу полной грудью.
Вечером вернулся Павел. Я всё ему рассказала. Он пошел на балкон, посмотрел на продукты в тазу, потом заглянул на кухню, где была наклеена полоса из скотча.
Вернувшись в спальню, он молча сел рядом, притянул меня к себе и поцеловал в макушку.
— Давно пора было, Анюта. Давно пора.
***
Следующая неделя превратилась в холодную войну.
В воскресенье вечером Егор и Милана вернулись с пакетом из ближайшего супермаркета. Судя по набору — пельмени, сосиски, доширак и хлеб — готовить они не собирались.
Они разложили свои припасы на нижней полке. Мои продукты, которые я частично вернула с балкона в контейнерах, сиротливо лежали на верхней.
В понедельник вечером я пришла с работы, пожарила нам с Павлом отбивные, нарезала салат. Мы сели ужинать.
На кухню зашел Егор. Он потянул носом вкусный запах мяса с чесноком, сглотнул слюну. Подошел к холодильнику, достал пачку пельменей и бросил их в кипящую воду.
— Приятного аппетита, — буркнул он, глядя в кастрюлю.
— Спасибо, сынок. И тебе, — спокойно ответил Павел, отрезая кусок сочного мяса.
Я ела молча. Мне было жаль его. Сердце материнское сжималось, хотелось вскочить, положить ему отбивную, сказать: «Да ладно, садись, поешь нормальной еды». Но я вспоминала его лицо, когда он будил меня, больную, ради блинчиков для Миланы. И я заставляла себя жевать.
Во вторник Милана попыталась пробить брешь в моей обороне.
Я пила чай на кухне, когда она подошла ко мне с самым милым выражением лица, на которое была способна.
— Анна Николаевна… — протянула она жалобно. — У нас там картошка осталась, а Егор так хочет пюре. Но у меня оно почему-то комками получается. Вы не могли бы сделать? Картошка наша, вы только разомните, пожалуйста. Ну как для Егора, он же ваш сын.
Манипуляция была тонкой. «Для Егора. Ваш сын».
Я поставила кружку на стол.
— Милана, чтобы пюре было вкусное и без комков, нужно добавить теплое молоко, и немного сливочного масла. А потом энергично размять толкушкой. Толкушка в верхнем ящике. Молоко и масло — надеюсь, ваши. Дерзай. У тебя всё получится.
Она изменилась в лице. Маска милой девочки спала, обнажив раздражение.
— Вам просто из принципа нужно нас помучить, да? Мы же родные люди! — выпалила она.
— Вот именно, Милана. Мы родные люди, а не обслуживающий персонал. Пюре — это легко. Ты справишься.
Она развернулась и ушла. Пюре в тот вечер у них, судя по звукам из кухни, так и не случилось — сварили сосиски.
К концу второй недели стало очевидно, что их система рушится.
Жить на пельменях и сосисках каждый день им быстро надоело. Питаться в кафе и заказывать доставки оказалось слишком дорого, особенно когда выяснилось, что «накопительный счет», которым прикрывался Егор, был скорее фикцией, а основная часть денег действительно уходила на развлечения и дорогие вещи Миланы.
В пятницу вечером я стала свидетелем их ссоры.
Дверь в их комнату была приоткрыта.
— Я не могу больше есть эту химию! — истерично выговаривала Милана. — У меня уже желудок болит. Твоя мать надо мной издевается. Нормальная свекровь так бы никогда не поступила!
— А что я должен сделать?! — срывался на крик Егор. — Я ее просил! Она уперлась. Иди и сама приготовь суп, в чем проблема?
— Я работаю! Я устаю! И вообще, я не нанималась кухаркой. Мы договаривались, что пока мы живем у твоих родителей, быт будет на них. Иначе я бы сюда не переехала!
— Ах, вот как? — злился сын. — То есть ты со мной только потому, что тут была бесплатная столовая? А как суп самой сварить, так сразу трагедия?
Я тихо прошла мимо по коридору, стараясь не улыбаться.
«Договаривались, что быт будет на родителях», — пронеслось у меня в голове. То есть они всё решили за меня еще до того, как переступили порог этого дома. Какая же я была дура, когда пекла им пироги.
Ссора затянулась на все выходные. Они почти не разговаривали, хлопали дверями. В раковине снова начала копиться грязная посуда — теперь уже их собственная.
В воскресенье вечером я не выдержала. Я зашла на кухню, где они сидели по разным углам, и указала на гору тарелок.
— Правило чистоты никто не отменял. Посуду помыть. Прямо сейчас.
