— Алиса, не мешкай, ставь чайник! — скомандовала Виктория Михайловна, стряхивая мокрый ноябрьский снег со своего берета прямо на моё зеркало. — И достань из холодильника те заварные пирожные, которые Вадик вчера купил. У нас гостья не простая, а судьбоносная!
Я посмотрела на «судьбоносную гостью». Дама лет сорока двух в пуховике ярко-малинового цвета деловито расстёгивала замшевые сапоги и оглядывала нашу прихожую так пристально, будто уже прикидывала, за сколько можно сдать эту площадь посуточно. В руках она сжимала пухлый пластиковый судок, обмотанный в три слоя пищевой плёнкой.
— Зинаида, — представилась гостья и подала мне два пальца. — Можно просто Зина. Мы с Вадиком… ну, вы понимаете. Первая любовь — она же как родимое пятно, ничем не выведешь.
— Очень приятно, Алиса, — ответила я, вешая на крючок её мокрый пуховик, от которого пахло ванилью, сырой овчиной и большой житейской предприимчивостью. — Проходите. Только Вадима сейчас нет, он с дядей Пашей поехал в гараж зимнюю резину переобувать. Будет минут через сорок.
— Вот и чудесно! — обрадовалась свекровь, направляясь на кухню. — Мы пока по-женски посидим, все вопросы обсудим. Зиночка, садись к окну, не стесняйся. Тут, конечно, рука у хозяйки казённая, уюта никакого — сплошные книжные полки да голые подоконники, как в читальном зале, но сама квартира хорошая, тёплая.
Зина опустилась на табурет, поставила свой судок на край кухонной тумбы, окинула цепким взглядом гарнитур и вздохнула:
— Да уж, Виктория Михайловна, сразу видно — женского тепла мужчине не хватает. Шторы серые, ни одной герани, ни тебе салфеточек кружевных… Вадик ведь в школе какой мечтательный был! Бывало, в десятом классе сядет за мной на географии и вздыхает на всю парту. Я вам, Алиса, сразу начистоту скажу, я человек открытый: мы с Викторией Михайловной сегодня у аптеки случайно встретились, два часа проговорили, и она мне на вашу жизнь глаза открыла.
— Надо же, — я поставила перед ними чашки с блюдцами, положила на тарелку эклеры и села напротив. — И что же вам открылось у аптеки?
— А то, что мается с тобой мой сын, Алиса! — объявила свекровь, беря с тарелки самое большое пирожное. — Я мать, мне врать незачем. Вот скажи по совести: разве ты ему пара? Ты же сухарь! Вечно со своими рукописями да словарями сидишь, в выходные его по выставкам да театрам таскаешь, будто он перед тобой провинился. А мужчине в сорок два года нужна домашняя муза! Мягкая, заботливая, покладистая!
— Такая, как я, — уточнила Зина и откусила половину эклера. — Я, между прочим, Вадику студень домашний принесла. С чесночком, на свиных рульках, с жирком в палец толщиной! Виктория Михайловна пожаловалась, что ты его одной травой да пресной рыбой моришь. А мужику навар нужен, чтобы ложка стояла!
Я покосилась на мутный серый брикет в пластиковом судке. Человеческая самоуверенность — удивительная вещь: она позволяет людям приходить в чужой дом, есть чужие пирожные и совершенно серьёзно объяснять хозяйке, почему она здесь лишняя.
— То есть, Виктория Михайловна, вы встретили на улице школьную знакомую Вадима, которую он не видел двадцать пять лет, и решили, что он по ней сохнет? — спросила я, разливая чай.
— Не просто знакомую, а первую любовь! — свекровь подняла вверх указательный палец. — Он весной девяносто девятого года из-за неё две недели грустный ходил, кусок в горло не лез, и стихи Есенина вслух читал! А на тебе он женился просто с усталости. Ну и расчёт у тебя был, чего уж греха таить, — прибрать к рукам доброго, работящего мужика с хорошей зарплатой.
— И как же вы собираетесь выручать сына из моей неволи? — поинтересовалась я.
— А мы уже всё продумали! — охотно пояснила Зина, отправляя в рот вторую половину пирожного. — Алисочка, ну мы же взрослые женщины, зачем нам лишние сцены? Виктория Михайловна мне всё рассказала: и про эту просторную трёшку, и про свободную однушку на Профсоюзной улице, из которой позавчера жильцы съехали.
