Богдан разложил бумаги на кухонном столе, прямо на клеёнке, и прошёлся по ним карандашом, ставя внизу каждого листа мелкую галочку.
– Тёть Лидусь, вот тут и вот тут, – сказал он. – Подписулечку, и всё. Читать не надо, это газ, там всё стандартно.
Сверху он положил синюю ручку с колпачком и придвинул ко мне всю стопку. Листы шуршали по клеёнке, пока он их выравнивал. Он торопился, хотя торопиться ему было некуда: на часах было три, а уезжать он собирался только в пятницу.
Я жила одна на окраинной улице нашей станицы, у самой реки. Дом саманный, обложенный кирпичом, я купила его давно, из-за сада и из-за реки. Замуж я так и не вышла, детей у меня нет, и в мои шестьдесят три я топила котёл углём, а воду брала из колонки на углу. Водопровод до нашей улицы так и не дошёл, скважины тут солёные, пить из них нельзя. Трубу от соседней улицы одной тянуть было дорого и долго, а мне все годы обещали, что вот-вот проведут. Только этим летом вдоль заборов наконец протянули жёлтую трубу на столбиках.
Богдан, сын моей старшей сестры Майи, позвонил утром из Новороссийска.
– Тёть Лид, буду к обеду, – сказал он. – У меня дела в районе, заодно с газом тебе помогу.
К обеду он и был. Вылез из машины, присел на корточки прямо у ворот и протёр влажной салфеткой белые кроссовки, хотя пыли на нашей улице хватит на всю станицу. В городе, наверное, так принято: чтобы обувь блестела, даже если в кармане пусто. Взрослый мужик, за тридцать, а приехал к тётке с пачкой салфеток и папкой под мышкой. Обнял меня одной рукой, второй он эту папку так и не выпустил.
Чаю он пить не стал. Сначала обошёл дом, постучал костяшками по стене в зале, заглянул в летнюю кухню, постоял у забора, откуда видно реку.
– Хороший дом, тёть Лид, – сказал он. – Крепкий ещё. Сад только запустила.
– Сад как сад, – ответила я. – Яблоки в этом году были.
Он кивнул, но слушал не меня. Он смотрел на жёлтую трубу за забором, и лицо у него было довольное, хозяйское. Потом сел за стол и открыл папку.
Он забыл, что тридцать лет я была нотариусом в этой самой станице.
Я придвинула стопку поближе и надела очки. Ручку я взяла по привычке, и она легла ровно туда, где на среднем пальце правой руки, сбоку, у верхнего сустава, у меня плоская твёрдая площадка, желтоватая, размером с ноготь мизинца. Столько раз я расписывалась в реестре, что кожа там так и осталась приплюснутой.
– Тёть Лид, да там смотреть нечего, – сказал Богдан. – Я ж всё проверил.
– Очки уже надела, – ответила я. – Не снимать же.
Подписывать я не стала. Я прижала ногтем большого пальца угол стопки, перевернула всю пачку и начала читать снизу вверх, с последней страницы. Так я читаю любой документ с первого года работы. Тогда мне подложили конец от другого договора, и я чуть не заверила то, чего люди не подписывали. С тех пор я сначала смотрю, чем бумага кончается, а потом листаю к началу и проверяю, что все листы из одного комплекта.
Внизу последней страницы стояли две строчки: «Даритель» и «Одаряемый». Возле первой было моё имя полностью, с паспортом. Возле второй стоял Богдан.
Я перелистала к началу. Сверху лежало одно настоящее заявление на подключение газа, с его галочкой. А под ним, в трёх экземплярах, шёл «Договор дарения жилого дома и земельного участка».
Это была не заявка на газ. Это была дарственная на мой дом и мою землю, и одаряемым в ней значился мой родной племянник.
Я положила ручку на клеёнку колпачком к себе. Пальцы у меня не дрожали, но держать её дальше я не хотела. Больше всего я боялась, что он сейчас поднимет глаза и увидит у меня на лице, что я всё поняла.
– Это что, Богдан? – спросила я.
Голос у меня был спокойный. Я сама удивилась, до чего спокойный.
– Да это так, бумажечки, – заговорил он быстро. – Тёть Лидусь, там же сейчас так: газовики ведут только собственнику, который сам будет по конторам бегать. А ты ж не набегаешься. Оформим на меня, я всё проведу, котёл поставлю, а потом обратно на тебя перепишем. Чисто формальность.
