– Попробуй нас выгнать! – Лариса откинулась на спинку садового кресла и захохотала так, что с яблони сорвалась сорока. – Ну давай, Нинок, звони кому хочешь.
Эдик поддакнул ей из-под навеса, а племянник Стас даже не оторвался от телефона. Мой муж Виктор стоял у крыльца с ведром угля и смотрел на меня так, будто я принесла в дом грязь на ботинках. За воротами, на просёлке, уже урчал тяжёлый мотор. Никто из них его не слышал.
А я слышала. Я ждала этот звук с самого утра.
Чтобы объяснить, как я дошла до этой субботы, придётся вернуться в начало лета.
Дом в Покровском, в сорока минутах от Ярославля, мне оставил отец. Андрей Петрович умер в феврале двадцать первого года, а осенью я получила у нотариуса свидетельство о праве на наследство. Бревенчатый пятистенок, печь, которую отец перекладывал своими руками, старая груша у бани и двенадцать соток. Вместе с домом мне достались его сбережения, чуть больше шестисот тысяч. Их я положила на отдельный вклад и честно сказала себе: это деньги на дом, и больше ни на что.
Мы с Виктором женаты с две тысячи четвёртого. Живём в городе, в его двушке, которую ему ещё до свадьбы оставила мать. Я работаю старшей медсестрой в поликлинике, он мастером в автосервисе. Двадцать два года я считала, что мы обычная семья. Не самая тёплая, но надёжная.
Восьмого июня Виктор позвонил мне на работу.
– Ларка с Эдиком на месяц к нам на дачу приедут. Стас с ними. Им в городе душно, ремонт у них.
– Витя, это не дача, это папин дом. И ты мог бы сначала спросить.
– Ну спрашиваю. – Он хмыкнул. – Ты что, сестре моей откажешь?
Я не отказала. Лариса младше Виктора на шесть лет, шумная, громкая, вечно чем-то обиженная. Её муж Эдик продавал то окна, то страховки, то что-то ещё, о чём лучше было не спрашивать. Стасу двадцать семь, и я ни разу не слышала, чтобы он где-то работал дольше полугода. Но месяц есть месяц. Я подумала, что переживу.
Они приехали на двух машинах. Вторую, грузовую газель, вёл незнакомый парень. Из неё выгрузили три сумки, коробку с кастрюлями и почему-то зимние ботинки Эдика в пакете из гипермаркета.
– Это зачем? – спросила я.
– Да в машине валялись, – махнула рукой Лариса. – Нина, у тебя тут кладовка свободная?
Свободной кладовка стала через час. Мамины банки для варенья переехали в баню.
Я приезжала по пятницам после смены и уезжала в воскресенье вечером. Каждый раз дом становился немного чужим. В июле на подоконнике в большой комнате появился горшок с алоэ Ларисы. Отцовский стол, за которым он чинил часы, сдвинули к стене, а на его место встал раскладной диван. Диван я видела впервые.
– Это наш, со старой квартиры, – объяснил Эдик, когда я спросила. – Чего добру пропадать.
Со старой квартиры. Я запомнила эти слова, но тогда не поняла, что в них не так.
Месяц кончился в начале июля. Никто не собирался уезжать. Я спросила Виктора в машине, по дороге в город.
– А ремонт у них когда закончится?
– Затянулся. Строители подвели.
– Какие строители?
– Нина, ну что ты пристала? – Он прибавил радио. – Людям тяжело. Тебе жалко, что ли? Дом всё равно пустой стоял.
Дом не стоял пустым. Я ездила туда каждые выходные, сажала огород, белила яблони. Но спорить в машине на скорости девяносто мне не хотелось.
В августе я привезла с рынка рассаду клубники и обнаружила, что грядку, которую отец разбивал ещё при маме, Эдик засыпал щебнем.
– Под машину, – сказал он. – Стасу же надо где-то ставить.
Я стояла с ящиком рассады в руках и не находила слов. Лариса вышла на крыльцо, вытирая руки полотенцем, моим, с вышитыми петухами.
– Нин, не начинай, а? Мы тебе, между прочим, крышу сторожим. И газон косим.
Газон косил сосед дядя Коля, я ему за это платила. Но я промолчала. Я двадцать два года молчала, когда речь шла о родне мужа: на свадьбе Стаса, которой так и не случилось, на юбилее свекрови, когда Лариса при всех сказала, что детей у нас нет «по понятной причине». Молчание казалось мне ценой мира. Я думала, мир того стоит.
