– Лариса Борисовна? Это Ульяна, турагентство на Мира. Напоминаю про Ессентуки: доплата до десятого июня.
– Помню, – сказала я и сдвинула ноутбук с вакансиями на край стола. – Внесу.
– Отлично. И ещё: ваучеры по Турции готовы, я их вам на почту отправила. У Зои Петровны в карточке ваш адрес стоит, по всем её турам.
– По какой Турции?
– Станислав Борисович с супругой, Белек, вылет двадцатого. Мама ваша в пятницу оплатила полностью, картой.
Станислав Борисович – это Стас, мой младший брат. Сорок один год, а мама до сих пор кладёт ему котлету побольше и спрашивает, не дует ли от окна.
– Ульяна, а сколько вышло?
– Двести девяносто тысяч на двоих. Одиннадцать ночей, пятёрка, всё включено. Отель хороший, я Зое Петровне сама его советовала.
– Двести девяносто, – повторила я.
– Ну да, в июле дешевле не найдёшь, сезон. Вам чек тоже переслать?
– Пересылайте.
Письмо пришло через минуту. Два ваучера, две фамилии, фотография бассейна с голубыми лежаками и пальмой в кадке. Я посмотрела на бассейн, потом на открытую вкладку с ипотекой, где красным горела дата следующего платежа.
Я закрыла ноутбук, сунула телефон в сумку и через сорок минут уже звонила в родительскую дверь.
Холодильник у родителей весь в магнитах. Анапа, Пятигорск, Кисловодск два раза, Ессентуки пять раз подряд. Каждую из этих поездок оплачивала я и каждый раз приносила маме путёвку в конверте, как открытку к празднику. А пятого числа каждого месяца с моей карты уходило маме ещё пятнадцать тысяч на жизнь.
Мама резала капусту на щи и не обернулась.
– Ульяна позвонила, – сказала она. – Вот ведь язык без костей.
– Мам, это правда?
– Тише. Отец лёг после обеда.
– Ты мне три недели назад отказала. Я просила восемьдесят тысяч. В долг, мама, на два платежа по ипотеке. Ты сказала, что вы с отцом от пенсии до пенсии.
– Так и есть.
– А Турция?
– Это другие деньги, – мама смахнула капусту с доски в кастрюлю. – Это мы Стасику давно откладывали. Его деньги, считай.
– А мне не откладывали?
Она наконец повернулась. Нож держала остриём вниз, как учительница указку, – тридцать лет в школе, привычка осталась.
– А тебе зачем, Лара? Ты у нас сильная, справишься. Ты всегда справлялась. А Стасик весь на нервах, у них с Диной всё на волоске висит. Не отдохнут вдвоём – разбегутся. Тебе этого надо?
– Мне надо платить ипотеку.
– Найдёшь работу – заплатишь. Ты же у нас умная, с двумя дипломами.
– Меня сократили в марте, мам. Выходное пособие кончилось. Я хожу по собеседованиям, и везде мне говорят, что перезвонят.
– Ну вот и перезвонят. – Мама вытерла руки о полотенце, и голос у неё стал деловой, как на родительском собрании. – Кстати. Раз ты всё равно дома сидишь, будешь кота кормить, пока брат в Турции. Дина тебе ключи завезёт.
Раз ты всё равно дома сидишь. Я взяла со стула свою сумку.
– Не буду.
– Это как?
– Так. Кота пусть кормит тот, кто летит. Или соседку попросят. И с Ессентуками, мама. Доплату до десятого я вносить не буду. Мне нечем.
Мама положила полотенце на стол и разгладила его ладонью, будто от этого что-то зависело.
– Отцу сама скажешь. Он с марта дни в календаре зачёркивает.
– Что я зачёркиваю? – спросил отец из коридора.
Он стоял в дверях кухни в мятой майке, заспанный, и смотрел то на меня, то на маму, то на холодильник с магнитами.
– Ничего, Боря, – сказала мама. – Дочь у нас обиделась. Брату путёвку пожалела.
– Я не пожалела, папа. Я спросила, почему мне в долг нельзя, а ему в подарок можно.
