– Я не обязан перед тобой отчитываться, – сказал муж, пропав на все выходные. В понедельник его вещи были на лестничной клетке

Сережа застегивал спортивную сумку в прихожей так старательно, будто вез в ней что-то хрупкое, и Анжелика заметила это раньше, чем новую куртку. Куртку она сама купила ему в сентябре на распродаже, и он тогда сказал, что в таком только людей смешить. Теперь он стоял в ней перед зеркалом, поворачивался боком и брызгал на шею одеколоном, который обычно берег для чужих свадеб.

– Ты куда собрался? – спросила она, вытирая руки о полотенце.

– По делам.

– В пятницу, в девять вечера, по делам?

Он не ответил и наклонился зашнуровать ботинок. Анжелика сходила на кухню, достала из ящика с квитанциями два билета и вернулась с ними в прихожую. Билеты были на завтра, на семь вечера, на комедию с тем самым актером, про которого Сергей месяц назад сказал за ужином, что вот его бы посмотрел.

– Сережа, у нас завтра театр, ты помнишь? Я брала партер, по три тысячи.

– Сдай.

– Как сдай? За сутки их не принимают! Ты мне хоть скажи, ты к завтрашнему вечеру вернешься?

Сергей выпрямился, взял сумку и посмотрел на нее так, как смотрят на кассиршу, которая третий раз пробивает не тот товар.

– Я не обязан перед тобой отчитываться.

Сначала она даже засмеялась, коротко и глупо, потому что фраза была из какого-то сериала и совсем не подходила к их прихожей с облезлой обувницей и пакетом картошки у двери.

– Ты не обязан? – переспросила она. – Ты в моей квартире живешь, мои котлеты ешь, я твои носки по всем углам собираю, и ты не обязан сказать, когда вернешься?

– Опять началось, – Сергей поморщился. – Моя квартира, мои котлеты. Ты бы мне еще чек выставила!

– А может, и выставлю!

– Я тебе что, мальчик, каждый шаг докладывать? Тридцать лет докладывал, хватит с меня!

Он шагнул к двери, и она вцепилась в ремень сумки. Сергей дернул, ремень вырвался у нее из пальцев, обжег ладонь, и билеты разлетелись по полу.

– Руки убери! – рявкнул он. – Совсем уже с ума сошла на своей работе!

– Куда ты идешь?! Скажи по-человечески, куда ты идешь!

Дверь хлопнула так, что с вешалки съехал ее шарф. Анжелика стояла в прихожей, терла ладонь и слушала, как он вызывает лифт и насвистывает, пока тот едет. Потом она подняла билеты, на одном из которых остался отпечаток его подошвы, и положила оба на обувницу.

В субботу утром пришел мастер от интернет-провайдера, которого Сергей сам вызывал еще во вторник, и выяснилось, что договор оформлен на него и без его паспортных данных мастер ничего делать не будет. Анжелика набрала мужа прямо при мастере, держа телефон у уха и виновато улыбаясь. Гудки шли долго, до самого автоответчика.

– Может, он за рулем, – сказала она.

– Да мне без разницы, хозяйка, – ответил мастер и уже обувался. – Перезапишетесь в приложении.

К обеду она позвонила еще дважды. На третий раз механический голос сообщил, что абонент недоступен, и Анжелика минуту смотрела на экран, пытаясь сообразить, может ли разрядиться за полдня телефон у человека, который не выпускает его из рук даже за обедом.

Она написала: Сережа, ты где? Мастер приходил, нужен твой паспорт, перезвони. Сообщение ушло и повисло с одной галочкой. В четыре она написала еще: Ты живой вообще? Скажи хоть слово. Без двадцати шесть, уже одетая для театра, она набрала его снова, снова услышала тот же голос и закричала прямо в трубку, хотя там никого не было:

– Да возьми ты телефон, скотина!

Потом ей стало стыдно перед соседями за стенкой, и она рассердилась на себя уже за этот стыд.

В театр она все-таки поехала. У входа она отдала второй билет женщине в пуховике, которая спрашивала лишний, и не взяла денег, хотя та совала ей тысячу. Весь первый акт соседка смеялась громко, от души, хлопала себя по коленям, а Анжелика сидела рядом и каждые пять минут проверяла телефон под сумкой. В антракте она увидела, что оба ее сообщения отмечены как прочитанные, а под именем Сергея висит строчка: был в сети две минуты назад.

