– Тридцать тысяч в месяц, Даш. Не миллионы же. Ты ей дочь или кто?
Стас сказал это через прилавок, громко, при покупательнице, которая как раз выбирала эклеры. Женщина взяла два с заварным кремом и ушла, не дождавшись сдачи. Сорок рублей я потом кинула в баночку для чаевых, не бегать же за ней по улице.
– Дочь, – говорю. – Которую вы в детдом сдали. А теперь помощи хотите?
– Ну, начинается, – он поморщился. – Это когда было-то. По-людски надо, Даш. Мать одна, ноги не ходят, я разрываюсь.
Брата я не видела года четыре, с похорон отчима. Он сильно раздался за это время, щёки повисли, а куртка была та же, синяя, с оторванной кнопкой на кармане. Я почему-то на эту кнопку и смотрела, пока он говорил.
Было это в середине сентября. Нет, вру, раньше, в самом начале: мы как раз собирали торт к юбилею нашей хозяйки, Риммы Фаритовны, ей пятьдесят исполнялось, и весь цех третий день пах апельсиновой цедрой. Я в этой кондитерской на Свободы восьмой год работаю, до этого пекла в столовой при заводе.
– Стас, у меня смена до восьми. Говори толком, чего надо, и езжай.
– Я сказал, чего надо. Или ты её к себе забираешь, или скидываемся на сиделку. Сиделка просит сорок пять, я пятнадцать потяну, остальное твоё. По-людски.
– Нет.
Он не поверил. Переспросил, наклонился ко мне через витрину, чуть не смахнул локтем ценник с корзиночек. Я повторила, и про сиделку, и про «к себе».
– Ты хоть подумай сначала.
– Я тридцать четыре года думаю, Стас. Надумалась уже.
Римма Фаритовна выглянула из цеха, вытерла руки о фартук и ушла обратно. Она всё слышит, но ни во что не лезет, за это её у нас и терпят, хотя характер у неё тяжёлый.
Брат достал из кармана бумажку и положил на прилавок. Номер телефона матери, написанный от руки, крупно, для слепой будто. Номера у меня и правда не было.
– Позвони ей хоть. Она тебя ждёт.
– Тридцать лет ждала, ещё подождёт.
Он постоял, хотел что-то сказать, потом махнул рукой и вышел. Колокольчик над дверью долго дребезжал. Бумажку я не выбросила, сунула в карман фартука, а вечером нашла её там мокрую и в крошках, я в этом кармане тряпку ношу.
***
Дома я рассказала всё Косте, пока он ел гречку с котлетой. Рассказывать было особо нечего, муж и так всю историю знает, ещё с тех пор, как мы познакомились.
А история короткая. В девяносто втором отец ушёл к другой женщине в Череповец, мать работала на моторном, там месяцами не платили, и она отдала меня в интернат. Временно, как она говорила. Стасу было двенадцать, его оставила дома, мальчик же, помощник. Мне было девять. Временно растянулось до восемнадцати.
– Ну и правильно, что отказала, – сказал Костя, пожевал и подумал. – Хотя, Даш. Может, дать им чего-то разово? Тысяч десять. Чтоб отстали.
– Чтоб отстали, никто не даёт. Дашь раз, будешь давать всю жизнь.
– Ну тоже верно.
Он у меня такой, со всеми согласен по очереди. Это не плохо, к этому привыкаешь. Зато он никогда не спрашивал, почему я в сорок три года не умею кататься на велосипеде и терпеть не могу запах хлорки. Я ему за это многое прощаю.
Соня сидела в комнате с дверью нараспашку и делала вид, что учит геометрию. Ей пятнадцать, она всё слышит лучше, чем Римма Фаритовна. Вышла за чаем, постояла у холодильника и спросила:
– Мам, а это бабушка, что ли? Настоящая?
– Настоящая.
– А почему ты мне про неё не рассказывала?