В сентябре цена выросла.
В ту пятницу я приехала поздно, около девяти. В окнах горел свет, на крыльце стояли мужские голоса. Виктор приехал раньше меня, сказал, что отпросился. Я тихо прошла по тропинке и у сеней услышала голос Эдика:
– …главное, чтобы она до весны не дёргалась. А там уже бумага будет.
– Не дёрнется, – сказал Виктор. – Я её знаю.
Я толкнула дверь. Разговор оборвался, как отрезанный. Лариса вскочила и засуетилась с чайником.
– Ниночка! А мы тебя ждали, пирог вот…
– Какая бумага? – спросила я.
Виктор посмотрел на Эдика, потом на меня.
– Стасу на работу справка нужна. С места жительства. Хотим его тут временно прописать.
– Без меня? Дом-то мой.
– Да мы и хотели тебя попросить. Ты же не против? Для работы.
Я была против. Сказала, что подумаю. Ночью лежала в маленькой комнате, бывшей родительской спальне, и слушала, как за стенкой похрапывает Эдик. Регистрация. Ну, допустим. Но почему «до весны»? И при чём тут «не дёргалась»?
У меня появилась своя версия. Мне показалось, что Виктор завёл кого-то в городе и ему удобно, что я каждые выходные уезжаю в Покровское сторожить его родню. Отпросился он в ту пятницу, а в сервис, как я потом выяснила у его напарника, вообще не заезжал. Я неделю примеряла на себя эту мысль и даже не плакала. Странно, но мне стало почти легче: измена хотя бы объясняла, почему муж так охотно отдаёт мой дом сестре.
Но в среду пришла квитанция за электричество. Обычно она приходит на мой адрес в городе, потому что лицевой счёт на мне. За сентябрь насчитали больше трёх тысяч. Летом мы с отцом в лучшие годы не нажигали и тысячи.
В субботу я зашла за баню. Там, у забора, где раньше были дрова, стоял строительный вагончик. Белый, с решётками на окне. От дома к нему тянулся удлинитель.
– Это что? – спросила я Эдика.
– Бытовка. Вещи держим. Не в дом же всё тащить, ты бы опять ругалась.
Дверь была приоткрыта. Внутри до потолка стояли коробки, свёрнутый ковёр, детская кроватка Стаса, которую Лариса когда-то хранила как память, напольные часы с маятником. И обогреватель. Включённый.
Это были не летние вещи. Это была квартира. Целая квартира, сложенная в железный ящик на моей земле.
Я ничего не сказала. Вернулась в дом, села за отцовский стол, задвинутый к стене, и впервые за лето открыла в телефоне сайт объявлений. Адрес Ларисы я помнила наизусть: Рыбинск, улица Бабушкина. Объявление нашлось в архиве. Двухкомнатная квартира, продана в мае.
В мае. За месяц до того, как они приехали «на месяц».
В понедельник я отпросилась с обеда и поехала к юристу. Римму Сергеевну мне когда-то посоветовала наша заведующая, у неё была такая же история с братом.
Я выложила на стол выписку из ЕГРН, которую заказала через Госуслуги ещё в воскресенье, свидетельство о наследстве, копию договора на крышу.
– Дом ваш личный, – сказала Римма Сергеевна, пролистав. – Получен по наследству, в общее имущество супругов не входит. Муж на него прав не имеет. Без вашего согласия их никто не зарегистрирует. Если они не уйдут добровольно, напишете требование, потом заявление участковому, а дальше при необходимости суд о выселении. Неприятно, но понятно.
– А крыша? – спросила я. – Крышу перекрывали в двадцать третьем году, уже при муже. Он ходил, смотрел, с мастерами ругался.
Она подняла на меня глаза.
– А платили с чего?
– С папиного вклада. Я сама переводила.
– Выписку по вкладу сохраните. Обязательно. И договор с подрядчиком. – Она помолчала. – Почему вы спросили именно про крышу?
Я не знала. Просто вспомнила, как в июле Виктор вдруг поинтересовался, где лежат бумаги по ремонту. Сказал, что ему для работы нужен пример сметы.
До октября оставалось две недели. Я написала Ларисе и Эдику требование освободить дом до тридцатого сентября и отправила заказным письмом на адрес дома в Покровском. Копию вручила Ларисе лично, в субботу, на кухне.
Она прочитала, сложила листок вчетверо и сунула под сахарницу.