Она вышла в фойе, встала у колонны и набрала его еще раз. Абонент опять был недоступен, хотя прошло всего две минуты. Он включил телефон, прочитал, что она волнуется, и выключил его обратно. На второй акт Анжелика не пошла, а поехала домой на такси за семьсот рублей и всю дорогу держала телефон в руке экраном вниз.

В воскресенье к полудню она перебрала в голове больницы, аварии и сердечные приступы, а потом, злясь на себя, набрала Виталия. Сын жил в Казани, работал в конторе, где все время что-то внедряли, и в выходные обычно отсыпался.

– Мам, привет, – голос у него был сонный. – Что-то случилось?

– Да нет, ничего. Я так, спросить. Отец тебе не звонил?

– Звонил вчера вечером, вернее, фотки прислал. Они там с дядей Колей и мужиками на какой-то базе на Волге. Шашлыки, баня, все дела. А что?

Анжелика стояла посреди кухни с половником в руке, потому что зачем-то начала варить суп на двоих, и молчала.

– Мам?

– Слышу. Он мне говорил, я просто забыла, где это.

– Ну вот, а ты переживаешь. Ему там хорошо, судя по всему. Прислать?

Фотографии пришли через минуту. Сергей в новой куртке стоял у мангала с шампуром наперевес, на втором снимке сидел за длинным столом с поднятой рюмкой и красным довольным лицом, на третьем лежал в шезлонге и показывал в камеру большой палец. Телефон на этом снимке лежал у него на животе, целый и, судя по всему, вполне заряженный.

Виталий перезвонил сам минут через десять.

– Мам, я чего-то не понял. Он тебе правда говорил?

– Правда.

– Ты врать никогда не умела. Он вообще с тобой разговаривает? Я когда звоню, он даже трубку тебе не передает, говорит, мать занята. Ты у него всегда занята, получается.

– Хочешь, я ему позвоню и скажу пару ласковых?

– Не смей! – сказала она резче, чем хотела. – Еще не хватало, чтобы он решил, что я на него сыну жалуюсь. Отдыхает человек, и пусть отдыхает.

Она нажала отбой и швырнула половник в раковину, а он отскочил на пол и забрызгал супом линолеум и ее тапки. Анжелика посмотрела на жирное пятно, потом на третью фотографию, которая все еще светилась на экране, и выключила газ под кастрюлей.

Вечером она пошла в гостиную за гладильной доской и споткнулась о чехол с удочками, который стоял поперек прохода с весны. Анжелика выругалась и пнула чехол, тот упал ей же на ногу, и от этой обиды, мелкой и смешной, ей захотелось разнести всю комнату.

Гостиную она давно не считала своей. Здесь стояло его кресло с откидной спинкой, купленное в прошлом году с ее карты, потому что у него как раз кончилась зарплата, и он обещал отдать в декабре. Она открыла банковское приложение, долистала до прошлого ноября и нашла платеж на шестьдесят четыре тысячи девятьсот. Никакого декабря потом не случилось, а на ее вопрос он ответил, что в семье не считаются, и в тот же вечер включил футбол погромче.

На ее швейной машинке лежала коробка с его болтами и проводами, и машинка третий год стояла под ней зачехленная. На батарее висели его носки, на подоконнике стояла пепельница, хотя курил он только на балконе и только при гостях. В серванте за стеклом лежало большое овальное блюдо, которое мама подарила ей на свадьбу. На этом блюде она два года назад подавала холодец его друзьям, когда они ввалились вчетвером прямо в ее день рождения, потому что Сергей позвал их с утра и забыл ей сказать. Она тогда резала колбасу до часу ночи, а подруга Ира так и ушла, не дождавшись ее за стол.

– Ну конечно, – сказала Анжелика вслух. – Не обязан он.

Она вытащила блюдо из серванта, и оно оказалось тяжелее, чем она помнила. Анжелика подняла его над головой и со всей силы грохнула об пол прямо у его кресла. Осколки разлетелись под диван и под телевизор, один отскочил ей в лодыжку и оцарапал до крови. Следом полетела пепельница, потом его пивной бокал с эмблемой какого-то завода, а носки она сорвала с батареи и вышвырнула в коридор.

– Удобно тебе было?! – кричала она в пустую комнату. – Удобно, да?! Пришел, поел, лег! Я тебе кто?! Домработница бесплатная?!

В стену постучали, сначала вежливо, потом кулаком. Анжелика подошла и тоже ударила по стене ладонью, так что заныло запястье.

– Терпите! – крикнула она соседям. – Я тридцать лет терпела, и вы потерпите!