— И чем же вас так заинтересовала квартира на Профсоюзной? — уточнила я.
— Так я ведь сегодня утром со съёмной квартиры в Подольске съехала! — радостно сообщила Зина. — Хозяйка попалась мелочная, придирчивая, за свет и воду каждую копейку высчитывала, да ещё и цену со следующего месяца задрала. А тут мы с Викторией Михайловной встретились, разговорились по душам… Просто перст судьбы!
— Какой же тут перст судьбы, когда обычная жилищная проблема? — заметила я. — Только при чём здесь моя однушка?
— Вот видишь, Зиночка, о чём я тебе толковала? — свекровь укоризненно покачала головой. — «Моя»! Каждое слово у неё — «моё»! Семь лет замужем за моим сыном, а всё имущество делит! Ничего, сейчас Вадик вернётся, увидит свою Зину, вспомнит юность — и посмотрим, как ты заговоришь. Пока вы с Вадиком будете спокойно оформлять развод и разъезд, Зиночка поживёт в однушке на Профсоюзной. Не на улице же ей в ноябре мёрзнуть!
— Конечно, — закивала Зина, беря со стола второй эклер. — Мне хоромы не нужны, я женщина скромная. Пару недель там пережду, пока ты, Алиса, вещички свои упакуешь, а потом уже сюда переберусь, к Вадику под крылышко. Кстати, вы холодильник зря в этот угол поставили. Я его к мойке переставить велю, а сюда мягкий уголок со спальным местом просится. Будет Вадик вечером лежать, телевизор смотреть и любоваться, как я ему беляши жарю.
Она рассуждала об этом без малейшего смущения — с той несокрушимой деловитостью, с какой старшая по подъезду распределяет субботник между соседями. В её представлении вопрос о моём разводе был уже окончательно решён возле районной аптеки, а мне оставалось только освободить жилплощадь и оставить на столе инструкцию от стиральной машины.
— Боюсь, с перестановкой мебели вы поторопились, — ответила я. — Во-первых, и эта трёхкомнатная квартира, и однушка на Профсоюзной принадлежат лично мне ещё до брака, одна досталась от родителей, вторая — от бабушки. А во-вторых, вчера вечером я договорилась с новыми жильцами, и сегодня в семь часов вечера мы встречаемся на квартире, чтобы подписать договор и сверить показания счётчиков.
Свекровь пренебрежительно махнула рукой:
— Ой, не выдумывай, Алиса! Кому ты там что сдала без моего ведома? Ты же деньги с той квартиры каждый месяц мне на карточку переводишь, потому что Вадик так распорядился — родной матери помогать!
— Не потому что Вадик распорядился, а потому что я два года назад сама предложила переводить вам эти сорок тысяч, когда вы жаловались, что на путёвки в санаторий не хватает, — напомнила я. — Но раз уж вы заговорили про однушку, Виктория Михайловна, верните мне, пожалуйста, свидетельство о собственности и паспорта на водяные счётчики. Вы их в четверг брали, когда слесаря из водоканала встречали для пломбировки, да так и не отдали.
— А нет у меня с собой твоих бумажек! — заявила свекровь, складывая руки на груди. — Они у меня дома на трюмо лежат! И вообще, нечего тут свои порядки наводить, сейчас Вадим придёт и сам скажет, кому в какой квартире жить и кого он четверть века забыть не мог!
— Да, между прочим, любовь важнее бумажек о собственности! — веско добавила Зина. — Когда у мужчины чувства вспыхивают с новой силой, он за ценой не постоит. Он мне, если надо, и лучше трёшки жильё снимет!
— Вот у него сейчас и спросим, — сказала я, услышав, как открывается входная дверь.
В прихожую вошли мой муж и его родной дядя Паша — младший брат свекрови, шестидесятилетний механик на пенсии, человек наблюдательный и крайне насмешливый.
— Алисонька, радость моя, встречай работников! — позвал Вадим, ставя на пол у тумбочки два пакета с покупками. — Резину в гараже перекинули, летнюю на стеллаж убрали. Я тебе с рынка хурму принёс, ту самую, медовую, без единой косточки, и форель свежую! Сейчас руки помою, сам запеку в фольге, ты сегодня к плите даже не подходи!
