Сын положил на стол распечатку и разгладил её ладонью.
– Девять миллионов триста, – сказал Глеб. – Это я ещё скромно поставил, пап.
На распечатке была наша кухня. Эта самая, с часами над дверью. Только на снимке на подоконнике стояла одна моя кружка, а сейчас рядом с ней сидел Руслан, партнёр Глеба, в белых кроссовках, и покачивал ногой.
– Откуда фотография? – спросил я. – Фотограф к нам по водосточной трубе лазил?
– С Нового года. Мама выкладывала, я вас с салатами обрезал.
Лариса стояла у плиты с половником и смотрела не на меня, а на распечатку. За её спиной над кастрюлей поднималась пена.
– Лар, суп, – сказал я.
Жена повернулась к плите. Глеб придвинул ко мне второй лист, с цифрами в столбик.
– Смотри. Трёшку продаём, вам берём однушку на Уралмаше, там за пять можно взять нормальную. Разница – четыре с лишним. Это сорок кофейных автоматов по бизнес-центрам. Руслан уже со всеми договорился.
– Окупаемость восемь месяцев, Геннадий Павлович, – сказал Руслан с подоконника. – Деньги в стенах не работают.
– У меня в стенах проводка работает, – сказал я. – Сам менял позапрошлой зимой. Хотите, щиток покажу?
Руслан рассмеялся, будто я пошутил специально для него. Глеб даже не улыбнулся.
– Пап, я серьёзно.
– И я. Шаурма на колёсах тоже была серьёзно. И ферма с видеокартами в гараже. Гараж до сих пор паяльником пахнет, – я кивнул на окно, за которым тянулся наш гаражный ряд. – Нет, Глеб. Квартира не продаётся.
– Ты даже не дослушал, – сказал Глеб.
– Дослушал. Мы с матерью едем в однушку, а ты покупаешь сорок кофеварок. Я правильно понял?
– Автоматов, – поправил Руслан.
Глеб встал. Он выше меня на голову, и когда поднимается на нашей кухне, в ней сразу становится тесно.
– Вы совки, – сказал он. – Оба. Сидите на своих метрах, как на сундуке. Мне двадцать девять, шанс бывает один раз, а вы за косяк с чёрточками держитесь.
Я посмотрел на косяк у него за спиной – дверь в его бывшую комнату. На белой краске карандашом: «Глеб, 4 года», «Глеб, 7 лет», и так до самой верхней, «16 лет», на уровне моего плеча. Закрашивать их Лариса не давала ни в один ремонт.
– При чужом человеке так со мной больше не разговаривай, – сказал я. – Хочешь ругаться – пусть Руслан подождёт в машине.
– Руслан не чужой. Руслан в меня хотя бы верит.
– Гена, – Лариса выключила плиту. – Ну давай хоть послушаем. Может, там правда что-то есть.
– Послушал уже, – сказал я и повернулся к сыну. – Хочешь своё дело – у Михалыча на складе грузчиков третий месяц ищут. Поработай год, узнай, откуда деньги берутся, тогда и про автоматы поговорим.
Глеб посмотрел на меня так, будто я позвал его в дворники.
– Грузчиком. Ты себя слышишь? Ладно. Риелтор придёт завтра в десять, фотографировать. Мама будет дома, откроет. Посмотрите, поговорите, а там решим.
Мама будет дома. Значит, про десять утра Лариса знала ещё до того, как они поднялись к нам на пятый этаж. Я понял это по тому, как она отвела глаза.
Распечатка оказалась черновиком объявления. Под снимком нашей кухни мелким шрифтом стояло: Эдуард, агентство «Ключ», и телефон. Я взял мобильный и набрал.
– Эдуард? Добрый вечер. Вы на завтра на десять записаны к нам на Эльмаш. С вами говорит хозяин. Половина квартиры на мне, и эта половина не продаётся. Не приходите. Нет, ничего не путаю. Всего доброго.
Телефон я положил на распечатку, прямо на нашу кухню.
– Ты что сейчас сделал? – спросил Глеб.
– Отменил, – сказал я. – А завтра в десять мать будет на работе.
Сын достал свой телефон, потыкал в экран и развернул ко мне. Наш с ним чат, а под ним серая строчка: «Вы заблокировали этого пользователя».
– И маму тоже, чтобы не через неё, – сказал он. – Нет у меня родителей. Были и кончились. Руслан, поехали.
– Глебушка, – Лариса шагнула за ним с половником в руке.