Потом она села на пол среди осколков, прямо в домашних штанах, и разревелась громко и некрасиво, с икотой, вытирая лицо рукавом. Ревела она долго, пока не охрипла, а потом встала, принесла веник и смела стекло в одну кучу у его кресла, аккуратно, как сметают крошки после гостей.

Ближе к полуночи она достала с антресолей два больших чемодана, с которыми они ездили в Анапу, когда Виталий еще ходил в школу. Колесико у одного давно отломалось, и она волокла его по коридору боком, царапая ламинат.

Одежду из шкафа она сначала складывала по привычке, рукав к рукаву, и на третьей рубашке поймала себя на этом. Тогда она сгребла всю его полку в охапку вместе с вешалками и запихнула в чемодан как есть. Следом полетели свитера, джинсы и спортивный костюм, в котором он лежал по выходным на диване. Ботинки и кроссовки она сложила в коробку из-под микроволновки, туда же ссыпала из ванной его бритву, пену и таблетки от давления, а сверху, подумав, положила тонометр, потому что давление в этом доме мерил только он. С холодильника она сняла расписание футбольных матчей, которое он прилепил туда в августе, и бросила в пакет вместе с магнитом.

Документы лежали в синей папке в нижнем ящике стола. Анжелика вынула оттуда свое свидетельство о собственности и переложила в сумку, а его диплом, военный билет и медицинский полис убрала в пакет и замотала скотчем. Скотч визжал на всю квартиру, и ей нравился этот звук.

К часу ночи в коридоре стояли два чемодана, армейский баул, коробка с обувью, три пакета из «Ленты» и чехол с удочками, прислоненный к двери. Кресло она вытащить не смогла, сил не хватило даже сдвинуть его с места, и она пообещала себе, что завтра позвонит грузчикам.

Телефон зажужжал на тумбочке, когда она заклеивала последнюю коробку. Анжелика глянула на экран, не выпуская скотч из рук. Сообщение было от Сергея, первое за двое суток: Завтра вечером буду. Сделай что-нибудь нормальное поесть, а то тут одно мясо.

Она перечитала его два раза, положила телефон экраном вниз, оторвала зубами кусок скотча и крест-накрест заклеила коробку сверху.

***

В понедельник Анжелика проснулась в шесть, без будильника, и первым делом позвонила начальнице. Та выслушала про давление и про то, что надо дождаться мастера, и сказала, что квартальный отчет все равно никуда не убежит. Анжелика положила трубку, вышла в коридор и долго стояла перед чемоданами, а потом пнула тот, что был без колесика, и он завалился набок.

Виталию она позвонила в восемь, когда он наверняка уже ехал в метро. В трубке гудело и кто-то кашлял рядом.

– Мам, ты чего так рано? Опять отец?

– Виталик, я с ним расхожусь. Вещи его собрала, сегодня вынесу.

В трубке стало тихо, только объявили какую-то станцию.

– Подожди, в смысле расходишься? Из-за выходных, что ли?

– Из-за выходных тоже.

– Мам, ну ты хоть дождись его, пусть объяснит. Может, у него там правда что-то было, ну мало ли. Вы же тридцать лет вместе, нельзя так с плеча.

– Он мне уже все объяснил, сынок, – сказала Анжелика и сама удивилась, какой ровный у нее голос. – Каждый день объяснял, как я ему котлеты подаю, а он мне спасибо сказать не может. Ты сам вчера про трубку говорил.

– Я же не к тому говорил, чтобы ты его выгоняла!

– А я и не тебя спрашиваю.

Виталий что-то начал про то, что ему сейчас выходить и он перезвонит, и Анжелика сказала, что не надо, что все нормально и пусть он спокойно работает. После разговора она еще минуту держала телефон у груди, а потом открыла входную дверь и подперла ее табуреткой.

Чемоданы она вытаскивала по одному, упираясь коленом. Тот, что был без колесика, царапал плитку на площадке так противно, что из соседней квартиры выглянула Галина Ивановна в халате, та самая, что стучала вчера в стену.

– Это что у вас тут, переезд? – спросила она, разглядывая баул с удочками.

– Переезд, – ответила Анжелика. – Только не у меня.

Галина Ивановна поджала губы, посмотрела на пакеты из «Ленты», потом на Анжелику, и вдруг сказала совсем другим голосом:

– Ты это, кресло его тоже выставляй, я Мишке своему скажу, он поможет.

Мишка, ее сорокалетний сын, вышел через десять минут в майке и тапках, молча взялся за кресло с одной стороны, Анжелика с другой, и вдвоем они выволокли его на площадку, где оно встало боком у мусоропровода. Мишка потер поясницу, сказал, что кресло хорошее, жалко, и ушел досыпать.