Я сказала, что потом расскажу. Она кивнула и ушла с чаем. Толком я ей так и не рассказала, кстати.
Около десяти телефон пиликнул. Меня добавили в какой-то чат, назывался он «Мама», с сердечком. Там уже лежало голосовое на сорок секунд. Слушать я не хотела, а палец сам нажал.
– Дашенька, это мама. Ты не серчай на Стасика, он не со зла, он замотанный. Я тебе не чужая, Даш. Приедь хоть. Посмотреть на тебя.
Голос был старый и какой-то мокрый. Я его не узнала, честно. Мне в голове всё время слышится другой, молодой и громкий, который на кого-то кричит в коридоре, а на кого, я уже не помню.
Ответила коротко: «Людмила Сергеевна, помогать я не буду. Пожалуйста, не пишите мне». Отправила и пошла к Соне. Там была трапеция, у которой надо было найти площадь, и мы минут двадцать спорили, какое основание считать нижним.
Фотография, где меня нет
Поехала я всё-таки. В субботу, через неделю. Сама себе объясняла, что посмотреть, правда ли ноги не ходят, или Стас набивает цену.
Автобус от Ярославля до Рыбинска идёт часа полтора. Рядом сидел дедушка с ведром яблок, накрытым газеткой, и всю дорогу их пересчитывал. Не знаю, зачем. Яблок меньше не становилось.
А я смотрела в окно и вспоминала почему-то не мать, а Оксанку Белову из нашей группы. Её тоже сдали «на время», и мать к ней ездила каждое воскресенье с варёной сгущёнкой, а через два года забрала. Мы Оксанке завидовали так, что однажды спрятали её ботинки за батарею. Где она теперь, понятия не имею. Ну, это я в сторону.
Мать живёт в однушке на Крестовой, в пятиэтажке. Стас её после смерти отчима обратно перевёз и ремонт там сделал: всё светлое, ламинат, на кухне белые шкафчики. На подоконнике красная герань в двух горшках. За окном берёзы, уже с жёлтым.
По дороге я зашла в «Пятёрочку» и набрала пакет: творог, молоко, гречку, курицу, яблоки. И ещё распечатку из соцзащиты. Я накануне полдня с ними переписывалась. Одинокой пенсионерке с её пенсией положено надомное обслуживание, бесплатно или почти: соцработник приходит два раза в неделю, приносит продукты и лекарства, моет полы. Оформляется через Госуслуги, я собиралась всё сделать сама. Это и было моё «по-хорошему».
Дверь открыла она, с ходунками. Маленькая, полная, крашеная в светлое, в розовой кофте. Я выше её на голову. Мы стояли и смотрели друг на друга, и первая «здравствуйте» сказала я.
– Дашенька. Ну проходи, чего ты.
На кухне она села, а я выкладывала продукты и рассказывала про соцработника.
– Чужие по квартире ходить будут? – перебила она. – Чтоб вся Крестовая знала, что дети мать бросили?
– Вас никто не бросал. Стас к вам каждый день ходит.
– Стасик устал. У него Ирка, трое детей. А ты мне не чужая.
– Людмила Сергеевна.
– Мама я тебе.
– Людмила Сергеевна, вот бумаги. Тут всё написано. Могу оформить хоть в понедельник.
Бумаги она не взяла. Подвинула их локтем к краю стола, и один лист упал. Я подняла.
А потом мать полезла в ящик под столешницей и достала альбом, обычный, в коричневой обложке. Листала долго, пальцы плохо слушались. Нашла фотографию: я, восемь лет, первое сентября, два огромных банта.
– Вот. Я её всё время смотрю. Я ж думала, на год, Даш. На год всего. Потом Гена, Север этот.
Не договорила. Отвернулась к окну и так и сидела, и было видно, что она не играет, ей правда тяжело на меня смотреть. Мне стало её жалко. Противно, но жалко.