Я вышла к ним в прихожую, поцеловала мужа в щёку и забрала пакеты, чтобы сразу убрать рыбу и фрукты в холодильник. Следом за мной из кухни вышла Зина. Она расправила плечи, поправила вырез сиреневой кофточки, остановилась посреди прихожей рядом с вешалкой и произнесла:
— Здравствуй, Вадик… Долго же мы с тобой шли к этой встрече.
Вадим замер с развязанным шарфом в руках. Он посмотрел на Зину, потом перевёл взгляд на мать, выглядывавшую из кухни, затем на меня и вежливо спросил:
— Здравствуйте. Вы старшая по дому из третьего подъезда? Если насчёт собрания по шлагбауму, то мы с женой уже расписались.
Дядя Паша, снимавший куртку, глухо кашлянул в кулак и принялся с преувеличенным вниманием разглядывать ложку для обуви.
— Вадик, ты что, родных людей не узнаёшь?! — возмутилась Виктория Михайловна, подходя к сыну. — Это же Зиночка! Синицына из десятого «Б»! Твоя первая школьная любовь, из-за которой ты Есенина наизусть читал и две недели ничего не ел!
Вадим моргнул, пригляделся к гостье и неподдельно удивился:
— Синицына? Которая в десятом классе у меня ластик на спор сжевала и чертёжный циркуль из пенала без спросу утащила? Мама, какая ещё первая любовь? Я весной девяносто девятого две недели жевать не мог, потому что мне восьмёрку нижнюю вырвали, а Есенина нам к выпускному экзамену по литературе задавали!
— Вадик, ну зачем ты при чужих людях скрытничаешь? — Зина шагнула к нему и попыталась взять его под руку, но муж отступил к обувной полке с такой прытью, словно перед ним посреди комнаты вдруг разлилась глубокая грязная лужа. — Мне Виктория Михайловна всё рассказала! Как ты тут маешься с нелюбимой женой, как тебя диетами изводят… Я тебе студень домашний принесла, с чесночком! Я ведь теперь свободная женщина, Вадик, три раза замуж сходила — всё не то, всё тебя, сокола моего, вспоминала!
Вадим нахмурился и укоризненно посмотрел на мать:
— Мама, как тебе не стыдно в твои годы такие сплетни по улицам собирать и в наш дом тащить? Какая нелюбимая жена? У меня в жизни одна женщина, одна любовь и одна богиня — Алиса. Я на неё семь лет смотрю и каждый день радуюсь, что она за меня замуж вышла! Для меня других женщин вообще на свете не существует, понимаешь ты это или нет? И с чего ты взяла, что меня голодом морят? Я свиной студень с чесноком с детства на дух не переношу, у меня от него изжога на три дня, ты бы хоть это про родного сына помнила!
— Хорошо ты, Вика, подготовилась, ничего не скажешь, — заметил дядя Паша, вешая свою кепку на рожок вешалки. — Привела сыну невесту с гарантированной изжогой в судочке. Постой-ка, Зинаида… А вы часом не та самая Синицына, которая в позапрошлом году у нас на автобазе в кладовой два месяца числилась, пока вас за путаницу с талонами на солярку уйти не попросили?
— Никакой путаницы там не было, подумаешь, две ведомости местами переложила! — огрызнулась Зина, мгновенно теряя всю свою загадочность. — И вообще, сразу видно — мужика затюкали! Виктория Михайловна, вы только полюбуйтесь, как она его вымуштровала! Он же при ней слово поперёк сказать робеет, потому что на её квадратных метрах прописан!
— Да какое вам дело до наших квадратных метров? — возмутился Вадим, обнимая меня за плечи. — Мы с Алисой одна семья, у нас всё по согласию и по любви! А вот зачем ты, мама, первому встречному человеку про нашу жизнь всякую нелепицу наплела и мою жену обидела — это ты мне сейчас объяснишь!
Виктория Михайловна поджала губы и высоко вздёрнула подбородок. Признать перед невесткой и младшим братом, что её затея с треском провалилась, было выше её гордости.
— А затем, что я мать и о твоём благе пекусь! — заявила свекровь. — Это ты тут, под надзором своей отличницы, храбрый и правильный! Потому что она тебя в ежовых рукавицах держит! А без неё ты бы совсем иначе заговорил! И вообще, я здесь, на чужой территории, оправдываться перед вами не намерена!
— Оправдываться и не нужно, Виктория Михайловна, — спокойно сказала я, выходя из кухни после того, как убрала продукты в холодильник. — Нам от вас нужны только свидетельство на мою квартиру и паспорта счётчиков. В семь часов на Профсоюзную приедут квартиранты с вещами, а без оригиналов документов они договор подписывать и залог отдавать не станут.
