— И бесплатно! — заметила её подруга.
Сын стоял в дверях и молчал, пока невестка вертела мою морковь перед гостями.
Я только зашла. В одной руке пакет с кабачками, в другой сумка потяжелее, с картошкой и свёклой. Руки грязные, на ручках сумок земля, я её с утра не до конца стёрла, спешила. На кухне у них пахло кофе и чем-то сладким, две женщины сидели за столом, нарядные, с чашками.
— Вот, Галина Петровна расстаралась, — сказала Мария и подняла один кабачок повыше, будто взвешивала. — Смотрите, какие. Полена прямо, а не кабачки. Хоть печку топи.
Женщины засмеялись. Негромко, вежливо. Но засмеялись.
— А морковь-то, морковь, — Мария покрутила корнеплод в пальцах. — Кривенькая. Ну с дачи, что с неё взять.
— Зато бесплатно, — повторила та, вторая, в синей кофте. — Нам бы такую свекровь.
Я стояла и держала сумки. Опустить их было некуда, всё место на кухне занято их красивой жизнью.
— Мам, ты не обижайся, — сказал Костя из дверей. — Маша шутит.
Шутит. Я кивнула. Поставила сумки прямо на пол, у порога, чтобы не пачкать им плитку. Мария тем временем отложила морковь в сторону, на край стола, отдельно. Как брак. Как то, что потом выкинут.
— Я поеду, — сказала я.
— Чай хоть попей, — бросил сын, не двигаясь.
— Нет. Дела.
Я собрала пустые пакеты с прошлой недели, те, что лежали свёрнутые на подоконнике. Молча. Впервые за много лет я не стала объяснять, почему кабачки крупные. Что крупные это к концу августа нормально, что я их не рву мелкими специально для красоты, что у меня огород, а не магазин. Раньше объясняла. В этот раз нет.
Дверь закрыла тихо.
В машине я сидела минуту, не заводя. Старенькая моя «четвёрка», ей больше лет, чем их браку. Посмотрела на свои руки на руле. Земля под ногтями, та самая, от их моркови.
Я агроном. Сорок лет в совхозе, потом в хозяйстве под городом. Я знаю про овощи больше, чем эти две девочки в кофтах узнают за всю жизнь. И мне сказали, что мои кабачки как полена.
Мне не моркови жалко. Пусть бы выкинули всю, я новую вырастила бы. Мне стало обидно другое. Что я встаю в шесть, пропалываю грядки, таскаю лейки, а потом в пятницу загружаю багажник и еду через весь город, трачу бензин, а это, между прочим, не копейки сейчас. И всё это у них называется бесплатно. Будто оно само выросло и само приехало.
Я завела машину.
Дома посчитала. Я человек такой, мне проще, когда цифры. Взяла листок. Бензин туда-обратно, по пробкам, почти час в один конец. Умножила на четыре пятницы в месяц. Прибавила то, что у меня на участок уходит на семена, на удобрения, на плёнку. Получилось, что мой бесплатный пакет каждую неделю обходится мне в сумму, на которую в магазине можно купить овощей больше, чем я привожу.
Я сидела и смотрела на этот листок.
Бесплатно, значит.
На другой день приехала на дачу. У меня там всё скромно, шесть соток, старый домик, погреб, который ещё отец копал. Теплица небольшая, не арктическая станция, обычная. Но урожай в этот год удался. Кабачки, да, крупные. Морковь, свёкла, картошка, тыквы две лежат, как поросята. Лук заплетённый висит.
Соседка Лидия через забор меня увидела.
— Галь, ты чего смурная?
— Да так.
— С детьми?
Я махнула рукой. Но Лида въедливая, она меня тридцать лет знает.
— Опять возила им всё задаром?
— Возила.
— И как встретили?
Я рассказала. Про полена, про смех, про отложенную морковь. Лида слушала, потом сплюнула в сторону.