На соседней странице была другая фотография, большая, цветная: мать, Стас, Геннадий в пиджаке и ещё какая-то женщина с ребёнком, все у ёлки. Новый год, девяносто третий. Меня там нет. Я в этот Новый год в интернате была, нам давали мандарины по две штуки.
Тут в квартиру вошёл Стас с пакетом из аптеки. Увидел меня и остановился в дверях кухни.
– О. Приехала всё-таки.
– Я с соцзащитой приехала. Вот, бесплатно, два раза в неделю.
– Мы не про соцзащиту договаривались. По-людски же хотели.
– Мы ни про что не договаривались, Стас.
Мать вытерла глаза ладонью и сказала уже другим голосом, твёрдым:
– Стасик узнавал. Дети по закону обязаны родителей содержать. По закону, Даш.
Я прицепила распечатку к холодильнику, под магнит в виде клубники, и ушла. В прихожей у неё стояли тапочки с помпонами, новые, ещё с биркой. Зачем я это запомнила, не знаю.
***
Обратно ехала последним автобусом. Дедушки с яблоками уже не было, было пусто и зябко, водитель слушал по радио передачу про то, как укрывать розы на зиму.
Где-то под Тутаевом позвонила тётя Валя, мамина младшая сестра.
– Дашка, ты у Люды была?
Откуда она узнала так быстро, я так и не поняла. Видимо, Стас сразу позвонил.
– Была.
– Ты это, не горячись. Там не мать воду мутит, там Ирка. Она Стасу сказала: или я с детьми, или твоя мать. Вот он и бегает. А мать твоя, между прочим, тебя искала. В девяносто восьмом, что ли, ездила в интернат твой.
– Не было этого.
– Ну, мне она так говорила. Я не знаю, Даш. Я свечку не держала.
Вы бы поверили? Я вот не знала. В девяносто восьмом мне было пятнадцать, я бы запомнила. Или нет? Нас тогда много кто навещал, шефы с завода, какие-то баптисты с книжками.
Ночью я не спала. Лежала, Костя сопел, а я думала: а вдруг я правда неправа. Старая, на ходунках. Ну сиделка. Ну тридцать тысяч. У нас с Костей не густо, но выкрутились бы. Под утро я почти решила написать Стасу, даже чат открыла.
А потом вспомнила мандарины по две штуки и закрыла.
Что написали про меня в девяносто шестом
Иск пришёл недели через три, в Госуслуги, в среду. Я как раз взбивала крем для медовика, телефон тренькнул в кармане, и я прочитала уже потом, в обед, сидя на ящике у чёрного входа.
Мировой судья, судебный участок в Рыбинске. Взыскание алиментов на содержание нетрудоспособного нуждающегося родителя. Пятнадцать тысяч четыреста рублей ежемесячно, твёрдой суммой. Пенсия у матери, по иску, девятнадцать тысяч двести.
Почему именно пятнадцать четыреста, а не пятнадцать ровно, я так и не узнала. Стас не позвонил, не предупредил. В чате «Мама» с сердечком было тихо.
Я пошла к юристке, к которой Римма Фаритовна ходила, когда судилась с арендодателем. Звали её Инна Робертовна, сидела она в маленьком кабинете над салоном оптики, и на подоконнике у неё стоял пустой аквариум, без воды и без рыб, одни камушки на дне. Я всё время на него косилась.
– Закон тут простой, – сказала Инна Робертовна. – Взрослые дети обязаны содержать нетрудоспособных родителей, если те нуждаются. Ваша мать пенсионерка, нуждаемость суд будет смотреть. Но в Семейном кодексе есть пункт: суд освобождает от этой обязанности, если родитель уклонялся от своих родительских обязанностей. Прав её лишали?
– Нет. Она и отказную не писала. Меня поэтому и не взяли никуда. Приезжали люди, смотрели, а у меня мать живая и прав не лишённая.
– Вот. Значит, надо доказать уклонение. Слова суду не годятся, нужны документы из учреждения. Ваше личное дело, журнал посещений, переписка с матерью, всё, что сохранилось.