Он улыбнулся и почесал бровь. Я смотрела на него и думала, что ложь эта от первого до последнего слова.
Заявку на газ я подала сама, ещё в сентябре. До забора газовики доведут бесплатно, а по двору и котёл уже за мой счёт, и никакого нового хозяина для этого не нужно. «Обратно» дом возвращается только тогда, когда новый хозяин сам захочет его подарить. Подпиши я сейчас на кухне, он повёз бы меня в МФЦ «подавать на газ», и там я расписалась бы ещё раз, уже в заявлении на регистрацию. И дом был бы его.
Паспорт в договоре был переписан без единой ошибки. Кадастровые номера тоже. Я знала, откуда они. В мае я неделю гостила у Майи, и сестра попросила у меня фотографии паспорта и документов на дом.
– Богдан про газ узнает, – сказала она тогда.
Я заказала выписку прямо у неё на кухне, с телефона, и всё ей переслала. Богдан обещал узнать и больше не звонил. Я ждала, ждала, а в сентябре подала сама. Майя потом ещё спрашивала по телефону: «Ну что, провёл Богдан газ?»
А жаловалась она весь год. Мастерская натяжных потолков у Богдана закрылась, а кредиты остались.
Можно было бросить ему эти листы на колени и показать на дверь. Но за своим столом я насмотрелась, чем кончаются такие разговоры: криком, а через месяц тем же самым, только хитрее. Я решила сделать так, чтобы второго раза не было.
– А заявление на газ ты сам понесёшь? – спросила я.
– Сам, сам, – закивал он. – Ты дома сиди, тёть Лидусь. Я и в контору, и к газовикам, и котёл выберу. Тебе только подписулечку.
– А дом потом точно опять мой будет?
– Да конечно. Ну ты что, мне не веришь?
Он посмотрел на меня обиженно, как в детстве, когда я не пускала его одного на реку.
Я сняла очки, сложила дужки и сделала лицо, какое бывает у растерянной пожилой тётки.
– Я в ваших газах ничего не понимаю, – сказала я. – Но дом есть дом. Такие бумаги я подписываю только у нотариуса. В пятницу поедем к Арине.
Богдан замолчал.
– Какой Арине?
– Нотариус наша. Девчонкой у меня помощницей была, теперь сама сидит. Всё прочтёт, всё объяснит, и мне спокойнее.
Он не ответил. Потом встал из-за стола, присел на корточки и стал тереть салфеткой носок кроссовка, хотя тот и так был белый. Я видела, что он считает. Отказаться от нотариуса он не мог: тогда я бы спросила, почему. А заверенная бумага держится крепче кухонной, это он, наверное, тоже где-то слышал.
– Ну давай, – сказал он наконец. – Даже лучше. Надёжнее.
Он собрал листы, выровнял их о стол и убрал в прозрачную папку. Её он унёс в маленькую комнату, которую у нас с его детства называли «Богдановой», и положил в сумку.
Он думал, что победил. А как иначе? Тётка старая, на пенсии, сама предложила ещё и печать поставить.
А я пошла на веранду посмотреть, сколько воды осталось во фляге. Фляга у меня алюминиевая, на сорок литров, с крышкой на цепочке, и на боку белой краской выведено «Л. С.». Буквы кривоватые, я писала их сама. Фляг таких у меня две. Одну каждый вечер привозит соседка Зарема, а пустую забирает и назавтра везёт от колонки полную. Так повелось с той осени, когда Зарема переехала в соседний дом.
***
В половине шестого с угла заскрипела тачка.
Зарема катила её одной рукой, а другой придерживала крышки двух фляг, своей и моей. Ростом она на голову выше меня и в полтора раза шире в плечах, и тачку с водой ведёт так, что та даже не виляет. Щёки и лоб у неё красно-коричневые от ветра, а у висков, под краем косынки, тянется полоска светлой кожи шириной в палец. На элеваторе она проверяет зерно на влажность, смена у неё до пяти, и после смены она сразу идёт к колонке.
Началось у нас всё случайно. В первую же её осень на нашей улице я тащила от колонки флягу на старой детской коляске, и колесо у коляски отвалилось прямо в луже. Зарема подошла, ничего не спрашивая, переставила мою флягу к себе на тачку и довезла до веранды.
– Мне всё равно мимо, – сказала она тогда.
С тех пор и возит. Коляску я в ту же зиму выбросила.
Богдан сидел на крыльце с телефоном. Пустая фляга стояла у ступенек, и он, не вставая, отодвинул её ногой с прохода.