Руслан из прихожей ещё успел сказать «до свидания», вежливый. Потом дверь хлопнула так, что с вешалки слетела моя кепка.
Лариса подняла кепку и повесила на крючок. Потом сняла со стола распечатку и прицепила магнитом к холодильнику.
– Квартира – это стены, Гена, – сказала она, не оборачиваясь. – А сын у нас один.
***
– Вот, смотри. Это у него офис.
Лариса подсунула мне телефон прямо под тарелку. Страница была не её, а сестры Веры. Свою Глеб заблокировал, а про тётку забыл, и Лариса с весны каждый вечер ходила к сыну через Веру, как через соседский забор.
На фотографии Глеб стоял у панорамного окна в белой рубашке, за спиной – город сверху. Подпись: «Новый офис. Кто-то держится за квадратные метры, а мы строим будущее».
– Это он про нас, – сказал я.
– Это он про жизнь. Видишь, без нас справился. А ты: грузчиком, грузчиком.
Я растянул снимок двумя пальцами. В углу снимка, на стеклянной перегородке за плечом сына, висела табличка: «Переговорная. Бронирование от 1 часа».
– Офис у него почасовой, – сказал я. – Как сауна.
Лариса забрала телефон и пролистала дальше. Глеб у длинной белой машины с блестящими дисками, рядом Руслан в тех же кроссовках. «Первая партия поехала. Работаем».
– Машина чья? – спросил я.
– Фирмы, наверное. Какая разница, Гена. Он улыбается.
Улыбался он и правда хорошо.
Через неделю Лариса вернулась с рынка без сумок и вышла ко мне на балкон с телефоном в руке.
– Только не кричи. Мне Руслан написал.
Сообщение было длинное, с улыбающимися рожицами в конце строчек. Руслан писал, что Глеб пашет как проклятый, что на вторую партию автоматов не хватает трёхсот тысяч, что Глеб гордый и сам не попросит, «а вы мама, вы поймёте». Внизу номер карты. На имя Руслана Тимуровича Ш.
– Я со своих дам, – сказала Лариса. – С отпускных, тебя не касается.
– Отпускные у нас на одном вкладе, Лар. А почему карта не Глебова?
– Потому что он гордый. Тут же написано.
– Гордый Глеб нас заблокировал, а негордый Руслан прислал номер карты, – сказал я. – Давай так: нужны деньги – пусть сын позвонит и попросит. Сам, голосом.
Я взял у неё телефон и написал двумя пальцами: «Руслан, это Геннадий Павлович. Деньги будут, когда Глеб позвонит матери и попросит сам. Номер он знает».
Ответ пришёл через минуту: «Понял вас. Он на переговорах, наберёт» – и картинка с поднятым большим пальцем.
Глеб не набрал. Ни в тот вечер, ни через неделю.
– Ты его отрезал, – сказала Лариса. Она стелила себе на диване в зале и встряхивала простыню так, будто вытряхивала из неё меня. – Может, он первый раз в жизни попросить хотел. Через друга, раз гордый. А ты условия ставишь.
– Просил не он. Просил Руслан.
– Квартира – стены, деньги – бумажки. А сын один, – сказала она и выключила свет.
В спальню она так и не вернулась. Последняя фотография у Глеба появилась в начале августа: набережная, вечер, без подписи. После неё страница замолчала. А в сентябре мне позвонили с незнакомого номера.
***
– Геннадий Павлович? Отец Глеба Геннадьевича?
Голос был молодой и ленивый. Я стоял на стремянке в третьем подъезде, менял лампу над почтовыми ящиками и держал телефон плечом.
– Отец. А вы кто?
– Неважно кто. Важно, что ваш сын должен, и вас он указал контактом. Срок вышел вчера.
– Подождите. Кому должен, сколько, по какому договору? – спросил я. – Вы банк? Назовите организацию.
– Мы не банк. Мы по расписке. Четыреста тысяч, проценты по-божески. Адрес знаем: Эльмаш, пятый этаж. Квартира у вас хорошая, трёшка. Продать недолго.
Я чуть не рассмеялся прямо на стремянке.
– Вы второй за этот год, кто мне её продаёт. Первый хоть сыном был, – сказал я. – Значит, так. Разговор у меня записывается. Угрозы – это к участковому, он в соседнем подъезде живёт. А приезжайте, конечно. Чайник поставлю.