Слесаря она нашла по объявлению на столбе у подъезда. Он пришел к одиннадцати, щуплый парень с ящиком, присел у двери и спросил, какую личинку ставить, подешевле или нормальную.

– Нормальную, – сказала Анжелика. – Самую нормальную, какая есть.

– Ключи все сразу заберете, или кому-то еще делать будем?

– Все мне.

Он провозился минут двадцать, а она стояла рядом и смотрела, как старый цилиндр с черным налетом ложится на газету. Когда слесарь ушел, она проверила новый замок четыре раза, закрывая и открывая, пока ключ не стал проворачиваться легко, а старую личинку завернула в газету и выбросила в мусоропровод, прямо мимо кресла.

Сергей поднялся на этаж в начале восьмого. Анжелика услышала лифт, потом его шаги и то самое насвистывание, с которым он уходил в пятницу, и оно оборвалось на полуноте. Она стояла в прихожей, в метре от двери, и смотрела в глазок.

Сергей был загорелый, в новой куртке, с той же сумкой через плечо и с пакетом, из которого торчала копченая рыба. Он постоял над чемоданами, поддел баул носком ботинка, потом увидел свое кресло у мусоропровода и вдруг хмыкнул.

– Ну-ну, – сказал он громко, явно для двери. – Театр устроила, значит. Сама себе театр.

Он достал ключи, вставил свой ключ в замок и повернул. Ключ не повернулся. Сергей вынул его, посмотрел на него, будто ключ был виноват, и вставил снова, уже с силой, так что дверь дрогнула.

– Анжела! – Он ударил ладонью в дверь. – Анжела, открой, я знаю, что ты дома!

Телефон у нее в руке зазвонил, и она взяла трубку, не отходя от глазка.

– Ты что, замок поменяла?! – орал он одновременно в трубку и сквозь дверь, и голос доходил до нее дважды. – Ты совсем уже?! Открывай давай, хватит цирк устраивать, я с дороги, жрать хочу!

– Вещи твои собраны, Сережа, – сказала Анжелика через дверь, и трубку опустила. – Все там, можешь забирать.

– Что значит забирать?! Ты в своем уме?! Открой дверь, я сказал!

Он колотил в дверь кулаком, потом ногой, и от каждого удара в прихожей звенела ложечка для обуви на крючке. На площадке хлопнула соседская дверь, и Галина Ивановна что-то сказала, а Сергей рявкнул на нее, чтобы шла к себе и не лезла.

– Это истерика у тебя, понимаешь?! – кричал он. – Климакс у тебя, вот что! Нормальные бабы мужика с выходных встречают, ужин ставят, а ты вещи на лестницу! Я тебе муж, мы расписаны, ты не имеешь права!

– Расписаны, – согласилась Анжелика. – А квартира моя, я ее за шесть лет до тебя купила, и ты это лучше меня знаешь.

– Да мне плевать, когда ты ее купила! Я тут тридцать лет живу! Я тут полы перестилал!

– Ты один раз перестилал, в девяносто девятом, и я тебе за это до сих пор спасибо говорю.

За дверью стало тихо, и она прижалась к глазку. Сергей стоял, уперев руки в бока, и смотрел на чемодан без колесика, потом сел на него, и чемодан под ним просел.

– Слушай, – сказал он уже ниже, но все еще зло. – Ну куда я сейчас пойду, на ночь глядя? Ты соображаешь? Я на вокзале ночевать должен?

– У тебя дядя Коля есть, – сказала Анжелика. – И база на Волге.

– Да при чем тут база?! Я с мужиками съездил отдохнуть, один раз за год! Один раз! Это преступление теперь?!

– Ты мог сказать. Одно слово мог сказать, куда едешь.

– Я тебе ничего не обязан говорить, я взрослый мужик! – Он вскочил и снова врезал по двери. – Я не на поводке у тебя, ясно?!

– Ну так и иди без поводка, – сказала она и отошла от глазка, потому что у нее задрожал подбородок и ей не хотелось, чтобы это было слышно.

Он еще минут десять стучал, звонил, писал сообщения, которые одно за другим высвечивались у нее на экране: Открой. Анжела, не позорь меня перед соседями. Я сейчас полицию вызову. Ты пожалеешь. Потом Сергей стал звонить кому-то другому, и сквозь дверь она услышала, как он говорит с сыном.

– Виталь, ты знал?! Ты знал, что мать задумала?! Она меня из дома выкинула, ты понимаешь?! Замки сменила!