Интерната давно нет, его переименовали в центр содействия семейному воспитанию, но дела выпускников у них в архиве. Я в тот же вечер написала заявление на заверенные копии. Ответили, что подготовят за две недели. Инна Робертовна сказала, что если не успеют к заседанию, она попросит отложить.
Эти две недели я никому не пожелаю, честно.
***
Костя всё это время ходил хмурый. На третий день не выдержал.
– Даш, ну давай заплатим. Пятнадцать тысяч. Позор же, с матерью судиться. Весь Рыбинск будет знать.
– Меня в Рыбинске никто не знает. Я там девять лет за забором прожила, в городе была раза четыре.
– Ну Стаса знают. Мать знают.
– Вот пусть Стас и стыдится.
Он ушёл на балкон курить, хотя бросил ещё весной. Я видела через стекло, как он стоит между Сониными засохшими петуниями, которые давно пора выкинуть, и не затягивается, сигарета сама догорает.
Потом позвонил Стас. Первый раз после иска.
– Ты чего там юристов нанимаешь? Мне тётя Валя сказала.
– А ты чего в суд подаёшь, не предупредив?
– Это мать подала.
– Ты за неё заявление писал, Стас. Я твои словечки знаю.
Он помолчал. Потом заговорил, и голос был совсем не злой, усталый:
– Даш, ты думаешь, мне сладко было? Ты в интернате, а я с ней и с Генкой. Он пил так, что я его с лестницы на себе таскал, мне четырнадцать было. Она на работе, а я его с лестницы. Я ей тридцать лет нужен. Я тоже устал, понимаешь?
– Понимаю.
– Ну и вот. По-людски надо, – сказал он уже тише и отключился.
И опять я полночи сидела на кухне. Брат-то в чём виноват? Его тоже никто не спрашивал. Может, отдать эти пятнадцать четыреста, и пусть хоть ему полегче будет. Утром я сказала Косте, что, наверное, заплачу. Он обрадовался, было видно.
А в пятницу позвонили из центра: документы готовы.
Забирать поехала сама, отпросилась у Риммы Фаритовны. Здание то же, только покрашено в бежевый и окна новые. Мне вынесли тонкую папку с заверенными копиями, и я села прямо в коридоре на диванчик и стала читать.
Заявление матери, август девяносто второго: «прошу принять мою дочь временно, на период тяжёлого материального положения, сроком до одного года». Почерк круглый, аккуратный.
Журнал посещений: октябрь девяносто второго, декабрь, январь девяносто третьего. Дальше восемь с лишним лет ни одной строчки с её фамилией.
Письмо директора, март девяносто четвёртого: просим явиться и решить вопрос о дальнейшем устройстве ребёнка. Такое же письмо в сентябре девяносто шестого. Второе вернулось с отметкой «адресат выбыл».
И характеристика из моего дела за девяносто шестой год, рукой воспитательницы: «Девочка спокойная, исполнительная. О матери не спрашивает».
Кто её писал, не помню. Может, Галина Фёдоровна, может, другая, у нас их много менялось. За девяносто восьмой год в журнале не было ничего. Я специально два раза пролистала.
Домой ехала и Косте ничего не написала. Вечером он спросил: ну что, платим? Я положила папку на стол рядом с его тарелкой и пошла в душ.
Один вопрос мировой судьи
Заседание назначили на среду. Нет, на четверг, двадцать второе, в среду я как раз Косте на работу торт пекла, у них там кто-то уходил на пенсию.
Судебный участок оказался в новом здании, светлом, с синими стульями в коридоре и экраном, по которому бежали фамилии. Пахло там сладкими духами, очень сильно, а от кого, я так и не нашла. Я пришла за сорок минут. Инна Робертовна за двадцать.