— А ты всё возишь. Галь, ты меня извини, но дура ты. У меня соседи с той улицы третий день спрашивают, где взять картошки нормальной, не магазинной. А ты своё молодым в рот суёшь, а они нос воротят.
— Так это ж сын.
— Сын, — передразнила она. — Сын молчал, ты сама говорила. Молчал он. Вот тебе и сын.
Я ничего не ответила. Пошла в погреб. Там у меня всё по полкам, я порядок люблю. Картошка в ящиках, свёкла в песке, кабачки в углу, тыквы. И отдельный ящик, который я всегда держала для молодых. Костин ящик, я его про себя так называла. Самое ровное туда откладывала.
Стояла и смотрела на этот ящик.
Лида не отстала. Через два дня пришла с двумя женщинами.
— Вот, Галя, знакомься. Это Нина с Берёзовой, это Тамара Ивановна. Им овощей надо.
— Мне бы картошечки ведро, — сказала Нина. — И кабачков, если есть. Я икру кручу.
— Есть кабачки, — сказала я. — Крупные.
— Так мне и надо крупные, на икру-то. Чего их мелкие тереть, мучиться.
Вот тебе и полена.
Я продала им картошку и кабачки. Назвала цену, какую Лида подсказала, обычную, по-соседски, не дорого и не даром. Женщины взяли, расплатились, благодарили. Тамара Ивановна кабачок подняла, прямо как Мария тогда.
— Красота какая. Крепкий. У меня свои в этом году не уродились.
— Сортовой, — сказала я. — Я его специально подбирала.
— Оно и видно. Рука мастера.
Я взяла деньги и ушла в дом. Села за стол. Передо мной лежали несколько купюр. Немного, но это были первые деньги за мой труд за много лет. И знаете, они не жгли руки. Они грели.
Дальше пошло само. Лида разнесла по улицам, что у бывшего агронома можно брать хорошее. Заказы были небольшие, бытовые. Кому ведро картошки, кому пучок морковки, кому тыкву на кашу внукам. Никаких грузовиков, никаких закупщиков. Просто люди с района, которым нужны нормальные овощи.
Я завела тетрадку. Записывала, кто что взял. Привычка агронома, учёт.
Деньги не тратила на глупости. Купила новый шланг, старый тёк. Потом взяла мешок хорошего грунта под рассаду на следующий год. Потом отложила на ремонт крышки погреба, она совсем прохудилась. Всё в дело, всё в землю обратно.
Про сына я не думала специально. Но иногда ловила себя. Сентябрь шёл, а они не звонили. Раньше в пятницу Костя скидывал смску: «Мам, приедешь?» А тут тишина. Привыкли, что я сама приеду. Ждали.
Я не приехала. Ни в ту пятницу, ни в следующую.
Позвонила Мария. Голос ласковый стал, непривычно.
— Галина Петровна, здравствуйте. Вы к нам что-то давно не заезжали.
— Дела, Маш.
— А мы уж заждались. У нас картошка кончается. И эти ваши, кабачки. Я икру хотела на зиму покрутить.
Икру. Из полена, значит.
— Так приезжайте сами, — сказала я спокойно. — Я на даче.
Пауза в трубке.
— Ой, да нам неудобно, Костя после смены, устаёт. Может, вы завезёте, как обычно?
— Как обычно уже не получится, Маш.
— Почему?
— Приезжайте, покажу.
Она помолчала и согласилась. В субботу, сказала, приедем.
Я положила трубку и пошла в погреб. Постояла у ящиков. Картошки оставалось немного, себе на зиму и на последние заказы. Свёклы чуть. А тот угол, где раньше лежали кабачки для молодых, был пустой. Совсем. Чистые доски, и на них ничего. Я смела туда ладонью пыль и земельную крошку. Пусто.
И Костин ящик пустой. Я его не наполнила в этот год.
Приехали в субботу. Костя за рулём, Мария рядом, с пустыми сумками, большими, клетчатыми. Привычно так, по-хозяйски вышли.
— Мам, привет, — Костя чмокнул в щёку. — Мы за овощами.
