— Убери руки, — Вадим резко дернул портмоне на себя.
Мелочь со звоном рассыпалась по ламинату. Две пластиковые карты отлетели к плинтусу. Я стояла на коленях, застыв с куском плотного картона в пальцах.
— Ты чего психуешь? — я медленно поднялась. — Я просто хотела достать тысячу курьеру за воду. Ты сам просил.
— Ненавижу, когда лазят в моих вещах!
Он суетливо ползал по полу, собирая монеты. Я посмотрела на картонку, которую успела зажать в ладони. Края обтрепались до мягкой серой бахромы. Пленка ламинации запузырилась. Визитка.
«Доктор медицинских наук. Морозов А.В. Детская челюстно-лицевая хирургия». И телефон. На обороте выцвевшими синими чернилами была выведена дата: «14 мая 2006 года».
Двадцать лет.
— Чья это визитка, Вадик? — я протянула ему кусочек картона.
Он выхватил ее. Засунул в потайной кармашек бумажника. Пальцы у него чуть дрожали. Я обратила внимание, как он сжал челюсти.
— Коллеги.
— Детского хирурга? С две тысячи шестого года? У вас в отделе логистики появились хирурги?
— Оксан, не начинай, — он отвернулся и пошел на кухню. — Случайно завалялась. Мать просила узнать для соседки. Я записал и забыл выкинуть. Сто лет там лежит.
Я потерла кончики пальцев. От старой бумаги странно пахло медикаментами и дешевым табаком.
— Ты не куришь и соседка твоей матери умерла пять лет назад.
Дверь на кухню скрипнула. Он закрылся изнутри.
В среду я приехала в свой салон на полтора часа раньше смены. Администратора еще не было. Я сварила черный кофе в подсобке. Пальцы сами потянулись к телефону.
Номер с визитки я запомнила машинально. Зрительная память на цифры у меня отличная — десять лет веду бухгалтерию двух своих точек.
Я набрала номер. Гудки шли долго.
— Клиника профессора Морозова, слушаю вас, — ответил сухой женский голос.
— Здравствуйте. Мне нужно восстановить историю платежей за прошлые годы, — я старалась говорить ровно. — Потеряла чеки для налоговой. На фамилию Смирнов Вадим.
— Девушка, архив поднимаем только по личному заявлению. У вас кто пациент?
— Я не помню точно, как мы оформляли…
— Имя ребенка назовите, — раздраженно перебила регистратор. — Мы по детям ищем.
Я прикусила губу.
— А какие там у нас есть?
— Женщина, вы издеваетесь? — трубку бросили.
Я сделала глоток остывшего кофе. Дети. У нас с Вадимом не было детей. Точнее, мы пытались семь лет. Я колола гормоны, ездила по клиникам. Вадим сдавал анализы, разводил руками. Врачи говорили — несовместимость. Потом я предложила ЭКО за свой счет. У меня как раз салон пошел в гору, появились свободные деньги. Вадим тогда устроил грандиозный скандал.
— Никаких пробирок! — кричал он весной четырнадцатого. — Значит, не судьба! Богу виднее! Я не позволю тебе пичкать себя химией ради эфемерного шанса.
Тогда я смирилась. Поверила, что он заботится о моем здоровье. Всю энергию я вложила в бизнес. Купила трешку на ВДНХ. Сделала ремонт. Вадим работал простым логистом за семьдесят тысяч, покупал продукты по выходным и считал, что вносит равный вклад. Меня это устраивало. До сегодняшнего утра.
Я открыла на ноутбуке онлайн-банк. Пароль от кабинета Вадима я знала — мы вместе оформляли семейную подписку.
История операций. Поиск. Переводы.
Ничего подозрительного за последний месяц. Оплата коммуналки, бензин, обеды в столовой, подписки. Я переключила фильтр на автоплатежи.
Пусто.
Я закрыла лицо руками. Наверное, я действительно схожу с ума на почве гормонов. Придралась к старой бумажке. Но что-то внутри царапало. Вадим никогда не хранил хлам. Он педант. Выбрасывал чеки в день покупки. А тут — истрепанная картонная карточка в потайном отделе.
Я нажала вкладку «Скрытые счета».