Отец почесал затылок и ничего не ответил. В прихожей он подал мне ложку для обуви, подождал, пока я застегну ремешок, и вышел следом на площадку.
– Ты, Лар, не руби сгоряча, – сказал он, придерживая дверь. – Мать есть мать. Я завтра к тебе сам заеду, поговорим по-людски.
***
Отец приехал в девять утра, с пакетом редиски с дачи и отвёрткой в нагрудном кармане. Отвёртку он возит с собой всегда: у меня третий год болтается дверца шкафа в прихожей, и каждый его приезд начинается с неё.
– Мать неправа, – сказал он, подкручивая петлю. – Я ей так и сказал.
– А она что?
– А она говорит, ты неблагодарная. – Отец подёргал дверцу, та держалась. – Ну, это сгоряча.
Я поставила чайник. Отец сел за стол и положил отвёртку рядом с сахарницей, как ложку.
– Ты пойми, Лара. Стас – он стеклянный. Чуть тронешь – трещина. А ты в меня пошла, ты двужильная.
– Пап, у меня ипотека. Мне на платёж хватит до июля, а дальше я не знаю, что будет.
– А мы тебе что, чужие? Придумаем что-нибудь. – Он развёл руками. – В семье, Лара, не считаются.
– Это я заметила.
Он не понял или сделал вид, что не понял. Достал из пакета редиску, обтёр о брюки и откусил.
– Я пятый год в Ессентуки езжу. Пятый. Там у меня колени отпускает, я потом всю зиму на даче как молодой бегаю. – Отец положил недоеденную редиску на блюдце. – Седьмого мне семьдесят пять. Ты что, мне юбилей испортишь из-за Стаськиной Турции?
– Папа, я не юбилей порчу. Я спрашиваю, почему у вас на него нашлось, а на меня нет.
– Мать сказала – это его отложенные. Значит, его.
– Ты сам в это веришь?
Отец посмотрел в окно, на детскую площадку, где соседский мальчишка третий раз подряд съезжал с горки на животе.
– Я, Лара, верю, что в семье не считаются, – повторил он. – Мне больше и верить нечему в мои годы.
Чайник вскипел и отключился. Я налила отцу чай, бросила два куска сахара, как он любит, и поставила перед ним кружку.
– Хорошо, – сказала я. – Доплачу. После твоего юбилея, до десятого успею.
Отец просиял, будто я ему уже вручила путёвку. Обнял меня одной рукой, второй забрал со стола отвёртку и уехал довольный, с пустым пакетом под мышкой.
Дверца в прихожей после его ухода продержалась ровно до вечера.
Стас позвонил в воскресенье, ближе к обеду.
– Ларис, привет. Слушай, мама говорит, ты на неё наорала.
– Не наорала. Спросила.
– Да какая разница. Она полночи потом давление мерила.
– Стас, ты зачем звонишь?
– Да тут такое дело. – Он вздохнул длинно, со стоном, как вздыхал ещё в школе перед контрольной по алгебре. – Выручи, а? Мне на страховку и на обмен пары тысяч не хватает. У меня сейчас вообще туго, я на мели, честно.
В трубке кто-то крикнул: «Фары полировать или только кузов?»
– И фары, – сказал Стас в сторону. – Ларис, ты тут?
– Тут. Ты где?
– На мойке. Машину на детейлинг загнал перед отпуском, её же три недели никто мыть не будет.
– Денег не дам.
– В смысле?
– В прямом. У меня их нет. Меня сократили, ты слышал.
– Слышал. Ну так найдёшь, ты всегда находишь. – Стас помолчал, и я услышала, как рядом зашумела вода из шланга. – Тогда хоть чемодан дай. Синий, большой. У нас один маленький, Динкины платья не влезут.
– И чемодан не дам.
– Ну ты и стала, – сказал Стас тем тоном, каким говорят про испортившуюся погоду. – Мама права. Тебя эта работа совсем испортила.
– Не работа, Стас. Её отсутствие.
Он отключился первым. Через минуту пришло сообщение, только не от него, а от Дины: «Лара, можно с тобой встретиться? Без Стаса. Мне надо тебе одну вещь сказать».