— Так поехали сейчас ко мне на улицу Строителей, тут на машине пять минут езды! — тут же нашлась свекровь. — Заодно гуся с яблоками поедим, я его ещё в обед в духовку поставила, на таймер включила! Вот у меня дома, в родных стенах, без твоих насмешек, Алиса, мы с Вадиком спокойно сядем, и он с Зиночкой по душам побеседует! Там и бумаги свои с трюмо заберёшь!
— Дело говоришь, Вика, поехали, — охотно поддержал дядя Паша. — Мне как раз у тебя с балкона свой ящик с инструментом забрать надо, который ты в октябре для ремонта просила. Да и на гуся твоего поглядеть любопытно, пока он в духовке до состояния подошвы не дошёл.
Зина вдруг заметно засуетилась, шагнула на кухню, схватила с тумбы свой судок со студнем и быстро проговорила:
— Виктория Михайловна, да зачем же нам всей толпой к вам в квартиру подниматься? У вас там, наверное, и не прибрано… Давайте я с Вадиком и дядей Пашей внизу во дворе на лавочке посижу, подышим свежим воздухом, а вы сбегаете наверх и вынесете Алисе её бумаги!
— Ещё чего не хватало — в ноябре на сырой лавке со студнем в обнимку сидеть! — возразил дядя Паша. — Нет уж, пригласили на гуся — пошли все вместе!
— И я без Алисы ни в какие гости не пойду и ни на каких лавочках сидеть не собираюсь, — твёрдо сказал Вадим, подавая мне пальто. — Мама, мы поднимаемся с тобой только на пять минут: забираем документы от однушки, дядя Паша забирает свои инструменты — и мы с женой едем домой ужинать.
Зина неохотно натянула свой яркий пуховик, который я сняла для неё с вешалки, сунула судок в пакет и поплелась к выходу последней.
До пятиэтажки свекрови мы доехали на универсале дяди Паши буквально за семь минут. Всю дорогу Виктория Михайловна сидела на переднем сиденье и поучала сына:
— Вот увидишь, Вадик, человек ты мягкий, доверчивый, тебя вокруг пальца обвести ничего не стоит! Я ведь почему Зиночку к нам позвала? Потому что она женщина простая, душевная, без гонора! Ей не театры нужны, а семейный очаг! И потом, она сегодня совсем одна в чужом городе осталась, без крыши над головой. Я, между прочим, как человек отзывчивый, не смогла пройти мимо чужой беды!
— И как же ты, Вика, не прошла мимо? — полюбопытствовал дядя Паша, сворачивая в тихий двор, засыпанный мокрыми жёлтыми листьями.
— А так! — с гордостью ответила свекровь. — Когда мы с Зиночкой у аптеки разговорились, к ней как раз машина из Подольска с вещами подъехала. Не таскаться же бедной женщине с поклажей по улицам! Я её к себе привела, впустила в квартиру, гуся в духовку сунула, а сама на десять минут через дорогу в овощную лавку за яблоками выскочила, пока Зиночка свои две дорожные сумочки с первого этажа заносила. Она мне потом у подъезда сказала, что сумочки в уголке поставила и дверь захлопнула, и мы сразу к вам пошли. Мы же рассчитывали, что вечером Вадик отвезёт её ночевать на Профсоюзную!
Я переглянулась с мужем. Вадим только тяжело вздохнул и покачал головой:
— Мама, ты оставила в своей открытой квартире человека, которого двадцать пять лет в глаза не видела, чтобы туда какие-то грузчики вещи заносили? Ты хоть понимаешь, насколько это легкомысленно?
— Да не учи ты мать жить! — отмахнулась Виктория Михайловна, выходя из машины у своего подъезда. — Какие там вещи у одинокой женщины — две скромные сумочки с кофточками! Я Зиночку с десятого класса помню, у неё глаза честные!
Мы поднялись на третий этаж. Виктория Михайловна отперла замок и широко распахнула дверь своей двухкомнатной квартиры, в которой всегда царил музейный порядок и где нам с Вадимом полагалось надевать гостевые тапки прямо у порога.