Егор тяжело вздохнул и встал к раковине. Милана демонстративно уткнулась в телефон.
— И еще, — добавила я, присаживаясь за стол. — Пора подводить итоги. Вы живете у нас почти три месяца. На ипотеку, как я понимаю, вы не накопили. Бытовые трудности оказались для вас непреодолимыми.
Егор повернулся ко мне, вытирая руки полотенцем. В его глазах не было прежней спеси. Только усталость и растерянность.
— Мам, ну чего ты начинаешь… Мы копим. Просто сейчас временные трудности.
— Твои временные трудности, Егор, заключаются в том, что вы играете в семью, не умея быть самостоятельными. Вы хотите жить как взрослые, но чтобы проблемы за вас решала мама. Так не бывает.
Я посмотрела на Милану.
— Милана, я тебя не виню. Ты молодая, тебе хочется красивой жизни, маникюров и доставок. Это нормально. Ненормально — пытаться строить эту красивую жизнь на шее чужой женщины.
Милана вспыхнула, открыла рот, чтобы что-то возразить, но я подняла руку.
— Я не хочу скандалов. И не хочу слушать оправдания. Я даю вам месяц. До конца декабря вы должны найти себе съемное жилье и съехать. Новогодние праздники мы с Павлом хотим провести в тишине и покое.
В кухне повисла звенящая тишина.
— Ты нас выгоняешь? — тихо спросил Егор. В его голосе прозвучала искренняя обида маленького мальчика, у которого отобрали любимую игрушку.
— Я отправляю вас во взрослую жизнь, сынок. Вы слишком долго задержались в детстве.
Никаких громких скандалов после этого не последовало.
Они поняли, что я не шучу. Что-то сломалось в их идеальном плане, и чинить это никто не собирался.
***
Весь декабрь прошел в сборах и поисках. Отношения между Егором и Миланой заметно охладели. Я часто слышала, как они ругаются из-за денег, из-за того, какую квартиру снимать, кто будет платить залог. Оказалось, что когда бесплатного жилья и еды больше нет, «любовь и совместные планы» требуют реальных вложений, к которым они оба не были готовы.
За три дня до Нового года они съехали.
Сняли небольшую «однушку» на соседней станции метро. Перетаскивая вещи в машину, Егор выглядел мрачным. Он буркнул «спасибо за всё, мам» и неловко обнял меня.
Милана просто сухо кивнула: «До свидания, Анна Николаевна».
Когда за ними закрылась дверь, Павел подошел ко мне, обнял за талию и громко выдохнул.
— Ну всё. Отстрелялись.
Я зашла на кухню. Она была идеально чистой. На столе не было липких пятен. В холодильнике, с которого я наконец-то отлепила малярный скотч, свободно лежали продукты. Никакого безлактозного молока. Никаких авокадо. Только то, что любили мы с мужем.
Вечером мы сидели с Павлом, пили чай с настоящим, вредным и очень вкусным вишневым вареньем.
— Знаешь, — сказал муж, размешивая сахар в кружке. — А я ведь боялся, что ты не выдержишь. Что сдашься и снова начнешь их обстирывать.
— Я тоже боялась, — призналась я. — Но я поняла одну важную вещь.
— Какую?
— Иногда, чтобы действительно помочь своему ребенку, нужно просто перестать ему помогать.
***
Через три месяца Егор и Милана расстались.
Сын не вдавался в подробности, сказал только, что «быт заел» и они оказались слишком разными людьми. Милана не хотела готовить в съемной квартире так же, как не хотела готовить в нашей. А денег на рестораны у Егора больше не было.
Он остался жить в той съемной однушке. Сам научился варить борщ, жарить картошку и даже печь блины. Иногда он звонит мне по вечерам, спрашивает рецепты.
— Мам, а как ты делаешь так, чтобы котлеты не разваливались? — спросил он меня на прошлой неделе.
— Яйцо добавь, сынок. И вымешивай фарш подольше, — улыбнулась я в трубку.
— Понял. Спасибо, мам. Слушай… я тут зарплату получил. Может, в воскресенье приеду? Я мяса куплю хорошего, торт захвачу. Посидим?
— Приезжай, Егор. Конечно, приезжай.
Я положила телефон на стол и посмотрела в окно. На улице начиналась весна.
В семье нельзя считать деньги, говорят некоторые. Но иногда именно деньги и грязные тарелки показывают, где заканчивается родственная любовь и начинается обыкновенное использование. Я не перестала любить сына. Я просто научила его уважать мой труд.
И это был самый ценный урок, который я смогла ему дать.