– Это ты сама придумала или научил кто?
– Сама. До тридцатого.
– Витя! – крикнула она в комнату. – Иди посмотри, что твоя жена родне пишет!
Виктор вышел, прочитал, скомкал.
– Ты в своём уме? Куда им ехать в октябре?
– Туда же, куда они собирались ехать после ремонта, – сказала я. – Или ремонта не было?
Лариса покраснела пятнами. Эдик отвернулся к окну. А Виктор вдруг очень спокойно сказал:
– Ты, Нина, не горячись. Ещё неизвестно, чей тут дом.
Он сказал это так уверенно, что у меня на секунду пересохло во рту. Я знала, что документы на мне. Но двадцать два года он был человеком, которому я верила больше, чем бумагам. И этот человек смотрел на меня без злобы, почти с жалостью, как смотрят на того, кто ещё ничего не понял.
Всю следующую неделю он не звонил. Тридцатое прошло. Из Покровского дядя Коля прислал фотографию: у ворот разгружали ещё один шкаф.
В четверг, первого октября, Виктор пришёл домой поздно и сразу ушёл в душ. Его куртка висела в прихожей, из кармана торчал угол сложенного листа. Я никогда не лазила по его карманам. Двадцать два года не лазила. В тот вечер я достала лист и развернула.
Это было исковое заявление. Ещё не поданное, с пометками ручкой на полях. «О признании жилого дома совместной собственностью супругов и разделе». Истец Виктор Сергеевич Мохов. Ответчик Нина Андреевна Мохова. В тексте говорилось, что в период брака за счёт общих средств супругов и личного труда истца дом был капитально отремонтирован: заменена кровля, перебрана печь, утеплены стены. Что вложения существенно увеличили стоимость дома. Что истец просит признать за ним половину.
Внизу, в списке, стояли свидетели: Лариса Сергеевна Гусева, Эдуард Ильич Гусев, Станислав Эдуардович Гусев. Все трое проживают по адресу: деревня Покровское, улица Садовая, дом четырнадцать.
Мой адрес. Мой дом.
На последней странице карандашом, почерком Виктора: «После раздела – долю Ларисе по договору. Стасу регистрация до подачи».
Вот теперь сложилось всё. Квартиру в Рыбинске продали, чтобы закрыть долги Стаса, и жить им стало негде. Виктор пообещал сестре свою будущую половину отцовского дома. Для этого ему нужны были три вещи: чтобы родня прожила здесь подольше и могла рассказать суду, как он «своими руками» менял крышу; бумаги по ремонту, которые он у меня выпытывал; и чтобы я до весны не дёргалась. Бытовка с их вещами стояла на моей земле не для хранения. Они переезжали насовсем.
И пусть мой брак разваливался, но измены там не было. Было кое-что похуже: муж хотел отдать его родне мой дом и даже не считал это предательством. Для него это был семейный вопрос, который решают без меня.
Я сфотографировала каждую страницу, сложила лист по старым сгибам и сунула обратно в карман. Когда Виктор вышел из душа, я гладила халат.
– Ты чего не спишь? – спросил он.
– Завтра рано вставать.
В пятницу утром я позвонила Римме Сергеевне и отправила ей фотографии. Она перезвонила через двадцать минут.
– Кровлю вы оплатили со своего вклада, открытого на наследственные деньги, и это видно по выписке. Печь, насколько я понимаю, перекладывал ещё ваш отец?
– В девяносто восьмом.
– Стены?
– Никто их не утеплял.
– Тогда пусть подаёт. Ни один свидетель не перебьёт банковскую выписку. А вот вам я советую подать на развод первой. И вывести из дома посторонних, пока у них не появилось хотя бы видимости законного проживания.
В пятницу после смены я съездила в Покровское к участковому, Олегу Павловичу. Показала выписку из ЕГРН, копию требования и квитанцию о почтовом отправлении. Он почесал затылок.
– Силой выносить никого не буду, сразу говорю. Но приеду, поговорю. Они у вас не зарегистрированы, не собственники, срок вы им дали. Обычно после такого разговора люди собираются.
Оставалась бытовка. Без неё родня ещё могла бы зацепиться: мол, вещи наши здесь, никуда не уйдём. Я нашла в интернете склад временного хранения на окраине Ярославля, с открытой площадкой для контейнеров. Оплатила месяц со своей карты. Потом позвонила в фирму с краном-манипулятором и договорилась на субботу, на одиннадцать утра.