Пройти внутрь оказалось непросто. Вся прихожая от двери до самой вешалки была заставлена девятью пузатыми клетчатыми баулами, перемотанными синим скотчем. Поверх баулов лежали гладильная доска без чехла, старая микроволновка с пожелтевшей дверцей и связка бамбуковых удочек, а у зеркала возвышались три деревянных ящика с трёхлитровыми банками солений и огромный раскидистый фикус в треснувшем оцинкованном ведре.
— Это… это что за имущество?! — ахнула Виктория Михайловна, останавливаясь перед фикусом. — Зина, ты же мне сказала — две маленькие дорожные сумочки?!
— Ну, Виктория Михайловна, не дарить же нажитое добро жадной хозяйке в Подольске! — буднично отозвалась Зина, аккуратно обходя ящики с банками. — Тут только самое нужное на первое время! Подумаешь, немного прихожую заняли, сейчас в большую комнату занесём.
В эту секунду дверь кухни отворилась, и в коридор вышел долговязый детина лет двадцати четырёх, под два метра ростом, облачённый в любимый махровый халат Виктории Михайловны с розовыми пионами. Халат едва сходился на его широкой груди, рукава заканчивались чуть ниже локтей, а в руках парень держал горячий противень и прямо столовой ложкой выскребал из запечённого гуся гречневую кашу с яблоками.
— О, мам, а ты чего так быстро вернулась? — спросил детина, прожевав кусок гусятины. — Ты же говорила, мы к какому-то Вадику в трёшку переезжаем, а тут только до вечера пересидим! Я, кстати, в маленькой спальне старый телевизор с тумбочки в кладовку убрал, а на столик с зеркалом свои два монитора и системный блок поставил. Мне в шесть часов вечера с ребятами в компьютерную игру рубиться, у нас турнир, так что вы тут в коридоре особо не шумите. А эта бабуля в берете кто? Хозяйка, что ли?
Виктория Михайловна так крепко вцепилась обеими руками в ремешок своей дамской сумочки, что кожа заскрипела.
— Какая я тебе бабуля?! — выговорила она, переводя взгляд с парня в пионах на его мать. — Зина, это кто такой в моём выходном халате?! Ты же мне у аптеки клялась, что ты круглая сирота и совсем одна на белом свете?!
— Ну так по паспорту я и есть женщина одинокая, незамужняя! — ничуть не смутившись, развела руками Зина. — А это Дениска, сыночек мой единственный, моя опора и надежда. Он у меня парень тонкой душевной организации, компьютерными соревнованиями занимается, ему режим нарушать нельзя! Не на улице же мне родное дитя в ноябре оставлять, пока я личную жизнь с Вадиком устраиваю?
— Он… он же моего праздничного гуся ложкой прямо из противня ест! — выдохнула свекровь, глядя, как Дениска со знанием дела отламывает поджаристую гусиную ножку. — И трельяж мой чешский в спальне раскрутил!
Пока Виктория Михайловна пыталась переварить свалившееся на неё бытовое счастье, я осторожно обошла фикус в ведре, заглянула в маленькую спальню и увидела на краю трюмо, зажатый между клавиатурой и стопкой дисков, свой прозрачный файл со свидетельством на квартиру и паспортами водомеров. Забрав бумаги и убрав их в сумку, я вернулась в прихожую, где дядя Паша уже доставал из стенного шкафа свой чемоданчик с инструментами.
— Документы я забрала, Виктория Михайловна, спасибо, — сказала я. — Мы с Вадимом, пожалуй, поедем, нам ещё с новыми жильцами на Профсоюзной встречаться. Не будем мешать вашему тёплому семейному вечеру без моих книжных разговоров.
— Стойте! Куда это вы собрались?! — вскрикнула свекровь, хватая Вадима за рукав куртки. — Вадик, ты не смеешь оставлять мать одну в таком положении! Заберите их обоих на Профсоюзную в однушку немедленно, вы что, не видите — этот верзила мне сейчас всю мебель переломает и все запасы на зиму съест!
— Мама, опомнись, — строго сказал Вадим, аккуратно снимая её руку со своего рукава. — На Профсоюзной квартира принадлежит Алисе, там через час будут жить порядочные люди по договору. Да и с какой стати Алиса должна пускать в своё жильё посторонних людей, которых ты сама к себе привела и без присмотра в доме оставила?