***
Склад молочной продукции стоял на выезде из города, за шиномонтажом. Собеседование проводили в бытовке с гудящим кондиционером, и начальник смены, Рустам, долго листал моё резюме, слюнявя палец.
– Диспетчер, график два через два, ночные тоже, – сказал он. – Зарплата на треть меньше, чем у вас была. Не смущает?
– Не смущает, – сказала я.
– У нас фуры в четыре утра приходят. Водители ругаются, накладные путают, кладовщики спят.
– Я раньше в пять вставала. Буду в три.
Рустам хмыкнул, записал что-то на полях и пообещал позвонить в пятницу. Я уже знала, как звучит «позвоним», но в этот раз он хотя бы посмотрел мне в глаза.
Дина ждала меня в кафе у остановки, через дорогу. Сидела над капучино и гоняла ложечкой пенку, пока та вся не растаяла.
– Ты не думай, я эту Турцию не просила, – сказала она вместо «здравствуй». – Я Стасу говорила: неудобно, у Лары работы нет.
– А он?
– А он месяц матери ныл, что выгорел. Каждый вечер звонил и ныл. Ну она и сняла.
– Откуда сняла, Дин? Они от пенсии до пенсии.
Дина подняла на меня глаза и сразу опустила.
– Со вклада. У Зои Петровны вклад в банке, на её имя. Она при мне Стасу сказала, на кухне, я слово в слово помню. «Это Ларискины. Она мне каждый месяц на жизнь шлёт, а я не трачу, я вам коплю. Она и не заметит, ей не жалко».
Мои пятнадцать тысяч, каждое пятое число, с тех пор как отец ушёл с завода. Автоплатёж я тогда сама назвала «Маме на жизнь», чтобы не забыть.
Я не забывала ни разу. Даже в апреле, когда уже считала гречку по пакетам, пятого числа перевод ушёл как всегда.
– Ты только Стасу не говори, что это от меня, – сказала Дина. – Он меня съест.
– А мне ты это зачем рассказываешь?
– Потому что она и с нами так же. – Дина отодвинула чашку. – Мы за эту Турцию теперь ей всю жизнь должны. Она уже распределила, кто ей в августе картошку копает и кто в сентябре окна моет.
– Значит, «другие деньги», – сказала я.
– Какие другие?
– Мама так сказала. Это, говорит, другие деньги, Стасику давно откладывали.
Дина фыркнула и тут же прикрыла рот ладонью, будто за соседним столиком сидела свекровь.
– Слушай, – она вдруг оживилась. – А займи у Стаса. Ему в марте премию дали, хорошую. Он машину поменял, теперь её на мойку возит, как ребёнка в садик. Я ему скажу, он не откажет. Он тебя с детства побаивается.

Займи у Стаса. Наверное, это было бы правильно: деньги у брата есть, и деньги эти, если по-честному, отчасти мои. Только я ни разу в жизни у младшего брата ничего не просила. Я ему в первом классе шнурки завязывала, а потом решала задачки за него, пока родители были на смене. Просить у него теперь, чтобы он снисходительно перевёл и весь год рассказывал маме, как выручил сестру, я бы не смогла.
– Нет, – сказала я. – У Стаса не буду.
– Почему? Гордость, что ли?
– Она, – сказала я.
Я достала телефон и открыла приложение банка. «Маме на жизнь», ближайший платёж пятого июня. Я нажала «Отключить». Приложение переспросило, точно ли я хочу отменить регулярный перевод. Я хотела.
– Ты что сделала? – спросила Дина, вытянув шею.
– То, что надо было сделать давно.
– Она же сразу заметит.
– Мама сказала, что я не замечаю. Посмотрим, кто из нас заметит первой.
Дина допила остывший кофе одним глотком и посмотрела на меня так, словно я при ней разбила мамину вазу и не стала собирать осколки.
Пятого июня в половине десятого утра позвонила мама.
– Лара, перевода нет. У тебя с банком что-то?
– С банком всё в порядке, мам.
– Ну и ладно, разберёшься, – мама не стала переспрашивать, и я слышала, что она уже думает о другом. – В субботу у отца юбилей, Тамара Ильинична с мужем придут. Торт с тебя, «Наполеон», отец другой не ест. И про Ессентуки ты отцу обещала, не забудь.