Экран моргнул. Система запросила код из СМС.
Я выдохнула. Вадим спал, когда я уходила. Телефон лежал на тумбочке. Я достала свой мобильный, набрала его номер. Сброс.
Спустя минуту пришло сообщение.
Чего звонишь? На совещании.
Я быстро набрала ответ:
Срочно нужен код. У нас подписка на кино слетела, хочу с твоей карты обновить. Пришли цифры от банка.
Прошло две минуты. Я барабанила ногтями по столу. Экран ноутбука готов был сбросить сессию.
Звякнуло уведомление.
4910. Больше не отвлекай.
Я вбила цифры. Страница обновилась.
В скрытых числился один счет. Накопительный вклад «Целевой». Открыт шестнадцать лет назад. Текущий баланс — ноль.
Я открыла выписку. Каждое пятое число месяца с зарплатной карты Вадима на этот счет переводилось восемьдесят пять тысяч рублей. Ровно. День в день. А сестого числа вся сумма уходила по реквизитам физического лица.
«Игнатьева Марина Сергеевна».
За девятнадцать лет. Каждый месяц.
Я достала калькулятор. Умножила. Цифры на экране не помещались в голове. Почти девятнадцать миллионов рублей.
Где он брал такие деньги, зарабатывая семьдесят?
Ответ пришел сразу. Премии. Мои подарки. Деньги от сдачи моей старой однушки в Медведково, которые я разрешила ему оставлять себе на «мужские расходы» и обслуживание машин. Я сама отдала ему эти деньги.
Открылась дверь подсобки, зашла уборщица, и я поняла, что плачу, не издавая ни звука.
Вечером я заехала к Антонине Валерьевне. Свекровь жила в Митино, в квартире, ремонт в которой я полностью оплатила три года назад.
Она сидела на кухне и резала яблоки. Пахло запеканкой и валокордином.
— Оксаночка, какими судьбами? — она удивленно вытерла руки о фартук. — Вадика нет, он на работе задерживается.
— Я знаю, где он, — я села на табуретку, не снимая пальто. — Кто такая Марина Игнатьева?
Нож со стуком упал на деревянную доску. Антонина Валерьевна побледнела. Она медленно опустилась на стул напротив.
— Ты все-таки узнала.
— Давно она в его жизни? — голос был абсолютно сухим, как песок.
— Оксан, ты только не руби сплеча, — свекровь засуетилась, наливая мне воду из графина. — Это ошибка молодости. Вадик тогда был глупый. Вы только поженились. Выпили на корпоративе, ну и случилось.
— Ребенок есть?
Свекровь отвела глаза.
— Мальчик. Гриша. Ему девятнадцать.
Двадцать лет визитке. Девятнадцать сыну. Все сходится.
— Почему он мне не сказал? — я смотрела на идеальную глянцевую столешницу, за которую отдала сто сорок тысяч.
— А как он скажет? — голос свекрови вдруг окреп, в нем появились злые нотки. — Ты же бизнес-вумен. Жесткая. У тебя все по полочкам. Ты бы его сразу выгнала. А у Гришеньки проблема. У него патология челюсти была с рождения. Операции одна за другой. Миллионы нужны были. Марина воспитателем в саду работала, откуда у нее?
— То есть вы все знали?
— Конечно! Я бабушка! — она гордо вскинула подбородок. — Вадик — настоящий мужик. Он ребенка не бросил. Тянет.
— На мои деньги?
— Ой, да не обеднела ты! — Антонина Валерьевна махнула рукой. — Ты в своем салоне гребешь немерено. У тебя двушка сдается, трешка элитная. А у парня лицо собирали по частям! Тебе жалко для больного ребенка? Сама-то родить не смогла, так хоть чужому помогла.
У меня потемнело в глазах.
— Не смогла? — я встала. — Это ваш сын отказался от ЭКО. Рассказывал про волю Божью.
— И правильно сделал! — выкрикнула свекровь. — У него уже был сын! Ему Гришу надо было на ноги ставить, а не на твои эксперименты с пробирками деньги спускать! Ты бы свои миллионы на своих детей тратила, а Грише бы ничего не досталось!