– Смотри, тёть Лид, – сказал он и кивнул на Зарему. – Сегодня воду носит, завтра дом попросит.
Сказал при ней, на весь двор.
Зарема ничего не ответила. Она сняла мою полную флягу, поставила на веранду, взяла пустую и закрыла её крышкой. Крышка хлопнула сильнее обычного. Потом она развернула тачку и ушла, не попрощавшись.
– Ты бы язык придержал, – сказала я.
– А чего? – Богдан засмеялся. – Я ж пошутил. Тёть Лид, ты наивная. Эти соседи все такие, сначала с водой, потом с бумажкой.
Я чуть не спросила, с какой такой бумажкой, но смолчала. Он опять уткнулся в телефон.
А мне стало стыдно, только не за него. За себя. Сколько лет Зарема возит мне воду, а я ни разу не позвала её на чай. Я клала конверт с деньгами под крышку пустой фляги, и назавтра этот конверт возвращался под той же крышкой, нетронутый.
– Та какие деньги, Лидия Самсоновна, – говорила она, если я пыталась сунуть ей в руку. – Мне всё равно две фляги катить, а ваша сверху.
Я всё равно клала. Мне не хотелось быть обязанной. Нотариусом я насмотрелась, во что превращаются одолжения между соседями: сначала ведро воды, потом полоса огорода, а потом обе семьи сидят у меня в конторе и делят забор. Вот я и держала Зарему на конвертах, на расстоянии. А она всё возила и возила.
Вечером Богдан взялся за калитку. Её перекосило ещё прошлой осенью, она не закрывалась, и я подпирала её кирпичом. Богдан посмотрел на кирпич, покачал головой и пошёл к машине за инструментом.
– Тёть Лид, подержи вот тут, – сказал он. – Не, не так. Вот, снизу.
Я держала калитку снизу, а он снимал её с петель. Потом подтянул петли, подложил шайбы, принёс из багажника новую щеколду и прикрутил её за полчаса. Руки у него всегда были ловкие. Мальчишкой он мне и велосипед чинил, и розетку на веранде.
– Принимай работу, – сказал он и щёлкнул щеколдой.
Калитка закрылась ровно, с первого раза. Кирпич он отнёс к сараю и сложил к остальным.
Потом мы сидели на крыльце. Стемнело рано, я накинула куртку. Он пил чай из моей старой кружки с отбитой ручкой и долго молчал.
– Как у тебя дела-то? – спросила я.
– Да нормально всё.
Я ждала. Он покрутил кружку в руках.
– Тёть Лид, у меня всё плохо, – сказал он вдруг. – Мастерская закрылась. Кредиты на машину, на оборудование. Звонят каждый день. Я матери не всё говорю.
– Я знаю, – сказала я. – Мать тебе не всё, а мне по телефону всё.
Он усмехнулся.
– Я ж у тебя каждое лето жил, – сказал он. – Помнишь? Речка, пескари эти в банке. Ты одна меня брала, мать никуда не возила.
Я помнила. Я помнила, как он, худой, загорелый, спал вон в той маленькой комнате, а утром первым бежал к реке. И мне вдруг захотелось сказать ему прямо: «Я видела, что ты привёз. Скажи правду. Я помогу тебе по-другому». Может, это мать его надоумила? Может, он ещё одумается?
Я уже открыла рот.
– Газ проведут – тебе ж лучше будет, – сказал он и поставил кружку на ступеньку. – А там посмотрим.
И я промолчала. Что «там посмотрим»? Кто будет смотреть, он или я? Мне стало ясно, что про «обратно» он уже и сам забыл, а «посмотрим» осталось.
В половине десятого я пошла в летнюю кухню, будто за банкой огурцов, и оттуда позвонила Арине на мобильный. Арина ещё при мне сдала экзамен, после моего ухода выиграла конкурс и теперь сидит в моих бывших комнатах, за моим бывшим столом.
– Арина, в пятницу примешь? – спросила я. – После обеда. Да, со мной племянник.
– Для вас, Лидия Самсоновна, хоть в субботу, – сказала она. – Что-то случилось?
– Потом расскажу.
Когда я вернулась в дом, Богдан уже спал в своей маленькой комнате, раскинув руки по-мальчишески. Я выключила на веранде свет и ещё долго сидела на кухне в темноте, не раздеваясь, и слушала, как он во сне ворочается за стенкой.