Мать привёз Стас. Она шла с ходунками медленно, в бежевом пальто, причёсанная, с накрашенными губами и брошкой на воротнике. Увидела меня и отвернулась к стенду с образцами заявлений. Стас кивнул, не подходя. Ирки не было.
Судья, женщина лет пятидесяти, в очках на цепочке, говорила быстро и ровно, как в регистратуре. Сначала читали иск. Потом мать рассказала, что пенсия маленькая, лекарства дорогие, сын один тянет, а дочь живёт хорошо и не помогает. Говорила по бумажке, сбивалась, Стас подсказывал ей из-за спины, пока судья его не одёрнула.
Потом дали слово мне. Я встала и тут же забыла всё, что мы с Инной Робертовной два вечера репетировали. Она передала копии, а я сказала только:
– Меня в девяносто втором отдали в интернат на год. Я там была до восемнадцати. Вот журнал, вот письма директора. Больше мне сказать нечего.
Судья долго листала. Потом сняла очки и спросила:
– Людмила Сергеевна, вы после января девяносто третьего к дочери приезжали?
– Я работала, – сказала мать. – Мы на Север уехали. Там деньги платили.
– Письма из учреждения вы получали?
Мать молчала. Стас смотрел в пол, на свои ботинки. Потом мать сказала тихо, куда-то в стол:
– Гена их, может, прятал. Я не знаю.
Я хотела спросить про девяносто восьмой год. Прямо там, при судье. Не спросила. До сих пор не знаю почему.
Судья ушла в совещательную комнату минут на пятнадцать. Мы сидели в одном коридоре на синих стульях, через три пустых друг от друга. Мать достала из сумки носовой платок и долго складывала его вчетверо, разворачивала и опять складывала.
В иске отказали. Судья зачитала длинное, про установленное уклонение от родительских обязанностей, я половину не разобрала. Инна Робертовна тронула меня за локоть и сказала: всё, поздравляю. А мне почему-то было неловко, что она это сказала вслух.
***
У выхода Стас меня догнал. Мать осталась на крыльце, у пандуса, ждала, пока он подгонит машину.
– Довольна? – спросил он. – Старуху при всех носом в бумажки. По-людски, называется.
– А по-людски это как, Стас? Я год ждала. Год, а потом ещё восемь.
– Да иди ты, – сказал он без злости, устало, и пошёл на парковку.
Мы с Инной Робертовной постояли ещё на крыльце, она закурила тонкую сигарету и сказала, что решение могут обжаловать, но вряд ли. Я кивнула. Потом шла пешком до автовокзала, хотя можно было на маршрутке, и купила в ларьке беляш, который так и не съела.
Вечером Стас удалил меня из чата «Мама». Сам чат, наверное, остался, и сердечко тоже. А на следующий день заблокировал везде, даже в Одноклассниках, где я сто лет не была.
Костя со мной неделю почти не разговаривал. Не ругался, нет. Ел, мыл за собой тарелку, говорил «спасибо», смотрел футбол. Потом как-то отошёл, но я знаю, что он думает: можно было тише. Может, и можно было.
Соня про бабушку больше не спрашивала. Только раз, недели через две, вдруг сказала за ужином, что у них в классе есть девочка из приёмной семьи, нормальная, а с ней почему-то никто не садится. Я говорю: а ты садись. Она говорит: я и сажусь. На этом разговор кончился.
Про мать я узнала от тёти Вали, в конце октября. Соцработника ей всё-таки оформили, через Стаса. Ходит девочка, молоденькая, два раза в неделю, носит творог и лекарства. Бесплатно. Распечатка моя, говорят, так и висит на холодильнике под клубникой. Не знаю, правда это или тётя Валя для красного словца.
Про девяносто восьмой год я её спросила ещё раз. Она сказала: ой, Даш, я уже и сама не помню, может, это и не в девяносто восьмом было. И перевела разговор на внучку, которая поступила в колледж и домой не звонит.
Фотографию с бантами я так и не попросила. Она у матери в альбоме, через страницу от новогодней.