– Не забуду, – сказала я.
***
В пятницу позвонил Рустам и сказал, что ждёт меня во вторник, в ночную смену. Я поблагодарила и до полуночи пекла «Наполеон». Коржи раскатывала скалкой, которую когда-то брала у мамы и так и не вернула.
Стол накрыли в большой комнате, раздвинув его на всю длину. Тамара Ильинична, соседка с третьего этажа, пришла с мужем и с банкой маринованных опят. Стас с Диной опоздали на сорок минут, и мама встретила их в прихожей так, будто они вернулись из армии.
Отец сидел во главе стола в новой рубашке, которую я купила ему ещё в феврале, когда была при зарплате. Воротник был великоват, и отец то и дело его поправлял.
– За Бориса Ильича! – Тамара Ильинична поднялась с рюмкой. – Семьдесят пять – это не шутки!
Выпили. Стас тут же достал телефон.
– Смотрите, где мы будем, – он развернул экран к соседке. – Пятёрка. Бассейн с морской водой, горки. Мама подарила.
– Ой, красота какая, – Тамара Ильинична передала телефон мужу. – Зоя, а вы-то сами в этом году куда?
– Как всегда, в Ессентуки, – мама положила Стасу на тарелку холодца. – Нам Лара путёвки дарит. Дочка у нас – кремень.
– Повезло вам с детьми, – вздохнула Тамара Ильинична.
– Ой, не говорите, – мама махнула рукой. – Лара, правда, сейчас без работы сидит. Но она справится, она у нас такая. Ей много не надо.
Телефон с бассейном пошёл по кругу и дошёл до Дины. Дина потянулась передать его мне, и мама перехватила её руку.
– Ларе не показывай. Расстроится, она у нас теперь экономит.
Тамара Ильинична засмеялась. Стас тоже.
Я встала и взяла свою рюмку.
– Я тоже хочу сказать. За папу.
– Вот, молодец, – сказала мама и сложила руки на груди.
– Тамара Ильинична, вы сказали, что маме повезло с детьми, – сказала я ровно, как на планёрке. – Стас летит в Турцию на мои деньги. Я шестой год каждый месяц перевожу маме пятнадцать тысяч на жизнь. Мама их не тратит. Она копит Стасу.
За столом стало тихо, только муж Тамары Ильиничны звякнул вилкой о тарелку.
– А в конце апреля, – продолжила я, – когда я второй месяц сидела без работы, я попросила у родителей восемьдесят тысяч в долг. На ипотеку. Мне сказали, что денег нет, живут от пенсии до пенсии.
– Ты чего несёшь? – Стас выдернул у Дины телефон и положил экраном вниз. – При людях?
– А ты при людях бассейн показывал, – сказала я.
– Лара, сядь, – сказала мама тихо. Таким голосом она в детстве говорила «дома поговорим».
– Сейчас сяду, мам. Ещё две вещи. Переводов больше не будет, я их отключила. – Я повернулась к отцу. – А Ессентуки, папа, я не доплачу. Срок в среду. Прости.
Отец не сказал ничего. Положил вилку рядом с тарелкой, ровно, зубцами вверх, и стал на неё смотреть, как будто в ней был ответ.
Муж Тамары Ильиничны закашлялся и потянулся за опятами. Дина смотрела в салат и не поднимала головы.
– В его день! – Мама поднялась, и стул под ней скрипнул. – Отца-то за что? Пожалей отца!
– Я шесть лет жалела, мама. Всех, кроме себя.
– Из-за денег, – сказал Стас и покачал головой. – Родную мать перед соседями. Из-за денег.
– Из-за денег, Стас, – сказала я. – Ты прав. Из-за моих.
Я поставила рюмку, так и не отпив, достала из сумки коробку с часами и положила перед отцом.
– С днём рождения, пап. Торт на кухне.
В прихожей я долго не могла попасть ногой в туфлю. Никто не вышел меня проводить, только из комнаты донёсся голос Стаса: «Ну и цирк, конечно».