Утром в четверг Богдан вышел к машине довольный. Пощёлкал щеколдой, полюбовался на свою работу и вдруг остановился у столба забора. На нём, у самой калитки, была полоса жёлтой краски шириной в ладонь.
– А это что?
Это была метка газовиков. Они поставили её в начале октября, по моей заявке, там, где будет ввод в дом.
Я пожала плечами и отвернулась к фляге.
– Мерили что-то, – сказала я. – Я не спрашивала.
– Газовики, что ли?
– Кто их знает. Ходили тут какие-то в жилетках.
Всю жизнь я требовала от людей правду под подпись. А тут сама врала родному племяннику и не краснела.
Богдан постоял ещё, хмыкнул и уехал «по делам». Сказал, вернётся к ужину.
Днём я открыла в телефоне переписку с Майей. Фотографии из мая лежали там же, где я их оставила: мой паспорт на клеёнке у сестры, выписка, номера участка и дома. Те самые, которые я вчера читала в его договоре. Я долго листала их пальцем туда и обратно и не знала, звонить сестре или нет. Решила пока не звонить.
Потом я дошла до Зареминой калитки. Хотела сказать ей, что Богдан наговорил лишнего и что мне за него неудобно. Но Зарема была на смене, во дворе гремела цепью только её собака, а младший сын, долговязый, в школьных брюках, крикнул мне с крыльца, что мама будет после пяти. Я постояла у их забора и вернулась домой. Извиняться через мальчишку я не стала.
В половине шестого опять заскрипела тачка. Зарема поставила мою флягу на веранду, взяла пустую, но уходить не стала. Постояла, перехватила ручку тачки и сказала, глядя мимо меня:
– Лидия Самсоновна, я с мая молчу. Не моё дело в чужую родню лезть. А вчера, после его слов, не могу.
– Говори, – сказала я.
– В мае, когда вы у сестры гостили, он приезжал. Не один, с мужиком из города. Ходили вдоль забора, в окна заглядывали. Мужик этот меня через забор спрашивал, скоро ли газ проведут. Сказал, хороший дом у реки, под дачу самое то. А ваш ему говорит: и газ будет, и вода будет, не переживайте.
Я села прямо на ступеньку крыльца, на холодный кирпич.
Значит, не сгоряча он это затеял. И не одумается он. Ещё в мае, пока я пересылала Майе фотографии «для газа», он уже водил по моему двору покупателя. А вчера вечером сидел на этой самой ступеньке и рассказывал мне про речку.
– Я ж не знала, говорить или нет, – сказала Зарема. – Думала, может, вы сами продаёте. А вчера он про дом сказал, и я всю ночь крутилась. Вы только не подумайте, что я на что-то такое.
– Я ничего не думаю, – ответила я. – Правильно сказала. Спасибо.
Она кивнула и взялась за тачку.
– Зарема, – позвала я. – А как тебя по отчеству? Сколько лет ты мне воду возишь, а я и не знаю.
Она обернулась.
– Аслановна. А что?
– Надо.
Она посмотрела на меня с подозрением, но спрашивать больше не стала.
– Зайди в дом, – сказала я. – Чаю попьём.
Я позвала её впервые за все эти годы. Зарема даже растерялась, поправила косынку.
– Та мальчишки голодные, Лидия Самсоновна, муж на вахте, кормить некому. В другой раз.
Но улыбнулась, это я видела.
Без десяти шесть я опять позвонила Арине.
– Арина, в пятницу я приду одна, – сказала я. – По своему делу. Племянник в коридоре посидит. Да, моё. Набросаю сама, ты только прочти.
Арина помолчала в трубке, а потом сказала только:
– Поняла, Лидия Самсоновна. Паспорт и документы на дом не забудьте.
Богдан вернулся к семи. Поужинали молча. Он ел быстро, смотрел в телефон и только один раз спросил, во сколько завтра выезжаем.
– В половине четвёртого, – сказала я. – Арина ждёт к четырём.
Потом я сказала, что устала, и ушла к себе рано.
Но ночью я не спала. Я писала.
***
В пятницу я надела свой старый рабочий костюм, серый, с прямой юбкой. Паспорт, старое свидетельство на дом и свежую выписку сложила в файл. Богдан увидел меня в костюме и присвистнул.
– Тёть Лид, ты как на парад.
– К нотариусу иду, – сказала я. – Не в огород.
В половине четвёртого мы поехали в центр. Своей машины у меня нет, туда я обычно езжу на автобусе, а тут Богдан вёз меня сам, с почётом. Прозрачную папку он положил себе на колени и на каждом светофоре придерживал её рукой.