Виталий говорил долго, а Сергей слушал и несколько раз пытался перебить, но не получалось.

– Да при чем тут это?! – крикнул он наконец. – Ну и что, что я сказал! Я так сказал, в сердцах! Ты на чьей стороне вообще?!

Потом он замолчал, и Анжелика снова подошла к глазку. Сергей стоял с телефоном в опущенной руке и смотрел на экран, на котором, видимо, уже закончился разговор. Он был похож на человека, которому в магазине сказали, что карта не проходит, при полной очереди сзади.

– Пацан тоже, – сказал он ни к кому. – Отец не обязан, видишь ли, отчитываться. Умник.

Он долго вызывал лифт и таскал вещи по одной, ругаясь на чемодан без колесика, на удочки, которые не влезали в кабину целиком, и на Анжелику, громко, чтобы она слышала. Кресло он попытался поднять, оторвал от пола на десять сантиметров и уронил обратно.

– Кресло я завтра заберу, – сказал он в дверь. – Слышишь? И не вздумай его на помойку. Оно, между прочим, мое.

Анжелика ничего не ответила. Она пошла на кухню, вылила в унитаз воскресный суп на двоих, который так и стоял в кастрюле, и долго терла кастрюлю губкой, хотя та отмылась с первого раза.

На следующий день Сергей позвонил в шесть вечера и спросил, можно ли приехать за остальным. Голос у него был тихий и какой-то сиплый, будто он всю ночь проговорил или курил без перерыва. Анжелика сказала, что можно, и что кроме кресла осталась одна коробка, которую она вчера не нашла куда приткнуть.

Он приехал с дядей Колей, и Коля, увидев Анжелику на пороге, сразу отвел глаза и сказал, что подождет внизу, в машине, и пошел за креслом к мусоропроводу. Сергей был в старой куртке, не в новой, и держал в руке торт в прозрачной коробке, «Наполеон» из кулинарии на углу, тот, который она любила, а он называл бабкиной слойкой.

– Это тебе, – сказал он и протянул торт.

Анжелика торт не взяла, и он постоял с ним, а потом поставил на кресло, рядом с собой.

– Слушай, Анжел, ну давай нормально поговорим, – начал он, переминаясь на коврике. – Ну погорячился я, признаю. Ну сказал лишнего. И телефон этот, черт с ним, выключил, потому что ты бы все равно начала пилить, я знаю. Я больше так не буду, честно. Хочешь, буду каждый раз говорить, куда еду. Хочешь, вообще никуда без тебя не поеду.

– Не хочу, – сказала Анжелика.

– Ну чего ты не хочешь? Я ж нормально предлагаю! Тридцать лет, Анжела, ты подумай! Из-за одних выходных!

Она пошла в гостиную и вернулась с коробкой, той самой, с его болтами и проводами, которая три года стояла на ее швейной машинке. Коробка была тяжелая, и в ней что-то перекатывалось и звякало.

– Ты не на выходные пропал, Сережа, – сказала она и сунула коробку ему в руки. – Ты пропал лет десять назад, когда я тебя на день рождения ждала, а ты мне Колю с мужиками привел. Просто вещи твои тут лежали, и я думала, что ты дома.

Сергей открыл рот, хотел что-то сказать и посмотрел на коробку, как будто впервые ее видел.

– Это что, из-за дня рождения? – спросил он наконец. – Ты это до сих пор помнишь?

– Я все помню. Кресло, кстати, ты мне шестьдесят четыре девятьсот должен, но можешь не отдавать. Считай, подарок.

Внизу просигналил Коля, коротко и неуверенно. Сергей перехватил коробку поудобнее, постоял еще секунду, потом зачем-то взял с кресла торт, неловко прижал его сверху к коробке подбородком и пошел к лифту. Кресло они с Колей тащили по лестнице, потому что в лифт оно не влезло, и Анжелика слышала, как они переругиваются между этажами и как Коля говорит ему, чтобы держал ровнее.

Она закрыла дверь, повернула ключ два раза и пошла в гостиную. Там, где стояло кресло, на ламинате остались четыре вдавленных квадрата, а под ними лежал старый пульт от телевизора, который Сергей искал весной и обвинял ее, что она его выкинула. Анжелика положила пульт на тумбочку, стянула с машинки пыльный чехол, достала из ящика катушку с синими нитками и начала заправлять иголку.

Оцените статью
– Я не обязан перед тобой отчитываться, – сказал муж, пропав на все выходные. В понедельник его вещи были на лестничной клетке
Родители отдали брату все деньги и потребовали квартиру, но дочь молча достала договор