И вот я стояла у ворот, а Лариса смеялась.
– Попробуй нас выгнать! Витенька, скажи ей!
Виктор поставил ведро на ступеньку.
– Нина, ты меня позоришь перед людьми. Езжай домой, остынь.
Мотор за воротами взревел и стих. Над забором показалась жёлтая стрела крана. Стас наконец поднял голову от телефона.
– Это ещё что?
Я открыла ворота. Во двор задним ходом въехал синий грузовик с манипулятором, за ним остановилась серая машина участкового. Олег Павлович вылез, надел фуражку и подошёл к крыльцу.
– Добрый день. Кто здесь Гусевы?
Лариса перестала смеяться. Эдик медленно вышел из-под навеса.
– А в чём дело?
– Собственница дома, – участковый кивнул на меня, – направляла вам требование освободить жильё до тридцатого сентября. Сегодня третье октября. Регистрации у вас здесь нет, права собственности тоже. Освободите, пожалуйста, дом.
– Это и мой дом! – Виктор шагнул вперёд. – Я тут крышу перекрывал!
Я достала из сумки выписку по вкладу и протянула ему.
– Четыреста восемьдесят тысяч. Двенадцатое июня двадцать третьего года. Перевод подрядчику с моего вклада, Витя. С папиных денег. Ты стоял рядом и спорил с мастерами про цвет профнастила. Это всё, что ты здесь сделал.
Он смотрел на листок и молчал. Потом поднял на меня глаза, и я поняла, что он догадался.
– Ты лазила в мою куртку.
– А ты собирался делить дом моего отца с сестрой. По договору. Стасу регистрация до подачи. Я правильно запомнила?
Лариса обернулась к брату:
– Ты же говорил, она не знает…
И осеклась, потому что участковый всё слышал.
Крановщик, пожилой мужчина в оранжевом жилете, вежливо кашлянул:
– Хозяйка, куда грузить-то?
– Бытовку за баней, – сказала я. – Вещи внутри не трогать, просто закрепить. Эдуард Ильич, склад на Промышленной, номер места и квитанция вот. Оплачено до третьего ноября, дальше сами. Ключ от площадки выдадут на ваше имя по паспорту.
Эдик взял бумажку. Посмотрел на неё, потом на Ларису.
– Лар. Собирайся.
– Ты что, Эдик?!
– Собирайся, говорю. Хватит. Я тебе ещё в августе говорил, что Витькина затея гнилая.
Лариса заплакала. Не громко, как смеялась, а по-детски, некрасиво, закрывая лицо моим полотенцем с петухами. Мне не стало её жалко. Мне стало её неловко, как бывает неловко за чужого человека, который долго делал вид, что он хозяин.
Собирались они до вечера. Кран бережно поднял белую бытовку, повернул над грядкой, засыпанной щебнем, и опустил на платформу. Стас ушёл с вещами к своей машине, ни с кем не попрощавшись. Эдик молча вынес раскладной диван. Лариса забрала алоэ.
Виктор уехал последним. У калитки остановился.
– Ты разрушила семью из-за сарая.
– Это папин дом, Витя. И семью разрушила не я. Ты двадцать два года знал, что для меня значит этот дом, и всё равно пообещал его сестре.
Он хотел ответить, но не нашёл что. Хлопнул калиткой.
Заявление о разводе я подала в понедельник, через Госуслуги. Детей у нас нет, но Виктор отказался разводиться через ЗАГС, поэтому дело ушло к мировому судье. Свой иск он так и не подал. Римма Сергеевна сказала, что его юрист, увидев выписку по вкладу, посоветовал не тратить деньги на госпошлину. Из его двушки я съехала в съёмную однокомнатную рядом с поликлиникой. Думала, будет тяжело. А оказалось, что впервые за долгое время мне не нужно ни перед кем отчитываться, почему я задержалась.
На следующие выходные я поехала в Покровское одна. Вызвала дядю Колю, и вдвоём мы вернули отцовский стол на место, к окну. Я заменила личинку замка: новый ключ блестел на брелоке, старые я отдала дяде Коле выбросить. Щебень с грядки мы выгребали два дня, складывали в тачку и вывозили к дороге, на ямы.
В воскресенье вечером я затопила печь, которую перекладывал отец. Достала из бани мамины банки для варенья и расставила их обратно в кладовке, ровными рядами. За окном темнело, груша у бани роняла последние ли