Он отключился. Через час позвонила вежливая девушка из какой-то микрофинансовой конторы, потом мужчина из второй такой же, потом банк – тоже вежливо, но долго. Каждого я спрашивал одно и то же: сколько и с какого числа, – и записывал в блокнот, где у меня обычно показания счётчиков. К вечеру звонков набралось девять, а страница кончилась.
Вечером я отнёс участковому заявление и запись разговора.
Глеб пришёл в ночь на пятницу, в начале третьего. Не позвонил – постучал, тихо, костяшками.
Лариса открыла первая. Сын стоял на площадке в одной футболке, а на улице было плюс шесть. Левый глаз заплыл, губа разбита, на скуле ссадина. Сумки при нём не было. Был только телефон с треснутым экраном.
– Можно зайти? – спросил он, как сосед.
На кухне он сел на табуретку у косяка с чёрточками и долго держал у лица полотенце со льдом, которое ему сунула мать. Я налил чаю. Он не пил.
– Руслан где? – спросил я.
– Нету Руслана. Три недели как нету.
Автоматы, оказывается, покупали в кредит, на Глеба: два банка, весной. Фирма на Руслане, счёт на Руслане, договоры с бизнес-центрами тоже. В августе Руслан продал все сорок автоматов какому-то оператору и улетел. Телефон выключен, а квартиру, которую он снимал, хозяйка уже сдаёт другим.
– А по расписке кто? – спросил я.
– Его знакомые, – сказал Глеб. – Он меня к ним сам привёл, в июле. Сказал, перехватим до осени. Сегодня приезжали напоминать.
– Сколько всего?
– Много.
– Сколько, Глеб?
Он открыл на телефоне файл. Кредитную историю он, как выяснилось, заказывал неделю назад: хотел взять ещё один кредит, чтобы закрыть старые. Я забрал у него телефон и стал листать сам.
Два банковских кредита, март и апрель, – это я ждал. Ниже пошли займы. 30 000 – 9 июня. 25 000 – 16 июня. 30 000 – 2 июля. Я насчитал одиннадцать. Все летние, все до того, как Руслан пропал.
– Это что? – спросил я. – Июнь. Автоматы тогда, если верить фотографиям, вовсю работали.
Глеб убрал полотенце от лица.
– Не работали они, пап. Ни одного месяца в плюс. Аренда точек, ремонт, а Руслан говорит: надо держать картинку, иначе инвесторы не придут. Я брал займы, чтобы платить банку. И на картинку.
– На какую картинку?
– Офис по часам. Машину на сутки.
– Белую? – спросила Лариса от раковины. – С дисками?
– Восемнадцать тысяч в сутки, – сказал Глеб. – Снимались два часа, остальное время она у подъезда стояла.
– Восемнадцать тысяч, – повторила Лариса. – Чтобы рядом постоять.
Я положил телефон на стол. Значит, про тех, кто держится за квадратные метры, он писал, когда платить банку было уже нечем. Не Руслан ему это придумал. Он сам стоял у чужой машины и сам улыбался.
– Руслан у матери в июне триста тысяч просил, – сказал я. – На вторую партию. Ты знал?
Глеб поднял голову. Левый глаз почти не открывался, и смотрел он на меня одним правым.
– Нет, – сказал он. – Он и у моих одноклассников просил. Я потом узнал.
Я сложил всё на салфетке, столбиком, как он весной складывал мне свои автоматы. Четыре миллиона сто девяносто тысяч.
В шесть утра я оделся и ушёл. Лариса спросила из зала, куда.
– По делу, – сказал я.
***
Когда я вернулся, распечатка с нашей кухней лежала на столе. Лариса сняла её с холодильника и держала телефон у уха.
– Эдуард? Это Лариса Николаевна, с Эльмаша. Вы к нам весной приходить собирались, помните?
Я сел напротив. Глеб стоял в дверях своей комнаты, под чёрточками, умытый, в моей старой рубашке.
– Гена, не начинай, – Лариса прикрыла трубку ладонью. – Я тебя прошу. Продай. Однушку возьмём, нам хватит. Они его в следующий раз совсем убьют, ты понимаешь? Хочешь, на колени встану?
Она и правда начала подниматься со стула, неловко, держась за край стола.
– Сядь, Лар, – сказал я. – Не надо на колени. Послушай сначала, потом звони кому хочешь.
Она села. Эдуард в трубке что-то говорил, тонко и бодро.
Я выложил на стол то, что привёз утром: блокнот со звонками, листок с телефонами обоих банков и бумажку с адресом на Шефской.