Во вторник я вышла в ночную смену. Рустам показал мне пульт, журнал приёмки и старый чайник на подоконнике, сказал, что водители с Липецкой трассы всегда врут про время, и ушёл спать в соседнюю бытовку. К четырём утра я знала по голосу трёх водителей, а к шести поймала первую путаницу в накладных – сорок ящиков кефира числились как ряженка.
– Нормально, – сказал Рустам, глядя в журнал. – Оставайтесь.
В среду, в шесть вечера, когда я собиралась на вторую смену, позвонила Ульяна.
– Лариса Борисовна, доплаты по Ессентукам нет. В полночь бронь аннулируется. Предоплату по условиям не вернут, я обязана вас предупредить.
– Я знаю, Ульяна. Спасибо.
– И Зоя Петровна мне сегодня три раза звонила. Просила вас уговорить.
– Не уговаривайте.
Мама звонила и мне. Шесть раз за вечер. Я не брала, а в половине девятого ушла на склад, и телефон до утра пролежал в шкафчике.
Утром, в пустом автобусе, я прочитала письмо из агентства: бронь аннулирована. Я убрала телефон в карман и смотрела в окно, где по проспекту в два ряда шли поливальные машины. Я ехала домой со смены, на которую сама устроилась, с усталыми ногами и пустой головой. Деньги на моей карте впервые лежали просто так, ни на кого не расписанные заранее.
Двадцатого Стас выложил фотографию из аэропорта: он и Дина с бокалами, подпись «Заслужили». Мама поставила под ней сердечко. Меня Стас в отметки не добавил.
***
Отец пришёл в начале августа, в субботу, когда я отсыпалась после ночной. С отвёрткой и с маленькой коробкой новых шурупов.
– Петля у тебя болтается, потому что шурупы короткие, – сказал он с порога. – Я в хозяйственном спросил.
Полчаса он возился с дверцей, а я варила кофе и ждала. Когда дверца перестала качаться, отец вымыл руки, сел за стол и положил передо мной конверт.
– Это тебе. На два платежа.
– Пап.
– Не в долг, – сказал он. – Мать велела отнести. Со вклада сняла, с того самого.
– А сама почему не пришла?
– Не умеет она, Лара. Сказать не умеет. Сказала: неси, пока не передумала. – Отец разгладил конверт ладонью. – Мы с ней неправильно жили. Кто громче жаловался, тому и несли. А ты не жаловалась. Мы и решили, что тебе не надо.
За всю жизнь он ни разу ничего мне не предложил сам. Даже не спрашивал, хватает ли.
– Я возьму, – сказала я. – Но верну. К Новому году.
– Не надо возвращать.
– Надо, папа. Теперь всё будем обговаривать заранее. Кто кому, сколько и зачем.
Отец кивнул, как будто расписался, и спрятал отвёртку в нагрудный карман.
Июль он просидел на даче. Мне он об этом не рассказывал, рассказала Дина.
В сентябре я заехала к родителям после смены. На холодильнике появился новый магнит, крупнее всех, с верблюдом и надписью «Turkey» блёстками. Его Стас привёз маме из Белека. Про деньги брат так ни разу и не заговорил, а Тамаре Ильиничне объяснил, что у сестры после сокращения нервы.
Под верблюдом висел тетрадный листок в клетку, исписанный маминым круглым учительским почерком: «Октябрь – Кисловодск, сами, с пенсии. Стасу – до весны ничего. Ларе – долг к Новому году, если сама захочет».
– Это мы с отцом теперь так, – сказала мама, не оборачиваясь от плиты. – Всё заранее пишем. Путёвку я сама купила. Ульяне велела твою почту из карточки убрать.
Извиняться она не стала. Обнимать тоже, только подвинула ко мне тарелку с пирожками.
В декабре Стас собирается просить у родителей на первый взнос за квартиру, Дина проговорилась. Что напишет мама на своём листке, я не знаю.
Может, я тогда и перегнула, при Тамаре Ильиничне.
Верблюд висит выше всех, на самом видном месте. А листок с расходами мама прижала к дверце моим ессентукским магнитом.


