Я посмотрела на нее. В этом доме не было ни капли стыда. Только холодный, расчетливый план. Они просто доили меня двадцать лет, играя в счастливую семью, чтобы оплачивать операции бастарду. А мне запретили иметь детей, чтобы не создавать конкуренцию за мой же кошелек.
Я достала из сумки ключи от ее квартиры и положила на стол.
— Документы на эту квартиру оформлены на меня, — тихо сказала я. — У вас ровно неделя, чтобы собрать вещи.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула свекровь, хватаясь за сердце. — Я старый человек!
— Выселять вас будут приставы.
Я развернулась и вышла в коридор, хлопнув дверью так, что с вешалки упали зонты.
Вадим сидел на диване в гостиной. В темноте горел только торшер. Перед ним лежал собранный чемодан. Мой чемодан, дорогой, пластиковый.
Я зашла в квартиру, скинула туфли.
— Мать звонила, — глухо сказал он. — Ты правда хочешь выгнать старуху на улицу?
— Не на улицу. Она может переехать к твоей Марине, — я прошла к бару, налила себе воды. Руки дрожали.
— Оксан, послушай, — Вадим поднялся. Лицо его было серым. — Я был трусом. Признаю. Но ты должна понять. Гриша был инвалидом. Мы прошли через ад. Первая операция, вторая. Ему кости ломали и заново сращивали.
— Меня не волнуют чужие кости, — отрезала я. — Меня волнует, что ты лишил меня шанса стать матерью ради того, чтобы тянуть свою вторую семью за мой счет.
— Я не хотел отбирать у Гриши мои деньги!
— Твои? — я усмехнулась. — Мои деньги, Вадим. Аренда моей квартиры. Мои подарки. Ты даже машину покупал на мои сбережения.
— Я работал!
— За копейки, которых не хватало бы на твои платежи хирургу.
Я открыла тумбочку в прихожей, достала его загранпаспорт, ключи от моей машины. Бросила на диван.
— Чемодан оставишь. Возьмешь спортивную сумку. И выметайся.
Вадим вдруг упал на колени. Прямо на светлый ковер.
— Оксан, умоляю. — Он пополз ко мне, пытаясь схватить за руки. — Грише в следующем месяце предстоит финальная операция. Ставят импланты. Если я сейчас не переведу Марине восемьдесят пять тысяч и не оплачу материалы, квота сгорит. Мы ждали два года. Оставь мне деньги от аренды на этот месяц. Пожалуйста. Потом я уйду навсегда.
— Уйдешь сегодня. Без копейки.
— Ты же убьешь пацана! — закричал он, сжимая кулаки. — Он не сможет нормально есть, говорить! Он останется уродом на всю жизнь! Как ты с этим жить будешь? У тебя же сердце есть!
Я смотрела на него сверху вниз. Человек, с которым я спала в одной кровати двадцать лет. Человек, который гладил меня по голове, когда я плакала после очередного отрицательного теста на беременность. И в тот же вечер переводил мои деньги другой женщине.
— Уходи, — я дважды нажала на кнопку вызова охраны на домашней панели.
— Ты тварь бездушная! — Вадим вскочил, пнул кресло. — У тебя одни цифры в башке! Ты никогда никого не любила, только свои салоны! Тебе воздастся, поняла? Никто тебе стакан воды не подаст в старости!
Я молча открыла входную дверь.
— Пять минут до приезда охраны, — я посмотрела на настенные часы.
Он схватил сумку, сунул туда документы. В прихожей он остановился, злобно глядя на меня.
— Гриша будет нормальным человеком. А ты сгниешь тут в одиночестве со своими бабками.
Он шагнул в подъезд. Я захлопнула дверь, провернула замок на три оборота. В тишине квартиры громко тикали часы. Я подошла к его куртке, которую он в спешке забыл на крючке. Полезла во внутренний карман, достала потертое портмоне из кожзама. Открыла потайной кармашек.
Визитка была там. Я медленно разорвала плотный ламинированный картон пополам, слушая хруст пластика. Бросила обрывки в мусорное ведро к картофельным очисткам.
Я отняла у тяжело больного парня, который ни в чем не виноват, последнюю надежду на нормальную жизнь.
Оправдывает ли мое собственное горе то, что я сделала?