— Кстати, Виктория Михайловна, — добавила я, застёгивая пуговицы пальто. — Я внимательно выслушала всё, что вы сегодня говорили про меня на кухне. Вы совершенно правы: негоже гордой, принципиальной женщине каждый месяц принимать по сорок тысяч рублей от невестки с «казённой рукой» и холодным характером. Со следующего месяца деньги от сдачи бабушкиной однушки останутся в нашем с Вадимом семейном бюджете. Я просто не имею морального права оскорблять ваши чувства своими переводами. Тем более что у вас теперь полон дом душевных, простых людей — они вам и беляшей нажарят, и фикус в ведре поливать будут.
Виктория Михайловна замерла возле ящиков с соленьями, глядя на меня так, словно я только что на её глазах сожгла путёвку в Кисловодск.
— Как это — не будешь переводить?! — всплеснула она руками, мгновенно позабыв и про поэзию Есенина, и про первую любовь девяносто девятого года. — Вадик, да что же это делается?! Я же на эти деньги хотела в декабре в санаторий ехать, я уже и чемодан с антресолей достала! А с этими-то мне теперь что делать?!
Зина мгновенно оценила переменившуюся обстановку. Сообразив, что ни Вадим, ни мои квартиры ей больше не достанутся, она поставила пакет со студнем на баул, упёрла руки в бока и сурово посмотрела на свекровь:
— А чего это вы кричите, Виктория Михайловна? Кто меня сегодня у аптеки за рукав два квартала тащил? Кто мне жаловался, как вам в двух комнатах одной тоскливо, и приговаривал: «Зиночка, ты мне как родная дочка, переезжай с вещами, места у нас на всех хватит»? Я из-за ваших обещаний съёмную квартиру в Подольске хозяйке сдала и грузчикам четыре тысячи кровных рублей из кошелька выложила!
— Я не знала, что у тебя девять тюков барахла и сын в два метра ростом! — возмутилась свекровь. — Чтобы духу вашего здесь не было, забирайте свой фикус и уезжайте обратно в Подольск!
— Щас, разбежалась! — фыркнула Зина, снимая пуховик и вешая его поверх соболиной шубы Виктории Михайловны. — На ночь глядя в ноябре я с ребёнком и соленьями никуда не поеду! Раз позвали в гости и обманули с квартирой — будете нас у себя принимать, пока я новое жильё по сходной цене не подыщу, хоть неделю, хоть две! Потеснитесь в большой комнате на диване, не барыня!
— Мам, а компот вишнёвый у хозяйки где стоит? — крикнул из кухни Дениска, загремев кастрюлями. — И спроси у неё пароль от домашней сети, а то у меня телефон связь плохо ловит!
— Пароль он у меня просит! — свекровь повернулась к Вадиму, едва не плача от досады. — Сынок, ну хоть ты им скажи, чтобы они уходили! Прости ты мать старую, ну глупость я сморозила у этой аптеки, бес попутал! Алиса, ну не со зла же я, я же думала как лучше!
Вадим посмотрел на мать серьёзно и покачал головой:
— Нет, мама, так дело не пойдёт. Ты сегодня мою жену в нашем собственном доме оскорбила, за нашей спиной чужому человеку её квартиру пообещала и сама себе жильцов заселила. Мы тебя в беде, конечно, насовсем не бросим — ты мне мать. Но сегодня четверг, а приедем мы с дядей Пашей к тебе только в субботу утром: поможем вынести эти баулы во двор и посадим твою гостью с сыном в грузовое такси до Подольска. А два дня ты уж, будь добра, поживи с людьми, которых сама себе вместо Алисы выбрала. Пусть это тебе будет хорошим уроком, чтобы ты больше никогда в нашу семью с чужими невестами не лезла и жену мою ценила.
— Верно Вадим говорит, сестра, — поддержал племянника дядя Паша, открывая входную дверь. — Два дня — срок небольшой, как раз успеешь и студня с чесноком отведать, и про компьютерные турниры послушать. А в субботу в десять утра мы с Вадиком как штык будем, погрузим твоих постояльцев в лучшем виде.
Мы вышли на лестничную площадку. За спиной было слышно, как Зина уже хозяйским тоном требует у Виктории Михайловны чистую скатерть и вторую подушку для Дениски, которому на низкой тахте спать неудобно. Сваха из моей свекрови получилась просто замечательная: шла разлучать сына с нелюбимой невесткой, а в итоге сама обзавелась дружной семьёй — с фикусом в оцинкованном ведре, студнем и персональным любителем жареного гуся в махровом халате.