– В одиннадцать едем в полицию, – сказал я Глебу. – Пишешь сам. На Руслана – мошенничество. На этих, с распиской, – побои и угрозы. Запись их звонка у участкового уже лежит. В понедельник – в оба банка. Не прятаться, а прийти и просить новый график. Займы – туда же, по одному. Не договоримся – банкротство, через суд, по закону. Только знай: потом пять лет на каждом кредите будешь писать, что банкрот, и три года никаким директором не станешь. Ни автоматов, ни шаурмы.
– Гена, это же годы, – сказала Лариса.
– Годы. А квартира у нас одна. Мне пятьдесят семь, Лар, другой мы уже не заработаем. Продадим – через полгода он придёт за однушкой.
– А этим, по расписке? – она уже плакала. – Давай хоть им отдадим, с вклада. Четыреста тысяч у нас есть. Пусть хоть эти отстанут.
Об этом я думал ещё ночью, над салфеткой. Отдать и забыть было бы проще всего. Только я видел его глаз.
– Людям, которые били моего сына, я ни рубля не дам, – сказал я. – Пусть с полицией разговаривают.
Потом я повернулся к Глебу.
– Условие одно. Живёшь здесь, в своей комнате. Работаешь. Каждый платёж – твой. Я не плачу ни копейки, мать не платит ни копейки. Работа есть. – Я пододвинул к нему бумажку с адресом. – Склад у Михалыча, с понедельника, смена в семь. Я утром у него был. Сорок восемь на руки, а по субботам у него же разгрузка фур, отдельно.
Глеб взял бумажку. Посмотрел на адрес, потом на меня.
– А если я не соглашусь?
– Тогда в полицию всё равно поедем вместе. А дальше – сам. Дверь я не закрою. Квартиру не продам.
Лариса снова поднесла трубку к уху.
– Эдуард, вы не кладите, мы сейчас решим.
Глеб подошёл к столу и забрал у матери телефон. Не вырвал – взял, как берут у ребёнка спички.
– Эдуард, здравствуйте. Это Глеб, я вас весной звал, – сказал он. – Квартира не продаётся. Хозяева против. И я против. Извините, что дёргали.
Он положил телефон на распечатку, на нашу кухню. Туда же, куда весной положил свой я.
– Мам, хватит, – сказал Глеб. – Это мои долги. Не твои и не папины.
Лариса посмотрела на него, потом на меня и встала.
– Ты из сына грузчика сделал, – сказала она мне. – Доволен?
Ушла в зал и закрыла за собой дверь.
Глеб снял со спинки стула мою старую куртку.
– Во сколько, говоришь, полиция?
– В одиннадцать.
– Я ещё раз умоюсь, – сказал он и ушёл в ванную.
Я остался на кухне один. Часы над дверью показывали без двадцати десять, в ванной шумела вода. Распечатку я сложил вчетверо и только тогда заметил, что пальцы меня плохо слушаются. Сунул её в карман и пошёл обуваться.
***
В апреле Руслан выложил закат. Лариса молча показала мне его через Верину страницу: море, Батуми, подпись «Новая глава». Заявление на него в полиции лежит, Руслан в розыске, а закаты у него хорошие.
Люди с распиской больше не звонят. Один банк дал Глебу новый график, второй подал в суд, заседание назначено на двадцатое мая. Займы Глеб закрывает по одному, начиная с самого злого.
Лариса разговаривает со мной через сына. «Глеб, скажи отцу, что пришла квитанция за свет». «Глеб, передай отцу, что ужин на плите». Глеб передаёт.
В субботу он вернулся с ночной разгрузки в шестом часу, я как раз собирался на работу. Куртка у него была серая от пыли, а пальцы он теперь держит, как Михалыч, чуть растопырив, будто в руках ещё коробка. Он сел за стол и долго смотрел на чайник.
– Пап, – сказал он. – Ты прав был тогда. Про стены.
– Чайник выключи, – сказал я. – Кипит.
Он выключил. Посидел ещё.
– Пап, займи восемь тысяч до пятницы. Платёж в среду, а зарплата в пятницу.
– В банк позвони, – сказал я. – Попроси сдвинуть дату на пятницу, это одним звонком делается. Телефон на обороте карточки.
Глеб кивнул и пошёл к себе. Плечом задел косяк, высоко над чёрточкой «16 лет».
На холодильнике, где весной висела распечатка с нашей кухней, теперь висит график, расчерченный Глебом от руки. Тридцать шесть строк, и вычёркивает их он сам, красной ручкой. Седьмую он зачеркнул так, что прорвал бумагу.