— Проходите в погреб, — сказала я.
Спустились. Мария сразу к углу, где всегда кабачки.
— А где? — она обернулась. — Тут же наши овощи лежали.
Наши.
— Нет тут ничего, — сказала я. — Продала.
Она моргнула.
— Как продала? Кому?
— Соседям. По району. Люди берут, им нужно.
— Так это же… это наше.
— Это моё, Маш, — сказала я тихо. — Я вырастила, я и решаю.
Костя стоял в стороне, молчал. Как тогда, в дверях кухни. У него это хорошо получается, молчать.
— Но вы же всегда нам привозили, — Мария растерялась. — Бесплатно.
— Привозила. Теперь продаю. Хотите, запишу вас в очередь. Как всех. Картошка вот есть немного, и свёкла. Цену скажу.
— Вы с нас денег возьмёте? — она даже засмеялась, нервно. — С родных?
— А вы мои кабачки гостям как полена показывали, — сказала я. — При подругах. И бесплатно, говорили. Помните?
Мария покраснела. Рот открыла, закрыла.
Костя наконец подал голос.
— Мам, ну зачем ты так. Из-за какой-то шутки.
— А ты стоял и молчал, Костя, — повернулась я к нему. — Я мать твоя. Привезла. А меня при чужих людях с землёй смешали. Ты рядом был. И что ты сделал?
Он опустил глаза.
— Я думал, ты не обиделась.
— Я не обиделась, сынок. Я поняла.
— Что поняла?
— Что вы думали, будто это само. Будто овощи на вашей кухне с неба падают. А это я. В шесть встаю. Полю. Бензин жгу через весь город. Я вам не поставщик, Костя. Я мать. Я это дарила. А подарок нельзя при гостях хламом называть.
В погребе было тихо. Пахло землёй и сыростью. Капала вода с прохудившейся крышки, той самой, на которую я ещё деньги откладывала.
— Ну и что теперь, — буркнула Мария. — Нам в магазине покупать?
— Как все, — пожала я плечами. — В магазине. Или у меня. По цене. Выбирайте.

Они уехали с пустыми сумками. Мария всю дорогу, наверное, молчала, обиделась. А я осталась.
Вечером села на крыльце. Лида зашла.
— Ну что, были твои?
— Были.
— И как?
— Никак. Уехали ни с чем.
Лида хмыкнула, села рядом.
— Жалеешь?
Я подумала.
— Нет. Знаешь, я ведь не из вредности. Я им и сейчас привезу, если попросят по-человечески. И денег не возьму, если надо будет, если трудно им. Я ж мать. Но не так, чтобы по пятницам, как по графику, а они даже спасибо забыли.
— Правильно, — сказала Лида. — Пусть поймут цену.
— Да я не про цену, — сказала я. — Я про то, что любовь нельзя считать бесконечной. Она не кабачок, заново не вырастет, если всю обсмеять.
Мы посидели молча. Солнце садилось за теплицу.
Костя позвонил через неделю. Один, без Марии.
— Мам. Ты это. Прости меня. Я правда стоял как дурак тогда. Надо было её осадить.
— Надо было, — согласилась я.
— Мы приедем в субботу? Просто так. Без сумок. Чаю попить.
Я помолчала.
— Приезжайте. Только, Кость.
— Что?
— Картошки всё-таки возьмите. Я вам отложила. Бесплатно.
Он засмеялся, чуть хрипло.
— А кабачки?
— А кабачки кончились, — сказала я. — Все на икру ушли. Полена-то мои нарасхват.
Он замолчал в трубке. И я поняла, что дошло.
Я положила телефон и пошла в погреб. Постояла у пустого угла. Завтра надо грунт закупленный разложить, рассаду на будущий год думать. А Костин ящик я, может, снова наполню. Если по-доброму попросит. Если спасибо скажет.
Это ведь не про кабачки было. Никогда не про кабачки.


