– Котёл возьмём хороший, двухконтурный, – говорил он. – В кредит возьмём, сейчас всё в кредит. Тёть Лид, ты зимой в тапочках по дому ходить будешь. Уголь этот свой забудешь.
Я молчала и смотрела в окно. Мне не хотелось ни спорить, ни поддакивать. Он болтал за двоих и даже не замечал, что я не отвечаю.
Телефон у него на панели зажужжал. Богдан глянул на экран и сбросил. Через минуту телефон зажужжал опять, и он опять сбросил, не глядя.
– Банк, – сказал он. – Достали. Ничего, скоро всё закрою.
Я не спросила, чем он собрался закрывать. Я и так знала.
Контора была всё там же, на первом этаже двухэтажного дома в центре станицы, две комнаты и коридор со стульями. На двери висела новая табличка, с фамилией Арины. Через открытую дверь я увидела свой бывший стол у окна. На нём стоял чужой цветок в горшке, и рядом лежала чужая ручка. Я отвела глаза.
Стулья в коридоре остались мои, те самые, с дерматиновыми сиденьями. На одном сидел мужчина с пакетом документов, на другом бабушка в платке, и оба поздоровались со мной по имени и отчеству. Богдан оглянулся на них с удивлением. Он, наверное, думал, что тётку в станице давно никто не помнит.
– Лидия Самсоновна, вы к нам опять? – спросила бабушка.
– По своему делу, – ответила я. – Как все.
Арина вышла к нам в коридор.
– Лидия Самсоновна, проходите.
Богдан поднялся вместе со мной.
– Посиди, – сказала я ему. – Такой порядок: нотариус сначала со мной поговорит.
Он сел обратно. Папку держал на коленях двумя руками. Кроссовки в этот раз протирать не стал, и это было первое, что я за три дня заметила у него без показухи. Он боялся. Боялся, что сейчас позовут его, усадят рядом и спросят при мне, понимаю ли я, что дарю.
У Арины я пробыла сорок минут. Когда я вышла, в руке у меня был файл с бумагами, а у окошка я расплатилась своей картой.
Богдан вскочил.
– Ну? – спросил он. – Меня зовут?
Я протянула руку, и он сам отдал мне папку. Я по привычке перевернула её последней страницей вверх, посмотрела на пустые строчки возле галочек и положила папку ему обратно в руки.
– Твоя бумага, – сказала я. – Чистая. Ни одной моей подписи.
Он не понял. Открыл папку и перебрал листы, все три экземпляра, один за другим. Потом поднял глаза на меня.
– А что ты подписала?
– Своё. Завещание. Дом и участок – Зареме Аслановне.
В коридоре стало тихо. Женщина у окошка перестала считать мелочь.
– Чужой бабе? – Голос у Богдана упал, слова пошли отрывистые. – За фляги? Ты чего? Ты в своём уме вообще?
– В своём, – сказала я. – Слушай, раз приехал. Твою дарственную я прочла ещё в среду, с последней страницы. Газ мне и так ведут, по моей заявке, с сентября. Метку на столбе видел? Это моя метка. А «обратно перепишем» так не бывает, Богдан. Дом возвращается, только если новый хозяин сам захочет его отдать. Ты бы захотел?
Он молчал.
– И покупателя в мае ты ко мне во двор водил. Пока я у твоей матери гостила.
Он дёрнулся, хотел что-то сказать и не сказал.
– Ты ж сама сказала: у нотариуса подпишу! – Он ткнул пальцем в папку. – Сама!
– Я и подписала, – ответила я. – У нотариуса. Только своё, а не твоё. Ты забыл, кем я тридцать лет работала.
– Я думал, ты на пенсии уже всё, – сказал он глухо. – Бабка с курами. Печати ставила когда-то.
– Печать я сдала, когда уходила, – сказала я. – Сама себе я теперь ничего не заверю, моя подпись стоит не больше твоей. Только ставлю я её не там, где галочки.
– Отмени, – сказал он. – Ты ж можешь отменить. Я знаю, что можно.
– Могу, – сказала я. – Хоть завтра. Только не захочу.
– Тебе одной зачем? – Он уже почти кричал. – Тебе одной дом зачем? Мне сейчас надо, понимаешь, сейчас! Мать всю жизнь говорила: у Лидки всё есть, а нам ничего.
– Вот у Лидки и есть, – сказала я. – Своё. Я его сама купила и сама решу, кому оставить. Матери твоей мой дом сто лет не нужен, у неё квартира у моря. Она мне сама каждый раз твердит: продай ты свою хату. А тебе я его после твоей бумажки не оставлю. Оставлю той, кто мне помогал и ничего не просил.
Он смотрел в пол. Белые кроссовки стояли на сером линолеуме носками внутрь, совсем по-детски.
– Мать знала? – спросила я.
– Мать ни при чём, – сказал он сразу. – Я ей сказал, что про газ узнаю.
Я ему поверила. Майя у меня простая, хитрить она не умеет и сама спрашивала про этот газ.
– Расскажешь ей сам, – сказала я. – Не расскажешь, я позвоню.
В дверях кабинета показалась Арина.
– Лидия Самсоновна, если что, я на месте, – сказала она и посмотрела на Богдана так, что он отвернулся.
Он вышел первым и хлопнул стеклянной дверью так, что она задребезжала. Я поблагодарила Арину и пошла за ним к машине. Мне всё равно надо было домой, а ему всё равно надо было за сумкой.
Он сидел в машине, положив обе ладони на баранку, и смотрел перед собой. Я открыла заднюю дверь и села назад, а не рядом с ним. Он это заметил, я видела по его затылку. Но ничего не сказал и завёл мотор.
***
Обратно мы ехали молча. Папка лежала у него на коленях, но теперь он её не придерживал.
Дома он сразу ушёл в маленькую комнату собирать сумку, папку швырнул на кровать. Я сидела на кухне и слушала, как он дёргает молнию и бросает вещи. Куда делся тот мальчишка с пескарями в банке? Наверное, никуда. Наверное, вырос вот в этого, с прозрачной папкой, и сам того не заметил.
Один раз он вышел в коридор и встал в дверях кухни, с футболкой в руке.
– Ты матери сама позвонишь? – спросил он.
– Я сказала: сам расскажешь.
– Она ж меня со свету сживёт.
– Не сживёт, – сказала я. – Покричит и простит. Она мать.
Он постоял ещё, будто ждал, что я скажу что-то другое, и ушёл обратно. Я слышала, как он сдёрнул с крючка свою куртку и как скрипнула кровать, на которую он сел. Минуту в комнате было тихо. Потом молния опять зажужжала.
Минут через двадцать он вынес сумку к машине. Мне он не сказал ни слова, и я ему тоже. Уже смеркалось, к шести у нас темно. Я надела куртку, взяла с веранды пустую флягу и вышла за ним к калитке.
С угла заскрипела тачка. Зарема шла от колонки, как каждый вечер, одной рукой толкала, другой придерживала крышки. В тачке стояли две фляги, её и моя, с кривыми белыми буквами «Л. С.».
Богдан закинул сумку в багажник, захлопнул его и обернулся к ней.
– Поздравляю, Зарема Аслановна, – сказал он на всю улицу. – Дом за фляги выходили.
Зарема остановилась, не доходя до калитки.
– Чего?
Она посмотрела на него, потом на меня. На красном от ветра лице было одно непонимание.
– Не выходила, Богдан, – сказала я. – Она мне воду возила и ни разу не спросила, кому что достанется. А ты один раз приехал и сразу с дарственной.
Богдан открыл рот. Закрыл. Потом бросил прозрачную папку на заднее сиденье, сел за руль и хлопнул дверью. Мотор загудел, и машина пошла по улице, мимо жёлтой трубы на столбиках. Задние огни мигнули на повороте у колонки и скрылись.
Он даже не посмотрел на дом, где прожил все свои детские лета.
Зарема всё стояла с тачкой. Я поставила пустую флягу на землю, рядом с колесом.
– Лидия Самсоновна, это он про что? – спросила она тихо. – Про какой дом?
– Про этот, – сказала я. – Я сегодня у Арины завещание подписала. Дом и участок тебе.
Зарема отпустила ручку тачки, и та качнулась. Я придержала её за край.
– Та не надо, – сказала она. – Мне чужого не надо. Перепишите обратно.
– Обратно переписать – это Богдан у нас мастер обещать, – сказала я. – А я как подписала, так и будет.
– Да я ж не за это, вы что.
– Знаю, – сказала я. – Потому тебе.
Она хотела ещё что-то сказать, но только махнула рукой и вытерла щёку краем косынки.
Я взялась за вторую ручку тачки, и мы вдвоём закатили её во двор, к веранде. Калитка за нами закрылась ровно, с одного щелчка.
